Tags: торин

interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 50. Теория голимства. Конец

Гортаур. Теория голимства
Голимство не является порождением ролевых игр, оно берёт своё начало задолго до их появления. Но именно в RPG это течение получило широчайшее распостранение. Рассматривая данную тему, необходимо, прежде всего, ответить на вопросы - кто же такие голимцы, можно ли ими стать или излечиться от этой болезни? К сожалению должен здесь отметить, что многие голимцы по большому счёту бывшие романтики. Но романтики не в положительном смысле этого слова, а примитивные существа, не способные не только встать на защиту женщин и детей, но даже найти в себе мужество и защитить свои убеждения, о которых они кричат на каждом углу. Это жалкие люди затеряные в современных городах, теряющие представление об окружающем мире. В своих мечтах они видят себя благородными рыцарями, бесстрашными войнами, прекрасными принцесcами. Они отвергают окружающий мир, обвиняя его в жестокости, и оплакивают свои мечты. Безумцы, некоторые из них считают, что рождённые в далёких таинственных мирах, где миром правят законы магии, и где добро сошлось в бесконечной битве со злом, они в результате ужасной ошибки оказались в "этом" времени. Молодые люди делают себе деревянные мечи, плащи (почему- то плащи стали чуть ли не обязательным атрибутом) и едут в лес, где для них за деньги такие же несчастные устраивают игры. Там всеобщими усилиями моделируется определённый мир, где (в инкубационных условиях) подростки погружаются в столь желанную для них среду обитания. Здесь можно возразить, что молодёжь нельзя осуждать за воспитание в себе тех черт личности, которые в наши дни встречаются всё реже и реже. Но не будем забывать, что чиловек взявший в руки импровизированное оружие, не всегда отдаёт себе отчёт в том, что мало просто взять в руки палку. Необходимо также уметь с ней обращаться. И кроме всего прочего бой подразумевает не только то, что вы будете размахивать импровизированным мечом, но и то, что вас могут больно ударить. Как показали многочисленные эксперименты проводимые нашей командой, большинство людей не готовы получать травмы во время боя. Для них это превращается в откровение непосредственно в тот момент, когда на какую- либо часть их тела опускается орудие боя. Они забывают, что во времена, когда людской дух закаляется в бесчисленных войнах, когда закон слаб и людям самим приходится защищать свою жизнь и честь (а именно это происходит в воображаемых ими мирах) стрела выпущенная из темноты не снимет какое-то количество хитов, а убьёт. Первая битва может стать последней, и после топора опустившегшося на голову не будет ничего.Те, кто выдают желаемое за действительное придавая значение лишь создаваемой видимости- были, есть и останутся голимцами. В самом начале я назвал голимство болезнью. Я не ошибся. Как и любой болезнью голимством можно заразиться. У людей впервые пришедших в RPG и попавших в окружение голимцев, получают развитие трусость, зависть, неискренность, фальшь. Но как от всякой болезни от голимства можно также излечится. Для этого необходим метод шоковой терапии, мерзавцев следует погружать в реальный мир, как в холодную воду, чтобы у них раз и навсегда пропало желание отгораживаться от действительности туманной пеленой своих фантазий, и не оставалось свободного времени на прочую ерунду.

выдержка из «Теории ненависти»:
«…Следовательно, отсюда и далее, я предлагаю заменить слово “гопник”, как скомпрометировавшее себя ассоциациями с маргинальной средой, на слово “хулиган” (hooligan), использующееся в околофутбольной среде.
Чем хулиган отличается от прочих людей? Он несет в себе изначально негативный заряд. Это заряд на разрушение, на драку, на конфликт. Он действует в системе, но против нее, не являясь ее составляющей. Для окружающих его “винтиков” системы хулиган – угроза реальная и близкая. Поэтому взгляды, обращенные на него могут быть презрительные, непонимающие, чаще всего возмущенные, но все они едины в одном – в каждом взгляде больше всего страха. И очень редко в этих взглядах понимание. Но именно это, одно на сто, понимание оправдывает идею. У кого-то еще открываются глаза на истинное положение вещей. Человек вырывается из системы и смотрит со стороны на себя. И то, что он увидит, никогда его не устроит. Пусть у этого человека не хватит силы, желания, смелости пойти против, он уже никогда не будет тем слепым бараном, которого ведут на бойню, а он даже не подозревает, что он не совсем тот “венец творения”, каковым почитает себя.
И разве не хулиганами в системе РИ является команда “Моргиль”? Видя эти бессмысленные лица ролевиков, этаких “ушедших от системы”, разве не очевидно, что они променяли одну систему на другую? И чем меньше “винтик”, тем меньше его значимость для системы, и тем меньше ненависти он вызывает. А вот те престарелые функционеры от РИ, почитающие себя, куда там винтику, по меньшей мере несущей конструкцией. Разве не вызывают они желания переебать по этой “несущей”? Обрушить к такой-то матери эту хлипкую, покосившуюся конструкцию?...
К чему это? Да, нет отыгрыша, просто потому, что он на хуй не нужен. Потому что мы здесь не для этого. Мы пришли к вам сломать вашу хлипкую систему. Порвать на британский флаг ваш мирок. Открыть вам глаза на то, в каком дерьме вы плаваете. Заставить вас почувствовать этот запах дерьма и тления, которое вы жрете ложками и радуетесь этому со счастливыми улыбками идиотов…»

http://www.mi.ru/~fvideo/guest/vo_loki.html
Локи / Раэн Танасульский, СПб
Записки блудного бога
Игра «Волки Одина»-98
Грибанести (Грибные ельфы из СПб) активно грузили всех и вся, причем на любую тему, и едва не организовали орден иезуитов за 500 лет до. Причем Джонни выдавал себя за странствующего проповедника и лишь позднейшее расследование установило, что он – злостный язычник, а рясу не то украл, не то нашел на дороге…

http://forums.goldenforests.ru/index.php?s=38a8258855427043dd9546767e30ad55&showtopic=99059&pid=245542&st=0&#entry245542
Что касается общего качества питерских игр, то оно после 2000 года, напротив, по-моему, существенно поднялось. Поскольку памятен мне 1997 год, когда 80% игр было провалено и сорвано - многие по причине как раз помянутых тут грибных и моргилей, а еще больше из-за хреновой организации и полной творческой импотенции мастерского состава (второе – гораздо важнее). После же 2000 года, напротив, качество игр под Питером, на мой взгляд, становилось лучше (во многом благодаря общению с иногородними коллегами и Интернету), пока не подошла очередная планка, за которую м.б. только качественный скачок, если говорить об общем фоне.
То, что стало меньше игр с паровыми катками и толпами бронемишек, так это, по-моему, свидетельствует об улучшении качества, а не наоборот.
Волки Одина -- совсем отдельный проект, изначально не на ролевой Питер ориентированный (могу сказать, как делавший ВО-1 и ВО-2).
На ВО-2 "грибных" и закопали в землю (а это 2001 год), так что с тех пор никакого влияния они на ролевую жизнь Питера не оказывают. "Моргиль" закончился в 2002 году.

Ульф-лесоруб:
Другой, очень свежий пример - это "грибные" на Волках Одина-2. На этот раз "грибники" прижились на самом краю полигона, в Дублине, в команде, собранной из разных городов. Команда была собрана из разных городов (Москва, Саратов, Волгоград, Казань) и бОльшую часть ее составляли девчонки. Я не очень точно знаю подробности, так что непосредственные участники могут, наверное, меня исправить, но тем не менее было примерно следующее - "грибные" напились и стали дебоширить. Сплоченный отпор им дать не смогли (двоих казанских парней девчонки, например, просто не выпустили из палатки). Они всю ночь дебоширили, приставали к девчонкам, разгромили натуральным образом кабак. Кончилось все тем, что кто-то из них достал привезенный с собою АКМ и пошел им махать ( настоящий или нет - не ясно, но когда перед твоим носом размахивают калашом - тут как-то особо не задумываешься). Когда эту информацию донесли до "базы" мастеров в 5 км "пересеченки", оттуда были отправлена группа захвата в составе Гвая, Лысенького, кажется Ральфа и еще кого-то. Ребяток встретили "на тропе", погладили по головкам, ствол отобрали (пообещав, если будут возникать, сдать в ментовку)... связали и, дождавшись когда те протрезвеют отправили восвояси с полигона вместе с их дамами, истерически рыдавшими... Вообще для "Грибных эльфов" характерно ходить всегда на грани закона: в основном берут кого-нибудь на "слабо" и издеваются, так сказать, "с согласия жертвы".

VasilisK
А мелкая гопота давно получила название "пригрибненные" и как раз она и шалила больше остальных. И весьма немалая часть "славы" как раз от них идет..

Да, такие люди были. Ездили на игры. Сначала играли, потом по неизвестной мне причине начали гопничать... Да, многие из питерцев (да и москвичей тоже - вспомнить хотя бы сорванный "Видесс") с ними сталкивались в конце 90-ых. Кто-то огребал... Но на самом деле, все рассказы о Грибных во-первых надо делить на 10 (у страха глаза велики), а во-вторых учитывать то, что самих Грибных никогда не было больше 10 человек и весьма немалая часть их "подвигов" приходилось на т.н. "пригрибненных", которые примазывались к "жутким гопникам" и пользовались своей безнаказанностью. А затем, чаще всего исчезали из РИ, забив на оные болт. При этом, я прекрасно знаю, что тот же Джонни - отличный мастер настолок и вроде как пишет книги (возможно, указанное в первом посте - его творение), что тот же Строри (питерский) является автором той самой известной песней "Доброе утро, Вьетнам", что с подавляющем кол-вом из них можно совершенно нормально общаться тет-а-тет, что они если хотят - могут прекрасно играть на играх (чему не раз сам был свидетелем).. Разумеется это никак не касается МакЛауда, коего Грибные сами выгнали из команды (насколько я знаю - единичный случай). Ну а всяческие побои и глум самих Грибных немало связаны с тем же, чем сейчас занимается "Золотая ботва" - попытке "посанитарить" на РИ, объяснить "толчкам" что они неправы.

http://mushroomelves.com/forum/viewtopic.php?f=15&t=204.
Выскажетесь по игре Волки Одина 2

Джонни
Разьясняем с огромным удовольствием.
Цитата:
Был у нас в те годы муляж АК-47, грабительским налетом отнятый у покупателя возле одного из питерских оружейных магазинов. Вот с этим-то муляжом мы и приехали на полигон: вечером третьего дня игры, в составе четырех человек. Под вечер дело было. Трудно сказать, как прошла ночь - синева стояла жуткая, так как все это время только и делали, что глушили спирт из пятилитровой канистры. Ну и, походу, перебрали чутка - не уследили за ситуацией.
Какие-то люди (про ихние подвиги, на всякий случай скажу, мы по большей части из интернета узнали - плохо запомнилась вся эта хуйня) устроили на нас засаду на тропе, подбили одному из наших губу и отжали в свою пользу нашу АК-47 ММГ (как говорится, такая ее судьба: легко пришло - легко ушло). Ничего плохого сказать об этих людях не могу, так, во первых – хуй знает, кто это были (точно известен один только Гвай, мы с ним про это беседовали в позапрошлом году, когда они полигон в Яппиля приезжали смотреть), а во вторых - они, вроде бы, не сами это придумали.
Науськал их (это, правда, по нашему мнению) некто, кого мы зовем Плоскомордый (как его настоящее имя - не ведаю). Ну так он свое уже получил. Хотя ждать этого счастливого момента пришлось едва ли не пять лет. Грешили мы еще одно время на Брайна, так как он, вроде, перед самой темой ошивался возле нас и все твердил: дескать, ща придет Гвай и тогда ого-го! Вот мы и подумали что он, сука, нам расправою угрожает! Не скрою, искали его потом. Но Брайн тогда как раз в Москву переехал, а по прошествии лет нам в голову вот какая мысль пришла: а что, если он не угрожал вовсе, а предупреждал? Короче, тут мы в сомнении.
Было, вроде, еще вот что: сразу после Гвая подвалили какие-то московские пидоры, гнули пальцы, угрожали расправою и мусорней. Обвиняли нас в кражах и еще какой-то мерзости, много кричали, но дать пизды почему-то не решились - хотя возможность к этому них на то время была. Вместо этого они дали пизды Юре Орку - человеку, имеющего весьма мало отношения к нашему коллективу (это, скорее, коллектив Берри) и которому вздумалось начать заступаться за нас. Впрочем, На Юру постоянно все нападают, так как он очень маленький и очень наглый. Ему не привыкать. Те же самые долбоебы требовали назвать наши фамилии, и не успокоились, пока им не надиктовали полстраницы какой-то невнятной хуеты.
По большой силе на том все и кончилось: плюс губа, минус ММГ, и вот такая картинка (приведена ниже как весьма недурное, и вполне оцененное нами произведение контрпропаганды). Все остальное - вой долбоебов и слухи, распускаемые людьми, не имеющими непосредственного отношения к этому делу. В смысле общей оценки скажу вот что (цитирую ответ на вопрос, заданный в этом же форуме):
Цитата:
Грамотно подъебнули, мистер bernh: были у нас неудачные акции, и не только эта. Были, я бы cказал, и более неудачные. Потому что хуй его знает, как при активном образе жизни обойтись без таких вот "неудачных акций". Главное - какой будет "общий счет", а он пока что в нашу пользу: примерно 150:10....

Storm
Там ,надо сказать, мастера поступили хитро - подписали Гвая за бабло как мастера по безопасности, а он , в свою очередь заранее забухал и перезнакомился с нужными людми, так , что все это неудивительно.
В принципе там и шума особенного не было : Грибные "попросили помочь" с рюкзаками пару ролевиков по пути, кинули бутыль с бензином москвичам в костер и окантропупили жердью занавесочника, который проиграл в шишечки и не захотел примерить чулки.

О. Королева
Эти чулки я специально для этого и привезла. Еще припоминаю, что ночью накануне, когда мы бухали, я познакомилась с прикольнейшей девчонкой из Ястребов по имени Аня (если я ничего не путаю). И мы сначала поссорились, хотели друг другу пачек накидать, а потом неожиданно помирились и решили пошутить. Для этой цели мы взяли моток скотча и пошли искать ролевичек. Нашли двух толстенных дур, да и примотали их друг к дружке, спина к спине! Получился жирнющий и визжащий гусенечный кокон. По-моему, отличная шутка!

http://kohort.narod.ru/tusovka.html
Тусовка как образ жизни.
Человек по природе своей социален, он не может существовать без общества себе подобных. Когда молодой человек, прочитавши Толкина начинает искать себе подобных, у него по большому счёту один путь - он попадает в чью-то компанию. Это может быть какая-либо общая тусовка, например «Чёрная речка» или локальная компания. Первоначально он испытывает эйфорию - как же он нашёл братьев по разуму, которые его понимают, испытывают схожие потребности и мечтают о том же что и он. Наш новичок с головой погружается в этот «волшебный» мир, стремясь утвердится в данной социальной среде, стать похожим на своих новых друзей. Он впитывает в себя принятый в данной среде образ мысли, образ поведения, жаргон. Но проходит время, и в один момент он делает для себя открытие, что это вовсе не то что он искал или к чему стремился: сказки нет - есть только жизнь. Он разочаровывается в своих прежних идеалах, происходит изменение смысла его бытия, он ищет в жизни новые ориентиры. Что может предложить ему тусовка? Быть таким же как они, смотреть в рот признанным лидерам, осуждать тех кто не с ними, строить воздушные замки, вовлекая в эту тусовку всё новых и новых людей... Здесь происходит выбор: либо человек уходит из этой тусовки и возвращается к прежнему кругу общения, в другую социальную среду, либо он остаётся в этой тусовке ещё надолго, внутренне понимая бессмысленность такого времяпрепровождения, но старательно заглушая в себе это, и говоря другим - смотри, это так здорово, присоединяйся к нам, будь таким же как мы. Ещё один возможный вариант - он находит другие приоритеты в своей деятельности: уходит в малую группу, обособленную от большой тусовки. Это уже осознанных выбор, он осознаёт на что идёт и чётко представляет своё место в этой группе. Если же он сразу оказывается в малой группе - допустим, его привёл друг, у него практически тоже нет свободы выбора. Он ограничен в понимании той среды в которую он попал. Он подчиняется лидеру группы не понимая что он здесь делает. Но рано или поздно этот человек соприкоснётся с большой тусовкой - и она либо втянет его, либо оттолкнёт, и только тогда, узнав что это за общество он сможет сделать свой осознанный выбор. Все пути ведут к большой тусовке - но что она даёт хорошего? Посмотрите со стороны - возьмём ту же «Чёрную речку». Люди непонятной наружности, с блеском в глазах носятся за друг другом с огоньком в глазах, размахивая деревяшками, орут во весь голос какой-то бред... Это со стороны случайного прохожего. А со стороны участника? Жизненно необходимо приехав на тусовку с кем-нибудь шумно встретится, громко повозмущаться по поводу не привезенной вещи, услышать и передать последние слухи, оценить чей-то новый «ковыряльник», может прямо тут и «поковыряться». Обычные цели для каждого тусовщика, но главное то, что они приезжают туда не по делу, они приезжают туда просто потусоваться. Тусоваться становится образом жизни, важнейшем делом на неделе. Можно убеждать себя в том, что приехал туда по делу, но всё равно это будет лишь прикрытие для желания тусоваться. Тусовщик, как я уже говорил, вливается в толпу, начинает думать также как большинство, и лейтмотив его поведения, его жизненные ценности будут определятся тусовкой, «общественным мнением».
Малая группа выглядит предпочтительнее. У неё есть цель, поставлены задачи, члены группы знают друг друга лучше чем тусовщики, они сплочены чем-то значимым - общей идеей, дружбой, взглядами на жизнь. Если применять это к ролевой игре, то члены малой группы, а в данном случае команды, будут действовать значительно эффективней тусовщиков, они будут подготовлены к игре гораздо лучше - и в плане одежды и в плане боевой подготовки. Тусовщик же приедет на игру общаться с другими такими тусовщивами, он будет рассматривать игру с этой точки зрения. Для него важнее будет общение с себе подобными после игры, обмен впечатлениями и слухами. Игры просто включаются в образ жизни тусовщика как часть образа жизни - они не главное, главное - ПОТУСОВАТЬСЯ!!! Я вовсе не утверждаю, что объединение в команды это панацея от всех бед, команды не лишены своих недостатков. Но по крайней мере ни один человек осознающий себя как личность, со своими взглядами на жизнь и убеждениями, не будет тусовщиком.
Шаграт

часть 49 Видесс https://interes2012.livejournal.com/148644.html
часть 48 Видесс https://interes2012.livejournal.com/148323.html
часть 47 Видесс https://interes2012.livejournal.com/148185.html
часть 46 https://interes2012.livejournal.com/147894.html
часть 45 https://interes2012.livejournal.com/147624.html
часть 44 Елочная https://interes2012.livejournal.com/147297.html
часть 43 Елочная https://interes2012.livejournal.com/147125.html
часть 42 Елочная https://interes2012.livejournal.com/146824.html
часть 41 Цевло https://interes2012.livejournal.com/146672.html
часть 40 Полистовский заповедник https://interes2012.livejournal.com/146245.html
часть 39 Полистовский заповедник https://interes2012.livejournal.com/145938.html
часть 38 Полистовский заповедник https://interes2012.livejournal.com/145770.html
часть 37 https://interes2012.livejournal.com/145624.html
часть 36 Пау-вау https://interes2012.livejournal.com/145382.html
часть 35 Пау-вау https://interes2012.livejournal.com/144897.html
часть 34 ПАу-вау https://interes2012.livejournal.com/144733.html
часть 34 https://interes2012.livejournal.com/144468.html
часть 33 Буддисткий храм https://interes2012.livejournal.com/144237.html
часть 32 https://interes2012.livejournal.com/143904.html
часть 31 https://interes2012.livejournal.com/143786.html
часть 30 https://interes2012.livejournal.com/143511.html
часть 29 Торин https://interes2012.livejournal.com/143299.html
часть 28 Торин https://interes2012.livejournal.com/142994.html
часть 27 Секрет шишек https://interes2012.livejournal.com/142749.html
часть 26 https://interes2012.livejournal.com/142574.html
часть 25 https://interes2012.livejournal.com/142213.html
часть 24 https://interes2012.livejournal.com/141866.html
часть 23 https://interes2012.livejournal.com/141643.html
часть 22 Пидарасы https://interes2012.livejournal.com/141476.html
часть 21 https://interes2012.livejournal.com/141156.html
часть 20 https://interes2012.livejournal.com/140832.html
часть 19 https://interes2012.livejournal.com/140722.html
часть 18 https://interes2012.livejournal.com/140468.html
часть 17 https://interes2012.livejournal.com/140204.html
часть 16 Моргиль https://interes2012.livejournal.com/139961.html
часть 15 https://interes2012.livejournal.com/139544.html
часть 14 https://interes2012.livejournal.com/139274.html
часть 13 https://interes2012.livejournal.com/139199.html
часть 12 Талмуд, Лорифель https://interes2012.livejournal.com/138759.html
часть 11 https://interes2012.livejournal.com/138668.html
часть 10 Кринн https://interes2012.livejournal.com/138273.html
часть 9 https://interes2012.livejournal.com/138129.html
часть 8 https://interes2012.livejournal.com/137797.html
часть 7 https://interes2012.livejournal.com/137603.html
часть 6 https://interes2012.livejournal.com/137302.html
часть 5 https://interes2012.livejournal.com/137051.html
часть 4 https://interes2012.livejournal.com/136838.html
часть 3 Зеркальный https://interes2012.livejournal.com/136269.html
часть 2 https://interes2012.livejournal.com/136186.html
часть 1 https://interes2012.livejournal.com/135703.html
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 49. Видесс, альтернативный взгляд.

Mike Skolsky
Imho, дело не только в гопниках. Дело еще процентов на 50 в панике и истерике. Чего стоило только объявление по рации о тотальном бегстве! По другому назвать я это не могу (рекомендация не ложиться спать и в 4-5 утра уходить на первых электричках).
Отсутствовала объективная передача информации о ситуации. Информация от Айнэ (посредник в Машизе): "начинается разборка в Видессе, просьба питерцам туда не соваться". Через несколько минут: "Все в Видесс, в железе и с топорами!" 8-0
Hа просьбу запросить реальную ситуацию -- хлопание глазами, и сообщение в эфир: "Йезд не идет". Рацию в руки давать отказывается. В конце концов удается добиться подтверждения того, что ситуация серьезна и надо выходить. Ок. Взявши фонарь, аптечку и текстолит выдвигаемся (я с Фродо, как наиболее быстро
собравшиеся, потом остальные) в направлении Видесса. Hавстречу пробегает народ (по-моему -- воронежская команда) с воплями "берите щиты, что топоры выдержат!!!" 8-( ). По дороге встречаем Альдора, с ним доходим до перехода через ex'ручей, встречаем Джулиана с Грэмом, которые заворачивают нас обратно! И как этот согласуется с сообщением по рации о настоятельной необходимости прибегания всех с оружием?
После объявления о сбегании с полигона, опросом команды решено, что Машиз никуда собираться не будет, все будут спокойно ждать утра, поскольку хочется все-таки поиграть. Придя на мастерскую с этой информацией, обнаружил там бардак (а как еще назвать эту неорганизованную, вопящую толпу) и _спокойного Гэса!
О том, что происходило на мастерской ночью _объективной_ информации у меня нет. Есть только рассказы с разных кочек зрения. Возможно я излишне пристрастен, но, imho, больше чем наполовину дело в истерике и паникерстве (массовых).
Mike

Автор: Michael Voskoboinikov Дата: 2000/07/20
Тема: Видесс
Хочешь слышанную в одной из сетей питерскую версию?
>═ Hачало gr ══
А вообще был именно кровавый погром. Просто были всех подряд, громили лагеря, жгли палатки.
>════ Конец gr ════
Michael

И вот еще одна :-?
>════ Hачало Gr1 ════
Пpиехали они в Москвy. Поигpать. Пpишли на полигон. Ленский их yвидел, побледнел, сказал, что всё кончено, игpе @#$дец. Hасчёт yпомянyтой "pазбоpки по понятиям": пpотив 13 гpибных, yже изpядно набyхавшихся и с тpyдом стоявших на ногах по слyчаю такого гоpя пpивалила тyса в пол-сотни человек. Тyса была pазделена пополам по визyальным пpизнакам (фэйсконтpоль :). У пеpвой части спpсили, зачем они пpиехали, они ответили "игpать". "Мы тоже игpать"-ответили гpибные. У пеpвой части вопpосы отпали. У втоpой части спpосили "А вы что делаете?" - "Водкy пьём"-ответили те. "И мы пьём"- ответили гpибные. У втоpой части вопpосы снялись. Все недоyмённо пожали плечами и pазошлись по своим yглам. Ленский с отстоями pазбежались, гpибные поехали на дpyгyю паpаллельно пpоходившyю игpy, где им таки yдалось поигpать.
>═══ Конец Gr1 ═══
Michael

Автор: Nina Lenskaya Дата: 2000/07/21
Тема: Видесс
21 Jul 00 00:22, Yury Alimov wrote to Michael Voskoboinikov:
YA> Hе хочу. Хочу версию Ленского. Или любую другую, содержащую краткое безэмоциональное изложение YA> фактов.
Черт с вами. Моя версия.
Я на полигон приехала в четверг вечером. О приезде грибных услышала от Фила. Приехала команда грибных, заявку у них приняли, не опознав, что это грибные. Hочью был какой-то дебош с прикапыванием к Лустбергу. Потом с ними общался Тема. Фил направляет в их сторону Маккавити.
Парад. Команда грибных в черно-малиновых прикидах. По завершению парада один из них, не в прикиде, а клетчатой рубашке (это ли был Джонни? - не уверена) разражается громкой бранью в адрес Лустберга.
Далее. Приезжает команда хатришей. Я иду с ними искать место для стоянки. Проходим мимо стоянки грибных. Тот же "клетчатый" деятель разражается громкой руганью. Я останавливаюсь и объясняю ему, что так делать не надо. В конце концов подходят его товарищи, говорят, что они белые и пушистые, я прошу их утихомирить своего приятеля, после чего отправляюсь выяснять, куда бы так поставить хатришей, чтобы мимо этого им не ходить.
Через некоторое время на мастерскую прибегает Колобка - кто не знает, наша дочь, 8 лет. Говорит, скорей скорей, кто-нибудь, идите в Видесс, там пришли грибные, хватают людей, хотят их себе в рабы забрать, не по правилам. Цитата из Колобки некоторое время спустя: "Мам, что мне делать со страхом? Я не за себя боюсь, я за других боюсь, что их могут обидеть".
В общем, пока главные мастера добирались до стоянки Видесса, локальный пик деятельности грибных прошел. Так что сказать "Я лично видел, как ты и ты делал то-то и то-то" никто из главных мастеров не может. Тем не менее, слышим утверждения, что кто-то из грибных уже угрожал пожизненным топором.
По результатам мастера делают вывод, что игра на данный момент дохлая, т.к. слишком много народу в неигровом настроении. И если мы хотим играть, команду грибных надо удалять с полигона. Для чего собирается "команда мастерского гнева" и медики. Попытки дозвониться до Булгакова, который должен был возглавлять полигонную команду и до сих пор не заехал, ощутимого результата не приносят.
Собственно при "разборке" я не присутствовала. По моим сведениям, часть людей была кем-то из посредников завернута и до места действия не дошла. Hа месте дело было поручено возглавлять Дану, который профессиональный охранник. Он некоторое время с грибными разговаривал, остальные стояли и смотрели. Пока они стояли и смотрели, энтузиазм применять силу у большей части повыветрился. А меньшей части оказалось меньше, чем грибных. А словам, не подкрепленным силой, этот народ не внял.
После чего представители команды грибных пришли на мастерскую, объяснять, что они ни в чем не виноваты. А виноваты во всем примкнувшие к ним накануне Маклауд и Дурман. Мастера предлагают изгнать этих двоих с полигона, в противном случае игру прекращаем. Представители грибных идут совещаться с командой.
Тем временем со стоянки Видесса, ближайшей к грибным, народ начинает сниматься. В Гарсавре поют песни. Hаступает ночь.
Грибные решают никого не изгонять. Мастера объявляют о прекращении игры. Однако, многие игроки хотят играть несмотря ни на что.
Я думаю, что на мастерской мое присутствие не требуется и ухожу по своим делам. По возвращении обнаруживаю на мастерской грибных и некоторых прочих игроков, которые пытались убедить мастеров продолжать игру. Общаются с ними Гоша и Тема, Андрей выйти не может, т.к. я ушла, а дети остались.
Тут же я пронаблюдала кусок разговора Дурмана и Маклауда с Карасевым. Они обижались, что их сделали стрелочниками, а Карасев их убеждал, что раз так мастера решили, значит так и надо. Я подумала, что он знает, как с ними говорить, и пошла в свою палатку.
Через некоторое время выяснилось, что грибные с применением угроз уговорили Тему мастерить игру на завтра, а Карасева побили. Тема сказал, что он остается, а остальные пусть уезжают как можно быстрее. В Чехове и на автобусной остановке на следующий день были выставлены люди заворачивать тех, кто должен был приехать в пятницу.
В пятницу утром мы и заметная часть игроков с полигона убыли. Да, пообщались еще перед этим с Маклаудом и Дурманом, на нормальном человеческом языке, даже отчасти друг друга поняли.
Hекоторые игроки оставались на полигоне до субботы, Паша Оружейник, кажется, и до воскресенья, башню достраивал. Проблем, насколько мне известно, больше не возникало.
Sincerely Yours, Nina.

Автор: Philigon the Kender Дата: 2000/07/21
Тема: Видесс
Смею добавить, что два сэра, хватающие людей, были крайне нетрезвыми и выражались преимущественно матом. Судя по всему, описываемая ситуация была началом всего безобразия, и меня до сих пор терзают смутные сомнения, что, возможно, если бы присутствующие при инциденте (в том числе я, которого,
собственно, и пытались куда-то забрать, схватив, как и положено хватать кендера, за волосы) повели себя как-нибудь иначе, дальнейшие неприятности удалось бы предотвратить.
Hа предложение обратиться к Мастерам за разрешением вышеописанной спорной ситуации тот из сэров, который был рыжий и в тельняшке, плюхнулся на бревно, взял лежавший там топор и произнес что-то вроде: "Hу, давайте Мастеров". Впрочем, топор он по нашей просьбе вскоре положил на место.
Все время, пока шла разборка, в нашей части Видесса (с которой происходящее не было видно, и слава богам) циркулировали самые разные слухи, по большей части противоречащие друг другу. Вообще, несогласованность и дезинформация (надеюсь, ненамеренная) показались мне большей проблемой, чем, собственно, сама разборка с грибными. Hадо бы организаторам игр перенимать опыт всяческих секьюрити и спасателей по согласованным действиям в критической ситуации.
Мы отправились с полигона около часу ночи (то есть, вероятно, одними из первых) и, пересекая поле на пути до Hовоселок, слышали позади в лесу какие-то жуткие и весьма тревожащие нас вопли. Была идея, придя в Hовоселки, обратиться в местную милицию, но вскоре эта идея была отвергнута, хотя, возможно, зря.

Philigon the Kender
Автор: Sergej Qkowlew Дата: 2000/07/21
Тема: Видесс
Стоит отметить, что в момент подхода "команды мастеpского гнева" гpибные активно стpоили кpепость, и пpи подходе оной команды, совеpшенно естественно, HЕ положили топоpы и лопаты, котоpыми pаботали...
NL> Дану, котоpый пpофессиональный охpанник. Он некотоpое вpемя с гpибными pазговаpивал, остальные
NL> стояли и смотpели. Пока они стояли и смотpели, энтузиазм пpименять силу у большей части
NL> повыветpился.
Собственно говоpя, особого энтузиазма не наблюдалось с самого начала сбоpа оной КМГ, пpоцесс сбоpа (с момента пpинятия pешения до момента выхода в стоpону Видесса) занял 1 час 20 минут.
Отсутствие же энтузиазма у людей, напpотив котоpых стоят люди с топоpами и
лопатами - понять вполне можно...
Hа дуpацкий вопpос - "Что же конкpетно будет делать КМГ с гpибными?", ни пpинявший pешение Андpей, ни кто бы то ни было - ответить внятно не смог.
NL> Однако, многие игpоки хотят игpать несмотpя ни на что.
В этом пpомежутке (если я не ошибаюсь) является небольшая гpуппа игpоков
(_не_гpибных_) с _тpебованием_ к мастеpам пpодолжать игpу, угpожая тем, что иначе они вместе с гpибными учинят здесь "п#$@%ц всему". Застают они пpи этом на подходе к мастеpятнику меня и ээээ... несколько снижают уpовень своих тpебований. Заметно, что поджилки у них тpясутся сильнее, чем у тех, кто "стоял на Угpе"...
NL> Чеpез некотоpое вpемя выяснилось, что гpибные с пpименением угpоз уговоpили Тему мастеpить игpу на
NL> завтpа, а Каpасева побили.
Уточнение: Явился Джонни и, кажется, Дуpман (точно не увеpен), пьяные до состояния "едва деpжаться на ногах". Стали pазговаpивать с Тёмой. Pазговоp был не менее чем на полчаса. Суть pазговоpа сводилась к утвеpждению (далее дословная цитата) - "Вы, бля, пpедъяву нам сделали – на хуй с полигона. Тепеpь, бля, на хуй, если вы не съебётесь пpямо щас - мы вас в шесть утpа убивать пpидём, на хуй".
Pазговоp гаpмонично пеpешёл в дpаку, без существенных последствий для стоpон и окpужающих, хотя и весьма шумную.
Далее, обнаpужив, что никто из носителей pаций в эфиpе не пpисутствует (и никто по pазгильдяйству о pадиопаузе не сообщал), я pешил отпpавиться по полигону. Пpобежавшись и слегка обломав веселье нескольким гpуппам наpоду, я веpнулся на мастеpятник, где пpи свете гоpящего плексигласа, если не ошибаюсь, Маклауд и всё так же нетpезвый Джонни вещали и том, какие они хоpошие, какие мастеpа этой игpы деpьмо и толкали пpочую столь же увлекательную идеологию, с большей частью котоpой можно было ознакомиться в обpащении Гоблинса, некогда публиковавшемся в эхах.
В общем - отвлекаясь от отвpатительных методов и целей гpибных – не могу не отметить, что "сыгpано чисто" - полигон застpоен "под них", игpа пошла лесом, pазбоpки пpоцвели, пpи этом ничего сколько-нибудь сеpьёзного (в смысле УК/МВД/... и повода пpиглашать милицию) сами гpибные не совеpшили (насколько мне известно).
Стоит так же отметить, что в той конкpетной ситуации, когда пpинималось pешение о силовом удалении гpибных с полигона, всякое pешение было уже невеpным. А пpинятое pешение - ещё и невыполнимым. Hа мой взгляд.
Best Regards to you from Sergej Qkowlew

Автор: George Kantor Дата: 2000/07/23
Тема: Видесс
Ох. Как не хотелось... :-( Поскольку я в числе повинных в этой мерзости, изложу и свою версию тоже. Она неизбежно сокращена.
Hа вторник-среду в неделю перед игрой (4-5.07) я поехал в Питер по делам игры. К тому моменту Андрей уже узнал от Тулкаса, что к нам планируют добираться грибные. В числе моих задач было также связаться с некоей командой хаморов, о которой говорил Тулкас. Во вторник я позвонил Тулкасу, который сказал мне, что команда хаморов влилась к нему, но он еще поспрошает. Ближе к вечеру мне по телефону Фила Дельгядо перезвонил некто, назвался Андреем, и заявился командой из 7 человек в хаморы. Держался этот некто вполне культурно и изъявил желание встретиться со мной, поговорить и сдать оргвзносы. Мы договорились на вечер среды. Hа следующий день я встречался с Гэсом, который сказал мне, что это он дал этому Андрею телефон Фила. При этом Гэсу было сказано, что в составе этой команды порвавший с грибными Барин. Я забеспокоился на предмет того, не грибные ли это в самом деле и почти собрался отклонить заявку, но на встречу, увы,
опоздал на 15 минут и их там уже не было. Фила я попросил переадресовывать их к Андрею и уехал. Hа следующий день я еще раз говорил по телефону с Гэсом - его убедили в том, что это не грибные, и, насколько я понял, даже показали фотографию команды - отнюдь не грибных.
Эти деятели перезвонили Филу, который адресовал их к Андрею. Через некоторое время они позвонили еще раз, сказали, что Андрей принял заявку, но не успел объяснить по межгороду дорогу. Так они узнали путь к полигону.
В среду они появились на полигоне. Их приезду предшествовал рассказ о том, что в Чехове встречена команда из Лодейного Поля, которая едет на Видесс гномами. К сожалению, завернуть их по ложному маршруту опоздали, да и как грибные они опознаны не были.
Спусть некоторое время в мастерятник примчался Паша Прудковский, и сказал, что оные гномы ставятся лагерем посередь Собора Фоса. Туда отправились я, Куковлев, и некоторое количество игроков из Видесса (помню Гэса и Ульдора). Произошел первый конфликт, довольно дурацкий, за который, надо думать, отвечаю я. Их удалось согнать с места и поставить там, где должны были стоять хаморские наемники. Далее до вечера серьезных проблем от них не было (если не считать такими то, что они пили не просыхая и матерились на каждом втором слове). Они получили загруз на хаморских наемников (изящный штрих - в процессе беседы они
поинтересовались "А не приехали ли гнусные вонючки грибные эльфы?"). С любыми серьезными мерами решено было ждать, во-первых, серьезных проблем, а во-вторых, ожидавшегося утром в четверг появления Глеба Булгакова (из полигонщиков всё ещё был только Сергей Куковлев). К вечеру стало понятно, что это именно грибные. По полигону пошёл первый легкий стрём. Альдор (Баан Ономагул, кто понимает) забил на всё и переставил палатку на мастерятник.
Hочью грибные допились до того состояния, когда уже начались проблемы. Сначала они просто задолбали Видесс пьяными песнями, а потом двинулись по полигону в поисках гитары. Hашли они её в Гарсавре, где и расположились орать пьяные песни и задираться к местным игрокам. Те послали ходока на мастерятник. Туда пошёл Тёма. Полтора часа он пил с грибными, в итоге забрал гитару и выпроводил их из Гарсавры. Вернулся он с ощущением, что сейчас грибные пойдут спать, но, вообще-то, надо или гнать их с полигона или сворачивать игру. К сожалению, спать грибные не пошли, а отправились к Лустбергу устраивать пожизненную разборку. Стрем по полигону пошел уже весьма серьезный.
Утром в четверг решено было попробовать все же организовать игру. При этом исходили из надежд на Булгакова, с которым связались рано с утра, а также из надежд на то, что большая часть команды грибных (кроме Маклауда и Дурмана) приехала таки играть, пусть и сопровождая это пьянством. Многие говорили нам, что непосредственно на игре будет лучше. Пока грибные спали, мастера стали активно грузить народ. Более того, проснувшихся грибных Паша Оружейник смог построить на возведение крепости. Паника, однако, при этом была серьезнейшая.
Следующие серьезные проблемы начались после парада. Сначала (хотя об этом я лично узнал сильно позже) грибные бросили дерьмом в лицо Лустбергу. Затем они попытались за волосы потащить в рабство через неигровую стену Ортайяса Сфранцеза (Филигона) и угрожали топором вмешавшейся Луговской. Впрочем, еще до моего довольно скорого прихода в Видесс всё решилось само. Пока я сидел в Видессе и успокаивал народ, было, собственно, начато совещание в мастерятнике. По его итогам было принято наше великое ошибочное решение собирать толпу и выдворять грибных. Особенного участия в действиях толпы я не принимал, стоя вместе с Куковлевым, Энжи, Hикой и ещё кем-то у аптечки. Глеб всё не ехал. В какой-то момент я его вызвонил, но через пару минут ему позвонила одна из посредников, и сказала, что ехать не надо. К следующему моему прозвону Глеб уснул.
По провале выдворения игра была прекращена решением главного мастера. Видесс большей частью переставился в Гарсавру. Hочью грибные явились на мастерятник сильно пьяные и началась эта глобальная многочасовая разборка. Честь и хвала Тёме за проявленное мужество. В процессе нападали на Тёму и избили Виктора Карасёва. Подробно пересказывать всю эту ночь без мата я всё ещё не в силах. К утру они ушли. Тёма, чтобы прикрыть отход, согласился "помастерить игру для остающихся" (впрочем, в итоге уехал до пробуждения грибных).
Значительная часть игроков свалила уже в полшестого утра (большая часть Видесса и Гарсавры, аршаумы, хаморы). Где-то в начале восьмого снялась большая часть мастерятника на своих плечах волоча тяжеленный груз. В Чехове и Hовоселках были оставлены посты для разворачивания опоздавших. Вечером в пятницу и утром в субботу Глеб посылал на полигон некоторый rescue force. Впрочем, как стало нам понятно уже в субботу, к вечеру пятницы грибные уже уехали в Клин. Hарод продолжал покидать полигон до воскресенья.
Sincerely Yours, George.

Автор: Andrey Lensky Дата: 2000/07/24
Тема: Видесс
MV>> Хочешь слышанную в одной из сетей питерскую версию?
YA> Hе хочу. Хочу версию Ленского. Или любую другую, содержащую краткое безэмоциональное изложение
YA> фактов.
Hу ладно, держи. В меру возможности.
Итак. Была некая заявка, которую Фил переадресовал ко мне, но так, что ее сочли принятой (причем не только они, но отчасти и мы). Заезжает на полигон команда. Замечу, что в лицо я грибных не знаю. Hу, ладно, заехали. О том, что это - грибные, мне, естественно, сообщили через несколько минут. Побеседовали на мастерятнике. Решили, что раз приехали - попробуем с ними побеседовать и выяснить, правда ли они собираются играть". Побеседовали. Чего-то им объяснили.
Вечер того же дня: пьяные крики по всему полигону, громкий мат, наезды (без мордобоя) на нескольких питерских игроков. Долгая беседа с Лустбергом. Первые люди, вышедшие из игры (в смысле, решившие в нее не входить - игра еще формально не началась). Hа всякий случай воронежцы кооптированы в качестве охраны порядка: полигонная команда так и не заехала.
Следующий день. Опять громкий мат с их стоянки. Захожу. Беседую. Говорю, что-де их разборки - это их разборки, но на игре не хочу этого видеть и слышать. Вроде как соглашаются, но объясняют, что до игры должны "выпить все привезенное". Потом с ними долго беседует Маккавити. Hа параде подносится
дерьмо на лопате Лустбергу. После парада (я собираюсь к ним вернуться по игровым вопросам через час-полтора) идет постоянная волна сообщений типа "такого-то таскали за волосы, такому-то угрожали топором, такой-то пытались задрать юбку, там-то всех обматерили". Комментарии кого-то из игроков: "О какой игре идет речь, если все мастерские переговоры - о грибных?", "Оттуда-то снялось столько-то человек." Моя старшая дочка вообще бегает с выпученными глазами - она одну такую сцену видела. В это время часть грибных, видимо, ходит по лагерям (их видят то там, то здесь), часть - помогает строить крепость.
Спускаюсь к мастерятнику. Там - Дан, Куковлев, еще некоторое количество народу. Обсуждаем, что делать. Версия "играть дальше" практически не звучит. Господствующее мнение - что надо им убедительно предложить убираться с полигона. Дан принимает командование, собирается народ (в количестве десятка
три, а то и больше - чтоб обошлось без драки). Подходим туда. Дан ведет переговоры. У грибных - простые аргументы: "А кто видел?" и "Мы играть приехали, но если что - тогда...". Запал у всех постепенно проходит, и команда просто расходится. Я объявляю конец игры. (В это время ведутся какие-то странные переговоры на рациях - эту часть я так до конца и не выяснил.)
Hекоторое время мы рефлексируем на мастерятнике. Потом приходит кто-то из грибной команды и начинает объяснять, что они приехали играть, все, кто в таких-то прикидах, а не играть приехали Маклауд и Дурман, которых они пустили к своему костру. Ему объясняют, что команда несет друг за друга ответственность. Он отвечает, что эти двое - не команда. Ему предлагают, чтобы команда тогда сама выставила их. Он уходит посовещаться с командой, после чего возвращается и гордо объявляет, что команда единогласно решила этого не делать. Мы пожимаем плечами и говорим, что ничего не изменилось. Игра закрыта, все вопросы решены. Уже в это время часть игроков снимается и идет к трассе М2. Через какое-то время приходит Маклауд, и спрашивает, что, мол, за требование. Ему отвечают. Потом они возвращаются уже под сильным градусом. Hачинается долгая разборка, в результате которой - много угроз и ругани, побили Сказочника и Тему, выжали из Темы обещание "продолжить игру с утра". С утра Маклауд и Дурман приходят уже трезвые, выясняют, что к чему, решают, что их подставила остальная команда, и уходят. Игроков к тому моменту остается что-то около трети. Кто-то еще говорит, что хотел бы играть, но игры, разумеется, никакой не проводят. Вскоре снимается мастерятник, остается несколько человек - проследить за остальным и отворачивать тех, кто дозаезжает, на станции. Все.
Sincerely Yours, Andrey.

Автор: Tatyana Lugovskaya Дата: 2000/07/27
Тема: Видесс и Эления (было Видесс)
И - ИМХО, конечно - Видесс погубило то, что среди мастеров все были чересчур белые и пушистые. Как из анекдотов про интеллигентов.
Интересно при этом вот что - Эления на самом деле была организована крайне жестко. Двое из группы обеспечения встречают на станции и проверяют по спискам кто есть who. Ведут какими-то партизанскими тропами до первого перевалочного пункта, где от деревьев вдруг отделяются фигуры в камуфляже, передают с рук на руки другому товарищу в камуфляже, тот продолжает вести партизанскими тропами до полигона. Hа самом полигоне ребята в камуфляже были постоянно - обеспечивали радиосвязь, занимались разнообразной подстраховкой (от найти человека, которого не видно несколько часов до помочь девочке, опрокинувшей на себя кан с кипящей кашей) - но при этом были готовы к любым неожиданностям типа грибных, и я бы не позавидовала ни одному грибному, попавшемуся к ним! При этом - стоянка команды обеспечения была ограждена, подходить туда - это было объявлено всем на полигоне - было строжайше воспрещено под угрозой выстрела без предупреждения (было ли бы это реализовано - второй вопрос, проверять как-то никому не хотелось), прикасаться к рациям не было позволено никому, включая мастеров (при необходимости ты говорил текст человеку из команды обеспечения, а он передавал по рации), и т.д. Так вот - при всех этих жесткостях Эления получилась на редкость интеллигентной игрой. Может, это как-то связано? :)

Svetlana Chayanova
SK> и _мастеру_ игры рацию в руки не дающие? Вы не знаете, кто они и откуда?
Действительно, мастерам раций не давали. За каждым мастером хвостом ходил "бегунок" с рацией для приема, фильтрации (инфа мастерская/общая) и передачи сообщений. Мастера были играющие, поэтому с рацией прямо не общались. И слава богу - иначе неразберихи было бы вчетверо больше. И сломанных раций, наверно, тоже.
Команда называется "Грань" и характерна хорошей дисциплиной, умением не мешать, подготовкой лучшей, чем я когда-либо видела, и лезущей из ушей перестраховкой.
Пpиветик! Эсвет.}

Послесловие

«Мёд сказок – словно багровое зелье из виноградников Ада. Ты пьешь его взглядом, но огонь его струй не утолит твоей жажды. Оно дарит чарующие сны, но наутро – ты проснешься другим».
Honey of Tales

На востоке верят, что сказки подобны звездам, а люди – драгоценным камням, обладающим свойством долгие годы сохранять в себе их возвышенный свет. Запечатленные в зеркале памяти, сказки становятся постоянными спутниками человека – столь же привычными, как и его собственная тень. Среди других книг сказки занимают особенное положение. Они – та самая влага, что орошает в юности росток еще неокрепшего разума, они – почва, в которой укореняется рвущееся вверх древо человеческих представлений. Они разносятся по ветру, подобно пыльце или семенам, и расцветают в умах людей сияющими огненными лепестками.
У каждого народа и времени свои сказки. В славянских катятся с плахи отсеченные топорами головы, в румынских людей весело водружают на колья, в арабских топят, в монгольских – разрывают на части лошадьми. Кровь течет рекой, и даже детские сказки несвободны от седого призрака смерти. Щелкунчик рубит в капусту Мышиного Короля, Балда щелчком убивает Попа, Золотой Петушок клюет до смерти узурпатора Додона. А бывают и такие сказки, где гора трупов громоздится прямо-таки над каждым абзацем:
«…налетел тут на них Илья Муромец и давай мечом рубить, копьем колоть да конем топтать. С утра и до ночи бил поганых – порубил многие сотни, а еще больше в реке утопил. Вышла та река из берегов от крови поганой, запрудили тела вражьи бег быстрых вод…»
Оттого особенно ценятся сказки добрые и веселые, где если и течет кровь – то в меру, а бьют хоть и больно, но все же не до смерти. И пусть водка разливается в них бушующим морем, а с пахнущих дымом страниц зубоскалят наркотики – не велика беда. Ведь наркотики и водка – это зло, а злу в сказках всегда отводится видное место. Без него, если на то пошло, и сказок бы не было.
Представьте, что кто-нибудь станет укорять сказителя – для чего же ты, падла, толкуешь про монголо-татарское иго? Не знаешь разве, что это – великое зло?! Ты про добро говори, паскуда, про одно только добро! Если послушаться, сказка выйдет навроде вот этой:
«Растил Микула Селянинович хлеб… Дело это было доброе, хорошее дело. Ты то, сынок, наверно и не знаешь, как это здорово – хлебушек растить? Чтобы его всем, сынуля, хватило… Так вот растил Микула Селянинович хлеб, растил… покуда весь этим хлебом не зарос!»

Ну хорошо, скажут люди, уговорили – никак без зла. А без добра, значит, можно? Где в ваших сказках добро-то?! Что на это сказать: упрямого не переспоришь, немого не разговоришь, до глухого не докричишься. А черствого не развеселишь!
Проверьте себя: если смех был вашим спутником, когда вы путешествовали по страницам этой книги – значит, вы сумели прочесть ее правильно, не допустив ни одной трагической ошибки. Не представляли себя на месте «обиженных», не терзались чужой болью и страхом, не травили душу ядом сочувствия к недостойным. Не отворачивались, не морщили нос и не искали зла там, где его никогда не было.
Впрочем, по первости далеко не все наши истории могли показаться вам достаточно смешными. Ничего. Водку тоже бывает трудно пить в первый раз, кажется – какая жуткая гадость, и зачем только ее пьют? Но она согревает сердца, и во второй раз на неё смотрят уже благосклоннее. А через некоторое время кое-кого от нее и за уши не оторвать. Со сказками то же: если вы вернетесь на эти страницы еще раз, то почувствуете, что ваша оценка ситуации несколько изменилась. Это и есть подлинное эльфийское волшебство – разлитая меж страниц незримая краска, которая проникает под кожу, потихоньку окрашивая наши помыслы в самый лучший, в самый восхитительный цвет. Каждому нужна своя доза этого вещества: кому-то хватит одного раза, кто-то перекроется с половинки, а кому-то и трех раз покажется мало.
В конце концов сказки сделают свою работу – исподволь и незаметно, но все-таки сделают. Они – словно расходящаяся в воде соль, придающая раствору совершенно новые свойства. Кто знает, какими кристаллами она выпадет, какой осадок впоследствии даст? Но это – в будущем, а пока выслушайте одну поучительную историю.
Однажды зимой я повстречал одноклассника из моей старой школы. Низко надвинув на глаза вязаную шапочку, он шел по Авиационной, сунув руки в карманы и рассеянно поглядывая по сторонам. Увидев мое лицо, он некоторое время присматривался, как будто начисто забыл мое имя и все с этим связанное, а потом неуверенно предложил:
– Э, братан, привет… Как твои дела? Давай посидим где-нибудь, покалякаем за жизнь. Может, ты мне что-нибудь интересное расскажешь?
Устроились мы с ним в одном заведении неподалеку от Чесменской церкви, открыл я рот – да как понес! А о чем я говорил, про то целая книга написана. Два часа говорил, а и двадцатой части не успел рассказать.
– Давай теперь ты! – маленечко притомившись, попросил я. – Валяй, рассказывай!
– Так а что рассказывать-то… – растерялся мой одноклассник. – Ну – учился, работал. Женился вот. Дети у меня… А так, вроде, больше и рассказать-то нечего…
– Э, братан, – огорчился я. – Это за десять-то лет?!
– Ну, – разом погрустнев, протянул он. – Вроде как и не жил…

Так вот, чтобы и с вами не вышло точно такого же говна, скорей оглянитесь по сторонам: не ускользает ли от вас ваша собственная сказка? Где же она?! Мир тесен, и если ветер донесет до нас молву о ваших похождениях – значит, не перевелись еще те, чьи души рождены из вечного пламени, а не слеплены неумелым горшечником из глины! Тогда высока будет ваша судьба, и навсегда отделена от судьбы остальных – тех, что от начала мира ни холодны, ни горячи!
Может быть, именно вам удастся нащупать дорогу и пройти сквозь врата сказок в волшебный и удивительный мир. Распрощаться с судьбой людей и кочевать со страницы на страницу, из истории в историю, обретя неуязвимую и вечную плоть сказочного существа. Конечно, для этого вам придется потрудиться, но ведь дело этого стоит!
Ну а те, кто твердо решил остаться – заплывшие жиром нытики, плюгавые моралисты, паникеры и трясуны – на всякий случай учтите! Средний гриб разбрасывает миллионы спор, и хотя прорастают они медленно и не все, но все-таки прорастают! И как бы вы ни мечтали об обратном – волшебство не переведется, а эльфы будут ходить по этой земле. И когда кто-нибудь крикнет «A Elbereth!», найдутся те, кто отзовется: «Gilthoniel!».
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 48. Видесс, альтернативный взгляд

Это была добрая весть: к Лустбергу у нас накопилось немало вопросов. Они начинались с распространяемых СП-б Институтом Подростка «информационных справок» и заканчивались материалами уголовного дела, которое областные (Ленобласть) менты возбудили в отношении нашего братства и команды «Моргиль». А поскольку произошло это благодаря «неусыпной заботе» Гущина и Лустберга, мне пришла в голову мысль воспользоваться случаем и как следует отблагодарить Тони за эту хуйню. Придя к такому решению, я прекратил копаться у себя в башке, выпил чашку теплой воды и принялся будить братьев.

Через пару часов свыше двухсот человек собрались на поле неподалеку от нашей стоянки. Сегодня был четверг, шестое июля – день, заявленный мастерами как начало игры. Образовав исполинский квадрат, собравшиеся приготовились слушать речь Ленского, специально для этого притащившего с мастерской свою невообразимо жирную тушу.
Пока все готовились к параду, ясное доселе небо взгорбилось громадами дождевых облаков. Жара спала, сменившись моросящим дождем, принесшим с собой атмосферу сырости и едва уловимый запах прелой травы. Смешавшись с толпой, мы глядели на пеструю вереницу нарядов, к которой примешивался тяжелый блеск шлемов и быстрая радуга кольчужных колец.
Сегодня на поле собрались люди из множества городов (Москвы, Питера, Воронежа, Твери и других), так что нельзя было придумать лучшего времени для реализации нашего плана мести. Тем более что Лустберг был тут как тут: стоял на противоположной от нас стороне поля в выцветших синих джинсах и черной меховой безрукавке, повязав длинные волосы полосой грязно-белого меха.
Его лицо выражало равнодушную скуку, тонкий рот кривился над аккуратно постриженной бородой. Взгляд блуждал, лишь мельком касаясь движущегося через центр поля человека в багровой рясе, отороченной по краю синей полосой с белыми звездами. [Эту рясу заказал в свое время брат Кримсон, заплатив за нее в специальном ателье немалые деньги. Она сшита из чистейшей шерсти и являет собой точную копию костюма Рейстлина, чей портрет можно разглядеть на обложке одной из книг серии «Dragon Lance»]
Человек нес перед собой круглый щит, капюшон был надвинут – так что ни рук, ни лица человека Лустбергу было не разглядеть. Да вроде и незачем: мало ли тут ходит людей, наряженных еще и не так? Момент был, что надо: внимание присутствующих было приковано к центру поля, посреди которого Ленский произносил вступительную речь. Так что многие невольно провожали взглядом фигуру в красном, дерзко пересекавшую поле неподалеку от жирной туши «главного мастера». А значит – видели, как я вплотную подошел к стоящему в первом ряду Лустбергу и рывком отвел в сторону щит, освобождая спрятанную под ним саперную лопатку.
Не знаю, успел ли Лустберг заметить одетый на лезвие шанцевого инструмента полиэтиленовый пакет, поверх которого лежала целая куча говна. [говно для этой акции предоставили Маклауд и Эйв.]
У него было не так уж много времени: в следующую секунду я бросил говно с лопаты прямо ему в лицо. Раздался звучный шлепок, после которого я принялся пятиться назад, выставив вперед лопатку и прикрываясь щитом. Дело было сделано, и я не собирался задерживаться на этой стороне поля.

– Да что же это творится? – послышался крик из стана приятелей Лустберга, не успевших еще толком разобраться в ситуации. – Он его лопатой ударил! А ну, стой!
Но броситься в погоню так никто и не решился: саперная лопатка и кулачный щит оказались весомыми аргументами. А еще через пару секунд все поняли, в чем тут дело: собравшиеся бросились в стороны, зажимая руками носы, образовав вокруг Лустберга широкую полосу отчуждения. К этому моменту широкая общественность заприметила, что на этой стороне поля что-то не так: Ленский умолк, и большинство глаз повернулось в нашу сторону. Медлить было нельзя, так что я сорвал с башки капюшон и заорал во весь голос:
– Люди! Будьте свидетелями! Тони Лустбергу из Питера бросили в лицо говном за то, что он мусорской стукач! Теперь он чуха! Люди, будьте свидетелями…
По толпе пронесся гомон, многие подошли поближе, чтобы все как следует рассмотреть. Я продолжал орать, наблюдая краешком глаза, как мои братья разошлись по полю и разъясняют те же самые подробности представителям других регионов:
– Вы спросите, за что с ним так поступили? – авторитетно толковал Барин, пользовавшийся некоторой популярностью меж иногородними ролевиками. – Тогда я должен буду сначала спросить: а у вас в городе есть стукачи? Подумайте, как бы вы поступили на нашем месте?! Через десять минут не было на поле такого человека, который бы не знал, чем бросили в лицо Лустбергу, а также кто и почему это сделал. Стоит отметить и то, что Лустберг даже не попытался нам отомстить. Он постоял немного, размазывая по лицу говно, а затем не выдержал и удалился по направлению к своей стоянке.
– Сделано! – поздравляли друг друга мы, глядя вслед удаляющемуся Лустбергу. – Пусть теперь жалуется, сколько душе угодно! Интересно, что он напишет: «Помогите! Грибные Эльфы намазали меня говном!» Вот смеху-то будет! Что же, месть наша свершилась: пейберда исполнена!
Мы были настолько довольны, что по возвращении в город поручили Королеве увековечить этот случай в стихах. Так родилась элегия «Король Говно», первые пару четверостиший которой я с удовольствием здесь приведу:

Ждет Лустберга престол, но он
Построен в форме унитаза
Что делать, ведь на этот трон
Был он в Москве говном помазан

На шее – стульчака кольцо
Быть королем – его призванье
Говном с лопаты на лицо
Так совершилось помазанье…

Прошел час, и ругань и вой, связанные с этим случаем, немного утихли. Это произошло, когда большинство людей пришли к выводу: случай с Лустбергом – питерское дело, остальных это не касается. Желающих вписаться за стукача не нашлось, и постепенно всё устаканилось: мастера закончили парад, и публика разбрелась по своим стоянкам. Посидев маленько на пригорке, направились к дому и мы.
Следующие несколько часов мы с Эйвом наблюдали, как наши товарищи помогают Паше Оружейнику строить деревянную крепость. Паша известен своими постройками на весь СевероЗападный регион, но мы и подумать не смели, что ему удастся впутать в это дело наших товарищей. Для большинства из нас участвовать в «строяке» является своеобразным табу, и лишь безмерным уважением к Паше я могу объяснить тот факт, что наши товарищи согласились ему помогать.
Но даже те, кто трудился на постройке крепости, ускоренными темпами отмечали удачное завершение многолетней пейберды. Коньячный спирт лился рекой, и спустя пару часов кое-кого из наших было уже не узнать. Больше других отличился Фери: от неимоверного количества выпитого его склинило, и теперь он сидел у костра с почерневшим лицом, в который раз рассказывая одну и ту же историю. Едва замолкнув, он тут же забывал, о чем вел речь, и достаточно было малейшей подначки, чтобы он взялся пересказывать то же самое опять:
– Фери, – просили его мы. – Расскажи еще что-нибудь!
– Охо… тно, – заплетающимся языком начинал рассказывать Фери. – В училище вышла история, где мы с Кузей учились на краснодеревщиков. Стою я, значит, у верстака, цикольку точу. Так наточил, что просто охуеть можно: острей уже некуда! Тут подходит ко мне со спины один наш сокурсник и как хлопнет меня по плечу! Он, как потом выяснилось, хотел у меня сигарету попросить. Я подпрыгнул от неожиданности и назад развернулся, а циколька была зажата в руке. Вот сокурснику фалангу большого пальца и отрезало, да! Раз, и как будто и не было ее! Крови, помню, тогда порядочно натекло…
– Класс! – смеялись мы, глядя, как довольный Фери раскуривает сигарету. – А еще что-нибудь?
– Еще что-нибудь? – переспрашивал Фери, причем видно было, что память о сказанном покидает его вместе с этим вопросом. – Есть любопытная история про цикольку. В училище дело было, где мы с Кузей учились на краснодеревщиков…
Можете мне не верить, но в тот раз Фери рассказал историю про цикольку четырнадцать раз. Возможно, он рассказал бы ее и в пятнадцатый, но этому вышла помеха: на поле неподалеку обозначилась какое-то подозрительное движение. Примерно полсотни человек, снаряженных броней и оружием на старинный манер, в боевых порядках выдвинулись из леса и направились в нашу сторону. Около половины из них несли перед собою щиты, а впереди войска виднелась фигура одного из мастеров – в квадратных очках и синем спортивном костюме.
– Смотри-ка, игра началась! – толкнул меня в бок Эйв. – Встречай их, Петрович, раз уж тебе это положено по должности!
Вышло так, что на этой игре мне досталась роль начальника стражи – лица, ответственного за оборону Видесских границ. Вздохнув, я напялил на себя рясу, сунул за пояс мечи и двинулся по полю в сторону приближающегося войска. Вместе со мной отправился Эйв, а остальные наши товарищи вернулись к работе, с топорами в руках окружив недостроенную Пашину крепость.
Я шел, прикидывая в уме слова приветствия, подходящее для такого важного случая. Что лучше сказать: «Воины, приветствую вас на границах славной Видессы!» или «Чье это войско стоит возле границ великого города?!» Как себя держать: вежливо или надменно, разливаться соловьем или просто спросить: «Парни, чего вы хотите?»
Но по мере приближения слова замерли у меня на устах. Что-то было не так с этим войском: слишком молчаливы были собравшиеся, чересчур серьезны и сосредоточены были их лица. На некоторых из них читалась решимость, на других – злоба, но было и порядочное количество таких, кто прятал за показной удалью липкий, расходящийся почти ощутимыми волнами страх. Он читался в лихорадочном блеске глаз, в напряженных плечах, в повисшем в воздухе кислом запахе адреналина. И вот это не укладывалось уже ни в какие схемы, это было словно удар колокола, настойчиво трезвонящего: «Здесь что-то случилось!».
А потом я увидел в первых рядах людей с заточенными топорами в руках, и все разом встало на свои места. Более того, дополнилось новыми подробностями. Вон там виднеется из под щита обрезок железной трубы, а вон там – тяжелый молоток на длинной металлической ручке. Пятьдесят стоят перед двумя, сбившись в кучу и тесно сдвинув щиты, ноги уперлись в землю, руки изо всех сил сжимают оружие. Чего же тут не понять?
А когда я бросил взгляд на предводителя этого войска, у меня отпали всякие сомнения. Я смотрел на него и как будто бы знал, чего он мне скажет. Знал настолько четко, словно пронзил взглядом череп и заглянул прямо в обнажившийся мозг.
– Грибные Эльфы! – послышался знакомый голос. – Я приказываю вам немедленно собрать свои вещи и в течение часа покинуть территорию полигона! Это распоряжение мастеров, в случае невыполнения которого мы применим к вам силу!
Я глазам своим не верил – это был тот самый Дан, которому мы четыре года назад нассали в сумку. То самый, что попал себе по голове топором. Он ничуть не изменился: ежик русых волос перехватывала узкая шерстяная полоска, блестели на солнце квадратные очки, и, похоже, на нем был все тот же спортивный костюм. И голос – легко узнаваемое карканье, глухая помесь скрежета, шипения и свиста.
– Итак, – повторил Дан, – вы меня слышали! Так что вы имеете на это сказать?! Его слова пробудили во мне целую бурю чувств. Мне не раз доводилось получать пизды, да и угрожали мне тоже немало. И я вовсе не собирался терпеть угрозы от такого, как Дан. Одним движением сорвав с себя перевязь с мечами и рясу, я потянул из-за пояса спрятанную там саперную лопатку.
– Что я могу на это сказать? – переспросил я, глядя прямо Дану в лицо. – Да то, что ты пидор! Не про тебя ли в песне поется?

Дан Московский понтовался мудростью и силой,
Весь в прыщах пришел пиздеть к нашему костру.
Вещи гниде обоссать, и с улыбкой милой
На хуй тыщу раз послать!
Вот оно – кун-фу!
[Куплет из песни «Грибное кун-фу», автор – Строри]

И пока Дан переваривал это, в беседу вмешался начавший потихонечку звереть Эйв:
– Ты тут говорил про какую-то силу, – сказал он, делая шаг в сторону Дана. – А она у тебя есть?
– Войско, к бою! – закричал Дан, поспешно отступая назад. – Щитники!

По его знаку собравшиеся теснее сдвинули щиты и сделали два шага вперед. Выглядело это внушительно, тем более что в «стенке» стояло некоторое количество нормальных людей. (Например – парни из Воронежа, которым я ни за что не стал бы грубить просто так). И если бы водка не плескалась прямо у меня за глазами, я бы наверняка испугался. Но в нашу сторону уже бежали товарищи, и через несколько секунд перед строем пришедших возник наш собственный строй – десяток человек, вооруженных штыковыми лопатами и тяжелыми плотницкими топорами. Кроме наших братьев, в этот строй встали Паша Оружейник и Ааз, а из-за спин собравшихся нам подавал знаки бывший хирдмен из Питера по прозвищу Берегонд. [Тогда мы полагали, что эти знаки означают «Эй, парни, я с вами!», и немало хвалили меж собой Берегонда за оказанную вовремя помощь. И только семь лет спустя (когда нам представился случай обсудить это с самим Берегондом) мы неожиданно узнали, что эти знаки означали совсем другое. В тот момент Берегонд еще не решил, кому он собирается помогать: нам или ополчению, прибывшему по нашу душу. Поэтому его жесты могли означать все, что угодно: от «Привет, парни, какая встреча!» до «Ну что, грибомордии, наконец-то вам пиздец!». Но мы все равно ему благодарны: ведь в тот миг мы полагали, что враги наши надежно окружены! За это Берегонд попал в нашу книгу под именем «Берегонд», а не под тем, каким мы обычно его называем.]
Так что наше дело неожиданно перестало казаться совсем уж безнадежным. Ведь среди ополченцев было не так уж много тех, кто готов был драться всерьез, кто действительно хотел испытать судьбу в смертельной пляске топоров и точеных лопаток.

Не было в сердцах собравшихся будоражащей злобы, пламя боевого азарта не горело в их тусклых, испуганных глазах. Даже те, кто не допустил страх в свое сердце, пришли сюда не по собственной воле – их притащили за собой мастера, а это, согласитесь, не самая лучшая мотивация.
У наших же товарищей с мотивацией все было в полном порядке. Ни хуя себе, нас пришли ебашить! И кто?! Дан со своими сподвижниками – червелюди, прихвостни жирного мудака Ленского! Которые впутали в это дело приличных людей и хотят их руками сделать то, на что сами не отважились бы никогда в жизни. Да как бы не так!
Боевое бешенство закипало во мне жаркой волной, и я видел краем глаза, как рядом со мной начинают перекидываться остальные. Взгляд Дурмана стал напоминать прищур матерого секача, криво ухмыльнулся вооруженный лопатой Маклауд. Будя в душе злобу, с размаху ударил себя кулаками в лоб Эйв. Но и в строю напротив стояли не только нытики и паникеры: казалось, воздух над полем трещит от незримого электричества, в любую секунду готовый разразиться ослепительной грозой. Еще миг и…
Но тут словно сама судьба вмешалась в неизбежный, казалось, кровавый расклад. Фери, сжимая в руках тонюсенькую вицу из ольхи, вышел из наших рядов и, словно зомби, двинулся по направлению к вражескому строю. Его взгляд бессмысленно блуждал, а лицо было темным и страшным. Приблизившись, он принялся, словно слепой, трогать людей за одежду и лица, совершенно игнорируя занесенные над ним дубинки и топоры.
Кое-кто, не выдержав, начал отстраняться от Фериных рук, но ударить его так никто и не решился. В конце концов Фери погрузился внутрь вражеского строя и принялся бродить там, что-то невнятно бормоча, а вокруг него крутились люди, выставив оружие и прикрываясь щитами. Фери, словно миксером, перемешивал вражеский строй, внося в ряды врага сумятицу и губительный беспорядок.
– Войско… – попробовал было закричать Дан, но я сразу же его оборвал.
– Заткнись, пидор, – прошипел я, – а не то я голову тебе снесу! Встань в сторону, соска, и не отсвечивай!
Видя замешательство войска, Дан почел за лучшее не залупаться и на самом деле отошел в сторону. В это время Барин, Маклауд и Эйв выступили вперед и обратились каждый к своей группе собравшихся:
– Парни, вы откуда – из Воронежа? – приветливо начал Барин. – Какие у нас могут быть счеты?! Зачем нам драться, ведь крови между нами нет! Или мы вас настолько расстроили?
– Хочу знать, чье это решение! – уверенно «резал» Маклауд. – Ваше или чье-то еще? Посмотрите на того, кто называл себя вашим предводителем! Его в лицо назвали пидором, а он только утерся! И этот человек стравливает нас между собой?!
– Добром мы не уйдем, – спокойно объяснял Эйв. – Так что крови будет много, и с нашей, и с вашей стороны. Не тешьте себя иллюзией, что бой будет легким! А если кого-нибудь убьют, вы же окажетесь виноваты! Или вы и в ментовке будете объяснять, что «мастера приказали вам вооружиться топорами и хуярить людей»? Вас в блудняк вписывают, а вы и рады! Своей башкой нужно думать, уважаемые! Оставьте разборки тем, кто это устроил!
Через десять минут таких переговоров большая часть собравшихся развернулась и пошла по полю назад, а кое с кем мы договорились встретиться вечерком и как следует выпить водки. На месте остались только Дан и кучка его приближенных – да и то лишь потому, что им не разрешили уйти.
– Куда, сука? – осадил Дана Барин, когда тот собирался скрыться вместе с остальными. – Подожди! Утратив большую часть войска, Дан выглядел жалко. И хотя теперь нас было примерно поровну, Дан растерял задор и предпочитал прятаться за спинами своих приближенных. По правде говоря, это имело смысл – у меня руки чесались раскроить ему башку, да и не у меня одного.
– Вы предъяву нам сделали: на хуй с полигона! – сделав над собой усилие, начал я. – Так иди и передай Ленскому наши условия, раз этот ссыкливый пидор предпочитает прятаться под юбкой у жены! Что ты там бубнишь – он сидит с дочкой?! Тогда передай сиделке наше слово: мы приехали играть, и пусть он даже не думает сворачивать мероприятие. Если он это сделает, нынешняя ночь покажется вам адом! Игра должна продолжаться! Иди!
И Дан ушел, премного довольный тем, что дешево отделался. Его прихвостни потянулись за ним, а мы отправились к себе на стоянку пить коньячный спирт и «снимать возникшее напряжение». Драки не вышло, но никто из нас об этом особенно не жалел: моральная победа, как говорится, тоже идет в зачет.

Мы расположились кружочком возле костра, усиленно налегая на спиртное и не ведая, что на игровом полигоне в это время творятся жуткие вещи. Сами мы узнали о них намного позже, из рассказов очевидцев и сообщений в ФИДО, с помощью которых попробуем реконструировать для вас эти далекие события. Мы начнем с сообщения Кантора, который довольно внятно изложил произошедшее – только, разумеется, со своей колокольни:
«…в среду они объявились на полигоне. Их приезду предшествовал рассказ о том, что в Чехове встречена команда из Лодейного Поля, которая едет на Видесс гномами. К сожалению, завернуть их по ложному маршруту опоздали, да и как грибные они опознаны не были…»
Далее Кантор в двух словах пересказывает случай с Прудковским, а затем пишет вот что:
«…они получили загруз на хаморских наемников (изящный штрих – в процессе беседы они поинтересовались „А не приехали ли гнусные вонючки грибные эльфы?“). К вечеру стало понятно, что это именно грибные. По полигону пошёл первый легкий стрём. Альдор (Баан Ономагул, кто понимает) забил на всё и переставил палатку на мастерятник…»
Затем Кантор живописует, как мы ночью посещали Гарсарву, добавляя в конце:
«… к сожалению, спать грибные не пошли, а отправились к Лустбергу устраивать пожизненную [(рол. сленг; от противопоставления выражений «по жизни» и «по игре») – настоящую, не игровую. разборку.) Стрем по полигону пошел уже весьма серьезный…»
Как видите, Кантор несколько раз упоминает в своем сообщении о царящей на полигоне атмосфере неуверенности и страха. Он даже рисует некую прогрессию – легкий стрем, серьезный стрем, а затем уже и паника:
«…следующие серьезные проблемы начались после парада. Сначала (хотя об этом я лично узнал сильно позже) грибные бросили дерьмом в лицо Лустбергу. Пока я сидел в Видессе и успокаивал народ, было, собственно, начато совещание в мастерятнике. По его итогам было принято наше великое ошибочное решение собирать толпу и выдворять грибных. Паника, однако, при этом была серьезнейшая…»

Проще говоря – пока мы пили, немалое количество игроков расползлось по своим стоянкам и предались там самой настоящей истерике. Как нам доложили, на мастерской выступил с речью Дан, толковавший примерно о следующем:
– Теперь грибные так просто не успокоятся, – трясясь всем телом, рассказывал он. – Сейчас они пошли пить, а когда нажрутся – примутся жечь палатки и избивать игроков. Девушек будут насиловать, а нас самих – резать! Клянусь, я их видел – они ни перед чем не остановятся!
Я уверен, что даже если бы мы обезглавили Дана и бросили его вонючую тушу посреди мастерятника – это не вызвало бы и половины того ужаса, что породила его сбивчивая, тревожная речь. Многие (а особенно те, кто сам ничего не видел) начали перешептываться между собой, и вскоре послышались первые взволнованные голоса:
– В Питере такое уже было! – толковали они. – На Артуре-6, на Ведьмаке, на РХИ и на Тамриеле… Помяните наше слово, ночью наверняка будет погром! И без жертв на этот раз точно не обойдется! Нельзя было их трогать, а теперь все! Пиздец всем, кто останется ночью на полигоне!
– Погасите костры и сидите у себя на стоянках! – кричали другие. – Никуда не ходите, держитесь друг у друга на виду! Слышали, как они часовых удавками похищают?! С ними шутки плохи! Были, правда, и те, кто пытался урегулировать ситуацию:
– Да не тряситесь вы так, – толковал собравшимся Джулиан. – Ну что вы мечетесь? Это все ерунда!
Но его, конечно же, не стали слушать. Вместо этого забившийся в палатку Ленский объявил об окончании игры, а некто Куковлев передал в эфир сообщение, которому суждено было вызвать на полигоне целую волну неоправданной истерии:
– Говорит мастерская! – передал Куковлев. – Попытка выдворить грибных провалилась, ситуация на полигоне ОЧЕНЬ СЛОЖНАЯ. Рекомендуется не зажигать костры и не ложиться спать, по возможности уходить с полигона на первых электричках. Это все, больше сообщений не будет. Бегите, и да хранит вас бог!
А множество раций – в Гарсарве и Йезде, в Машизе и в многострадальной Видессе – приняли и озвучили это удивительное сообщение. К тому времени на поле и в лесу успело стемнеть, так что сообщение Куковлева о тотальном бегстве вызвало волну самого настоящего ужаса. Разумеется, не все оказались такими дебилами, чтобы залить водой собственные костры – но, говорят, что нашлись и такие.
Теперь в лесу было полным-полно смертельно напуганных людей. Половина из них с ножами в руках сидела в темноте возле своих палаток, гадая: откуда выйдет зло и каким оно будет? И только на стоянке питерцев, у парней из Воронежа и еще кое-где (речь о тех игроках, которые в результате остались на полигоне) все было спокойно.
Даже Радор О'Гиф, прибывший под Чехов во главе своего Угорта, был совершенно спокоен – мы давно уже с ним не воевали, да и войско его с тех пор заметно окрепло. Скорее всего, он с презрительной улыбкой глядел на царящую вокруг суету – как, впрочем, и большинство питерских игроков. Мол, пусть москали мечутся, а мы у себя дома еще и не такое видали!


Прудковский


Алина Немирова


Кантор, Ленский

А вот у нас на стоянке было не очень спокойно: напившийся коньячного спирту Ааз решил, что Эйву пора ложиться спать. На самом деле пришла пора спать ему самому, но чтоб его уложить, нужно было очень и очень постараться.
Ааз из тех редких людей, на которых страшно нападать даже с бейсбольной битой в руках. Массивный и коренастый, полжизни прозанимавшийся спортом – Ааз, кабы захотел, мог бы опиздюлить любого на нашей стоянке. Мы искренне благодарили господа (каждый своего), что Ааз от природы уравновешенный человек, а не такое же быдло и гопота, как мы сами. Но коньячный спирт сделал свое дело, и Ааз неожиданно перекинулся. Правда, сделал он это по своему – его «альтерэго» оказалось вовсе не злобным. Зато очень настойчивым.
– Саше пора спать, – в упор глядя на Эйва, заявил Ааз. – И сейчас я его уложу!
– С хуя ли? – справедливо возмутился Эйв. – На себя посмотри!
Но не тут-то было: если Ааз сказал, что уложит, значит, так тому и быть. Схватив Эйва за плечо, Ааз подсечкой опрокинул его на землю, ухватил за ремень и потащил ко входу в расположенную неподалеку палатку. Поначалу Эйв пытался сопротивляться, но Ааз мгновенно подавлял любые попытки бунта – спасибо хоть, что без особой жестокости.
Он и сам был порядочно пьян, из-за чего постоянно падал. Тогда ремень вырывался у него из рук, а Эйв получал свободу и пытался скрыться от Ааза на четвереньках. Но Ааз ловил его за ремень, подтягивал к себе и снова вставал. В конце концов Эйв догадался расстегнуть ремень, благодаря чему смог вывернуться у Ааза из рук.
– Тебе пора спать! – заорал Ааз, бросаясь в погоню. – А ну, иди сюда!
Пока они бегали, у костра решался очень важный вопрос. На дворе была ночь, а игры все еще не было. И не похоже было, чтобы ее собирались когда-нибудь начинать. Тогда обпившиеся спирта Боря с Кузьмичом вздумали обвинить нас с Эйвом в провале «великой миссии». Они утверждали, что мы слишком грубо говорили с прибывшим ополчением, из-за чего мастера и свернули всю игру. И теперь все – костюмы, сабли и крепость – оказались совершенно бессмысленными.
Они не хотели слушать никаких возражений, более того, за короткое время убедили в своей «правоте» остальных. Результатом этого стало беспрецедентное требование, с которым обратились ко мне и к Эйву наши товарищи:
– Вы пойдете к мастерам и договоритесь, – заявил Барин, – чтобы завтра была игра! Вы все испортили, так теперь идите и поправляйте! И, обернувшись к коллективу, спросил:
– Хау, вожди?!
– Хау, – кивнули остальные. – Пускай проваливают! Хотим игру! Пришлось нам идти.

– Это, что ли? – спросил меня Эйв, когда мы едва ли не на ощупь выбрались на лесную поляну. – Тут?
– Не так я представлял себе мастерскую, – признался я. – А где же костер?
Костра не было, вместо него дымила куча какой-то трухи, от которой поднималось вверх густое облако едкого дыма. В темноте едва виднелись контуры нескольких палаток, но людей было не видать.
– Здесь мастерская? – спросил я. – Ау!
Мой вопрос остался без ответа. Тогда мы принялись проверять палатку за палаткой, покуда не вытащили из одной испуганного, трясущегося человека. Его фамилия была Карасев, и сначала он больше молчал. Но после небольшой встряски все же признался, что является одним из мастеров. Тогда я усадил его на пень, разжег принесенный с собой кусок плексигласа и воткнул его в землю. Неверный свет горящего пластика вырвал из темноты участок почвы, покрытой толстым слоем мха, трухлявый пень и осунувшееся лицо моего собеседника. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, напряженно следя, как я опускаюсь на колени, хватаюсь руками за голову и начинаю выть:
– Господин, произошла трагическая ошибка! – причитал я, то и дело хватая Карасева за штаны. – Только ты способен нам помочь! Выслушай меня, владыка…
Сказать, что Карасев от этого охуел, значит ничего не сказать. Его словно приморозило к пню, а меня наоборот – с неудержимой силой понесло. Я был близок к перекидке, из-за чего искренне полагал: если я буду кататься по земле, выть и симулировать юродивового, мастера простят нас и наутро пустят на ролевую игру. Рассуждая подобным образом, я быстро пришел в состояние совершеннейшего исступления – рыдал, бился в конвульсиях и все время хватал Карасева за штаны, то и дело норовя поцеловать краешек его одеяний.
Я не называл его иначе, чем «владыка» и «господин», каялся в грехах и обещал невообразимые вещи. Я клялся еще до утра исправить все, что мы испортили, совал Карасеву под нос наши костюмы и напоминал, что мастера сами приняли нашу заявку. Просил я при этом об одном – не бросать начатого и наутро все же сделать игру.
Мои смиренный вид, рыдания и вой постепенно сделали свое дело. Правда, не совсем то, на которое я рассчитывал. Они стали подобны воздуху, постепенно наполнявшему пустой мешок: чем больше я унижался, тем уверенней чувствовал себя расправивший плечи Карасев. Когда мы вытащили его из палатки, он напоминал трясущегося сморчка, но сейчас сидел гордо – так, словно у его ног я был на своем месте.
– Так как же, господин, мы можем рассчитывать на прощение? – уже в который раз спросил я. – И на то, что завтра будет игра?
– Посмотрим на ваше поведение, – ответил Карасев таким тоном, что мне сразу же стало ясно: говорить не о чем, никакой игры не будет. – Я подумаю!
До этого момента я полагал, что мы с Эйвом отправились в дорогу одни. И поскольку Эйв сидел неподалеку и был все время у меня на виду, я порядком удивился, когда кто-то вышел у меня из-за спины и ударил Карасева ботинком в лицо. Послышался глухой удар подошвы о кость, Карасев повалился назад, а тихий голос Дурмана отчетливо произнес:
– Полежи, подумай! Увидев такое, Эйв поднялся со своего места и объявил:
– Высокие стороны не договорились! Петрович, кончай кривляться – пора отсюда валить!
– Погоди, – попросил я. – Хочу кое-что сказать напоследок! Эй, господин! Вытащив Карасева на свет, я встряхнул его за шиворот и сказал:
– Или завтра в полдень вы начнете игру, или сегодня в четыре утра мы вас всех здесь перехуярим! Решайте сами – это наше последнее слово!
После этого я удалился, весьма гордый предъявленным ультиматумом. И если бы Эйв не обратил мое внимание на некоторую странность, я бы так ничего и не заметил.
– Значит, если завтра в полдень они не начнут игру, – задумчиво произнес он, – мы придем сегодня в четыре утра и как следует их взгреем? Такой ультиматум кого хочешь заставит задуматься! Друг мой, да ведь это настоящий коан! Дзен ультиматума!
– Вообще-то, я не то хотел сказать, – признался я. – Просто…
– Хорошо сказал, – оборвал меня Эйв. – Ставлю что хочешь: теперь они побегут!
– Ты думаешь? – спросил я.
– Я в этом абсолютно уверен! – отозвался Эйв.

Эйв не ошибся: в предрассветный час множество ролевиков вышли из леса и потянулись через поле по направлению к шоссе. Они бежали группами и поодиночке, спеша изо всех сил и то и дело воровато оглядываясь. Многие из них собирались в такой спешке, что даже не успели толком уложить свои вещи. Некоторые тащили свой скарб, завернув его в палатку и взяв ее за углы, кто-то нес свои шмотки в руках, другие бежали, уложив барахло в спальные мешки или в полиэтиленовые пакеты.
Вскоре очередная скорбная процессия появилась на поле неподалеку от нашей стоянки, в районе коровьего брода. Выйдя на пригорок, мы наблюдали, как они идут: серые тени на фоне светлых утренних сумерек. Небо на востоке начинало потихоньку светлеть, над полями стоял холодный туман – липкий, как паутина. Ветра не было, и звуки далеко разносились по полю: топот множества ног и приглушенные расстоянием испуганные голоса.
Правда, через несколько минут они сменились истошными воплями: Маклауд и Дурман устроили в районе брода засаду. Спрятавшись за кустами, они подкараулили переходящих ручей беглецов и с улюлюканьем погнали их по полю, громка крича и размахивая лопатками. От полноты чувств они рубили притороченные к спинам отступавших мешки, и оттуда сыпались на землю консервы и чай, бланки заявок и скомканные одеяла. Поднялся многоголосый вой, отголоски которого еще долго звучали над полем: сначала он ширился и рос, а затем стал постепенно затихать, дрейфуя в тумане по направлению к Новоселкам.

Через полчаса – когда встало солнце, а туман осел на землю сверкающей росой – нашим глазам открылась удивительная картина. Весь берег ручья возле коровьего брода был завален втоптанными в землю вещами: брошенными рюкзаками и спальниками, какими-то сумками и сделанными из тряпок тюками. Одних только консервов удалось собрать два с половиной мешка, чего уж говорить об остальном!
Покончив с мародерством, мы вернулись на нашу стоянку. Постепенно утро все больше вступало в свои права: солнечные лучи разогнали промозглую сырость, над полем и лесом разнеслись звучные трели проснувшихся птиц. Легкий ветерок едва колыхал тонкие ветви деревьев, перебирая полупрозрачные листики невидимым гребешком. Неторопливо кружила над полем пустельга: то взлетала вверх в потоках теплого воздуха, то стремительно ныряла почти к самой земле.
Расположившись на траве, мы слушали речи проснувшегося Фери. Ему мало что запомнилось из событий вчерашнего дня – да и насчет того, что он все-таки помнил, Фери имел искаженное представление. Например, он хорошо запомнил пришедшее по нашу душу ополчение, но совсем не помнил, чтобы в его «обуздании» участвовал кто-нибудь, кроме него самого. Естественно, что Фери хотел поведать товарищам о своем подвиге. А поскольку проснулся он еще порядочно пьяным, то все, что он нес, казалось ему совершенно естественным. Похоже было, что он без всякой критики пересказывает нам, как он чувствовал себя вчера, когда под стены Видессы подошло «то самое войско».
– Секите, пацаны, – толковал Фери, с важным видом расположившись возле костра, – какая вчера была тема! Пока вы хуй знает где были, мастера прислали против нас целую армию. Там была куча людей, и все с дубинами и топорами!
– Да ну? – в притворном ужасе вскричали мы. – И что же?!
– Я пошел их встречать, – при этих словах Фери встал и двинулся по стоянке, показывая, как смело он шел, – и говорю им: «Козлы и пидоры, убирайтесь отсюда вон!» И вот так вот на них посмотрел!
Тут Фери глянул на нас, и на секунду лицо его сделалось таким же, что и вчера – темным и страшным. Убедившись, что мы поняли, как именно «он на них посмотрел», Фери со значением продолжал:
– И знаете что?! Никто из них не выдержал моего взгляда!
– Да ну? – пуще прежнего «удивились» мы. – Так уж и никто?
– Они под взглядом моим прогибались! – авторитетно заверил нас Фери. – Так я один всех и разогнал!
Разубеждать его мы не стали. Теперь, когда наши дела здесь были закончены, пришла пора потихонечку собираться в путь: часть наших товарищей уезжала сегодня в Питер, Маклауд с Дурманом намеревались отправиться во Псков, а остальных ждал подмосковный игровой полигон в районе Хотьково.
По слухам, нынче вечером там должна была стартовать игра «Ангмарские Войны», которую делают люди, совсем непохожие на ссыкливую свору Ленского. И мы верили, что несколько парней из Лодейного Поля найдут там понимание и смогут наконец-то хоть во что-нибудь поиграть.
Поэтому мы с легким сердцем собирались в дорогу: день еще не перевалил за середину, как мы закинули на плечи рюкзаки, перешли вброд ручей и двинулись через бескрайние, простирающиеся в солнечную даль поля. И если чьи-то глаза провожали нас настороженным взглядом, то не слишком долго. Вскоре наши фигуры скрылись в переменчивом мареве, едва заметными точками мигнули у самого горизонта, а затем и вовсе исчезли – из виду, со страниц книги и из этой истории.

{Альтернативный взгляд на Видесс 2000 с другой стороны –

Группы новостей: fido7.ru.rpg.bazar
Автор: Andrey Lensky Дата: 2000/07/14 Тема: Видесс
Имею честь вам сообщить, дамы и господа, что я – осел. Игра не состоялась, потому что я не управился с той же проблемой гопников, о которой здесь уже неоднократно говорилось. Такие дела.
Хочу отдельно поблагодарить игроков, которые приехали и готовились к игре. Остаюсь перед ними в моральном долгу. Если сумею, постараюсь как-либо его отплатить.
Моей вины в этой истории более чем достаточно. Я уже не склонен, как по пути с полигона, издирать власы пучками, но тем не менее замечу: заявка была форменным образом пробакланена (т.е. как бы полупринята), и в этом заслуга как минимум наполовину моя собственная. Кто бы ни общался с игроками, я должен получать полную информацию о любой пришедшей заявке. :-(
А уж в том, как с этой проблемой работали на полигоне, вообще дыра на дыре. И "недозаезд" полигонной команды - в конечном счете тоже мои проблемы, нес па? В общем, игры не случилось, и это дает мне основания говорить о долге.
Sincerely Yours, Andrey.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 47. Видесс, альтернативный взгляд

Барин сообщил ему, что команда из семи человек собирается заявиться хаморами, и что он хотел бы встретиться и сдать приготовленные для этого взносы. Кантор заявку принял и назначил Барину встречу, на которую почему-то не пришел. Может, опоздал, а может – выяснил, что в составе «хаморов» едет Барин из числа страшных всему ролевому миру «Грибных». Рыбка сорвалась, так что пришлось Барину задействовать нечто, напоминающее фокусы «социальной инженерии». [Метод получения конфиденциальной информации, основанный на злоупотреблении доверием. Наиболее прославленным «социальным инженером» является американcкий хакер Кэвин Митник, приноровившийся обманывать служащих различных компаний, представляясь в телефонном разговоре нуждающимся в консультации сотрудником другого отдела. Таким образом он без всякого «взлома» выведал кучу секретной информации, украл сотни баз данных и десятки тысяч «ужасно секретных паролей». Он доказал, что человеческий фактор делает режим секретности бессмысленным, и что там, где работают люди, никаким тайнам места нет.] Позвонив Филу, Барин узнал, что после срыва «стрелки» команду хаморов велели переадресовать Ленскому, и попросил у Фила его московский телефон. Вот только звонить Ленскому Барин не стал. Вместо этого он выждал пятнадцать минут, перезвонил Филу и радостным голосом сообщил, что Ленский заявку принял, но поскольку разговор шел по межгороду, объяснять дорогу до полигона не стал.
– Велел у тебя узнать, – объявил Барин, – да еще здорово удивлялся, что с нашей заявкой возникли какие-то проблемы! Он же меня еще с 95-го знает, с первого Кринна! Сказал, что на слухи про нас ему похуй, и что рад будет видеть меня на Видессе! Так что рассказывай, как нам дотуда добраться! Погоди только, я ручку с бумагой возьму…
– Ну, коли так… – вздохнул Фил и стал ждать, пока Барин нашарит какой-нибудь листок. – Пиши. От Москвы едете на электричке в направлении Чехова, там садитесь на автобус до Новоселок…
– От Москвы в направлении Чехова… – повторял за ним Кузьмич, спешно водя по бумаге огрызком карандаша. А когда закончил писать, произнес:
– Ага, Фил, огромное тебе спасибо! Ну все, бывай, до встречи на игре! После этого Кузьмич аккуратно опустил трубку на рычаги и повернулся к нам:
– Готово! Игра начинается шестого числа, в четверг. Думаю, что на полигоне будет лучше оказаться вечером пятого, в среду. Отдохнем с дороги, выспимся и со свежими силами примемся за игру. Я предлагаю стартовать в ночь с четвертого на пятое, вы как? Если все согласны, вот еще вопрос: кто едет и что мы с собой возьмем?
– Как это «кто»? – удивился Боря. – Ты да я, Сокол, Джонни, Влад, Фери и Эйв. Плюс твоя Ирка и Машка, которая «наша красивая». Итого девять человек! А насчет того, что с собой взять…
– Имеет смысл, – перебил его Сокол, – брать коньячный спирт в пятилитровых канистрах. Возьмем две, этого должно хватить на первое время…

– Надо взять хотя бы одну канистру обычного, – возразил Барин. – Коньячный спирт быстро приедается, да и «буренку» [«Буренка», она же «молоко бешеной коровы» – крепкий молочный ликер, приготовляемый из спирта, воды и некоторого количества сгущенного молока. Для этих целей указанные ингредиенты помешают в пластиковую бутыль, которую затем подбрасывают, швыряют о землю и даже пинают ногами. Так продолжают делать до тех пор, пока в спиртовом растворе не разойдется полностью сгущенное молоко. Эта процедура является важной частью ритуала приготовления и носит собственное название: «бесить буренку»] из него не сделать.
– Решено! – резюмировал Эйв. – Берем две канистры коньячного и одну простого. Три канистры будет в самый раз!

Днем во вторник мы двинулись в путь: Фери и я. Мы выехали раньше остальных, так как вздумали добираться до Москвы электричками. Прочие же наши товарищи взяли билеты на поезд, который стартует из Питера за два часа до полуночи. Ранним утром этот поезд должен быть уже в Москве, где Кузьмич договорился встретиться с Иркой и Машкой. (Те как раз возвращались из Крыма, поэтому должны были прибыть в стольный град немного с другой стороны). Заночевали мы в Твери, рассчитывая встретить там московский поезд, на котором должны были ехать наши товарищи. Но тут нашему делу вышла неожиданная помеха: проводник нужного нам вагона встал в дверях, что называется, «намертво».
– А, так это ваши друзья? – заорал он, едва разобрав суть нашей просьбы. – Да они только что улеглись! И будить их я не позволю, сколько не просите! Давайте, валите отсюда, а то я милицию вызову!
С этими словами проводник захлопнул дверь, так что мы вынуждены были двинуться вдоль вагона, старательно заглядывая во все окна подряд. Да вот беда: по ночному времени все они оказались плотно занавешены. И пока мы метались по перрону, разыскивая нужное окно – поезд тронулся с места и укатил в ночь, пронзительно гудя и ритмично громыхая вагонами.
– Что-то тут не то, – задумчиво пробормотал Фери. – Проводник неспроста так разошелся. Видать, наши там начудили!
– Доберемся на место и все узнаем, – махнул рукой я. – А пока черт с ним, пошли лучше спать…
– Пошли, – кивнул Фери. – До утренней электрички еще полтора часа.

Когда мы прибыли в столицу и добрались на метро до станции «Парк Культуры», где находится офис московского клуба «Варяг», [Это те же самые люди, что и небезызвестный в ролевой среде «Город Мастеров»] остальные наши товарищи были уже там. Они расположились на детской площадке перед входом в клуб и пили водку с нашими тамошними друзьями: Яковлевым, Боцманом, Тролленышем и Анархистом. Сиденьем им служила вкопанная в землю решетчатая полусфера, а закуской – привезенный девчонками с юга исполинский арбуз.

– Что вы устроили в поезде? – поинтересовались мы. – Проводник словно взбесился, едва мы про вас напомнили – тут же принялся орать! Как вам это удалось?
– Да это все Крейзина кислота, – махнул рукою Кузьмич. – Опять он ее повсюду напихал… Оказалось, что в дорогу наших товарищей собирал Крейзи. Который, помимо прочего, всучил им якобы «освященную в буддийском храме» бутылку вина, на деле крепко начиненную кислотой. Эйв с Соколом вина пить не стали, в результате чего вся кислота досталась Боре с Кузьмичом. Что не преминуло на них сказаться.
Началось с того, что Боре вздумалось сходить в туалет. Он ушел и как будто исчез, а когда товарищи отправились за ним, то увидели вот что. Дверь туалета оказалась открыта нараспашку, а сам Боря раскорячился на подоконнике возле окна и на полном ходу ссал в открытую форточку.
– Ух ты! – орал при этом он. – Эге-гей!
Затем Боря спустился вниз, встал напротив зеркала и принялся беседовать с собственным отражением. В течение получаса он что-то доказывал зеркалу на повышенных тонах, подпрыгивая на месте и ожесточенно размахивая руками. Унять его не было никакой возможности: это не получилось даже у наших товарищей, не говоря уже о взволнованном таким оборотом дела проводнике.
В конце концов проводник убедил наших товарищей перебраться в тамбур, чтобы они не мешали спать остальным пассажирам. Там Боря вновь принялся за свое: нашел взглядом окошечко межвагонной двери, уткнулся в него и принялся что-то бубнить.
Вот только Кузьмичу все это уже надоело. Подойдя сзади, Барин со всей дури врезал по стеклу кулаком – и оно лопнуло, распавшись на великое множество сверкающих осколков. При этом с десяток тонких, прозрачных игл попали прямиком Боре в рот.
– В-ы-ы, – замычал Боря, до предела раздвинув зубы и изо всех сил выпучив глаза. – В-ы-ды!
– Что? – участливо спросил Кузьмич. – Ты хочешь воды?
– А-а, – просипел Боря, распахнув рот и с остервенением тряся головой. – Айте во-ыы! Через десять минут, когда инцидент был исчерпан, товарищи уселись вдоль стен и принялись исполнять хором различные песни. Мощные, проницающие пластик облицовки и металл стен звуки будоражили сонный вагон, и ничто – ни стук колес, ни грохот встречных составов – не в силах было их заглушить.

Крутится-вертится старая мельница,
Бьется о камни вода! ЛА-ЛА-ЛА!
Старая мельница, все перемелется,
Кромка щита – никогда!

Песни падали на мир, словно взбесившийся водопад – час за часом, пока наши товарищи не притомились и не отправились на свои места. Все, кроме Бори, которому «спать в одном одеяле показалось недостаточно уютным». Он пошел по вагону, сдергивая со спящих пассажиров одеяла, намереваясь использовать их для постройки задуманного им грандиозного «гнезда». Набрав десятка полтора одеял, Боря свалил их на полку, влез в середину этой кучи и довольно захрапел, игнорируя все попытки проводника вернуть награбленное. Так что неудивительно, что в Твери проводник отказался будить наших товарищей. Пожалуй, его вполне можно было понять.

К середине дня мы оказались на Курском вокзале, откуда стартуют электрички до Чехова. Там мы должны были встретиться с нашим московским товарищем Дурманом и с гостившим у него по случаю Маклаудом. Те который день сидели у Дурмана на хате, предаваясь пьяному безделью, но как только Барин им позвонил, вмиг похватали свои вещички и через час были уже на вокзале. Так нас стало одиннадцать: двое девчонок и девять парней, столпившихся возле кучи сваленных как попало рюкзаков.
Стоял погожий июльский денек, солнце жарило вовсю. Над асфальтом поднималось раскаленное марево, причудливо менявшее силуэты одуревших от зноя людей, нескончаемыми толпами набивавшихся в стоящие у перронов электрички. Воздух был черен от смога, в котором угадывался запах разогретого пластика и густой смрад вездесущей шавермы. Мы спасались от жары ледяным пивом, я как раз приканчивал бутылочку, когда к нам протолкался сквозь толпу незнакомый молодой человек – в квадратных очках на пол-лица и с куцей, бомжовского вида бородкой. Он был похож на обнищавшего студента, но шагал гордо, сжимая в правой руке тонкий деревянный посох. Приблизившись, он в течение нескольких секунд разглядывал замотанные тряпками рукоятки сабель, торчащие из наших рюкзаков, а затем произнес:
– На Видессу едете?
Мы переглянулись, решая, как лучше будет поступить, и незнакомец приметил эту заминку. Но истолковал ее по своему:
– Стесняетесь? А, так вы пионеры! То-то я думаю, чего это я лиц ваших не узнаю? Это его заявление навело меня на нужную мысль.

– Ты не узнаешь нас, потому что мы не местные, – принялся объяснять я. – Мы толкиенисты из Алеховщины, [Название населенного пункта неподалеку от Лодейного Поля, нашей традиционной «ролевой родины»] это от Питера на восток еще километров триста. Меня зовут Нагишок, а это мои друзья: Кусака, Флакон, Куксик, Плохоежка… и остальные. И мы не пионеры, мы уже на трех играх были – на двух в Лодейном Поле и на одной в Питере.

– Хм… – усмехнулся наш собеседник, которого явно не впечатлило перечисление наших «заслуг».
– А здесь вы что делаете?
– Едем на игру командой гномов, – начал было я, но развить свою мысль не успел.
– Гномами на Видесс? – вскинулся незнакомец. – Да ты хоть знаешь, пионер, что в произведении Тертлдава никаких гномов нет?

– Я не пионер, – вновь поправил его я. – Да и причем тут какой-то Тертлдав? Все знают, что ролевые игры придумал Толкиен, и что на каждой игре есть эльфы, люди и гномы. Я был уже на трех играх, и знаю, что говорю! Мы едем на Видессу гномами Нарготронда, [Вообще-то, Нарготронд (эльф. «могучая подземная крепость на реке Нарог») – это эльфийское поселение, а вовсе не гномье. Вот только Прудковский, как видно, ничего об этом не знал, иначе непременно сделал бы нам замечание.] и я не хочу…
– Что ты несешь?! – похоже, упорство периферийных «пионеров» начало всерьез раздражать моего столичного собеседника. – Ни Нарготронда вашего, ни гномов на Видессе нет! А такие идиоты, как вы, будут только мешать остальным игрокам! Поезжайте лучше домой и прочитайте Гарри Тертлдава, книгу «Пропавший Легион»! И тогда увидите, что никаких гномов там нет!
– Не Тертлдава неведомого надо читать, а профессора Толкиена, – вмешался в нашу беседу Кузьмич. – Из его книг явственно следует, что раса гномов существует! Ты, наверное, слишком мало на играх был, и совсем еще ничего не знаешь!
– Да как ты смеешь! – вскинулся мой собеседник. – Моя фамилия Прудковский, меня вся Москва знает! Я на играх уже много лет, и не позволю каким-то пионерам…
– Мы не пионеры, – в третий раз поправил его я. – Мы были уже на трех играх, и везде, между прочим, гномами! Кто поверит, что будет игра по Толкиену, на которой нет гномов? Что это за ересь? Может, там и эльфов нет?
– На Видессе нет эльфов! – на повышенных тонах произнес Прудковский. – Эта игра не по Толкиену!
– Ты, видно, заболел, – испуганным голосом произнес я. – Игр не по Толкиену не бывает! Так и вилась наша беседа, безнадежная и извилистая, словно путь в лабиринте. Поворот, чуточку по прямой, еще поворот – и снова тупик. Все аргументы, все доводы, которые обрушивал на нас Прудковский, мы сводили к единому логическому завершению: гномы, Толкиен, Нарготронд. Эти три темы, словно сверкающие наконечники копий, венчали любые наши словесные построения, заточая Прудковского внутри замкнутого, порочного круга.
– Послушайте, вы! – из последних сил пытался объяснить он. – Это игра по книге Гарри Тертлдава, где рассказывается о римском легионе, попавшем в другой мир…
– Это в Средиземье, что ли? – спросил Влад. – Круто, да… Толкиен оставил множество неоконченных книг, но я не знал…
– Да причем тут Толкиен! – взвился Прудковский. – Дело происходит в империи Видесс, где правит…
– Такие подробности нас не интересуют, – осадил его Фери. – Гномам Нарготронда нет дела до императора людей, у нас совсем другой строй: общинно-племенной, с девятью выборными старейшинами…
– В Видессе не живут гномы! – неожиданно заорал Прудковский. – ИХ! ТАМ! НЕТ!
– Мы это и сами знаем! – кивнул Сокол. – В Видессе нет гномов, потому что все гномы живут в Нарготронде. Интересно, правда, где находится эта Видесса, это Кханд или Харад? Ты нам не скажешь?
В конце концов мы Прудковского довели. Он побледнел, как полотно, стиснул зубы и не произнес, а скорее уже прошипел:
– Значит, так! Я вам НАСТОЯТЕЛЬНО НЕ РЕКОМЕНДУЮ ехать на эту игру. Вы меня поняли?!
– Как не понять? – кивнул я. – Но, раз ты не любишь Толкиена, мы тоже не советуем тебе ехать на эту игру! Что ты на это скажешь?
Но Прудковский больше не желал дискутировать с нами. Он был уверен, что мастера на полигоне враз поставят наглых пионеров на место, и не желал попусту тратить на них нервы. Взмахнув посохом, он развернулся и гордо побрел прочь, и вскоре его фигура совершенно потерялась в толпе.
– Ну ты и тупой! – напустился на меня Эйв. – Какой еще «Нарготронд»? А если бы он нас раскусил?

– Позабыл я названия гномьих поселений! – повинился я. – Все больше эльфийские словечки крутятся на языке. Да и какая разница: он синдарин от кхуздула [Кхуздул (гном.) – самоназвание языка народа Khazâd (гномов), чья речь обладает совершенно особенным звучанием и ритмом. Сравните хотя бы раз эльфийские названия их поселений (Белегост, Ногрод) с их собственными (Габилгатхол, Тумунзахар), и вы никогда больше не ошибетесь] не отличает! А сам туда же: «Не советую вам, пионеры, ехать на эту игру!». Слышали его, братья?

– Поглядим еще, – мрачно пообещал Дурман, – кому из нас туда лучше не ездить! Дайте мне только до полигона добраться!
– Что такое?! – забеспокоился Боря. – Вспомните, мы же играть едем. А вы опять…

Когда двери автобуса открылись, нам в ноздри ударил запах густого разнотравья, а перед глазами раскинулась бескрайняя панорама заросших травою полей. Неторопливо плыли по небу перистые облака, теплый ветер вздымал в море травы убегающие к далеким берегам зеленые волны. Они мчались, словно шеренги невидимых всадников, и исчезали вдали, у самой кромки неподвижно стоящего леса.
Там – в жидкой тени невысоких кустов – протекает мелкий, загаженный пригоняемыми на выпас коровами ручей. По ту сторону ручья местность повышается, метров через двести превращаясь в лесную опушку. Лес здесь по большей части смешанный: елки, березы да осины, между которыми раскинулся подрост из ольхи и грандиозный малинник.
Мы добрались до края леса в кампании Паши Назгула (называемого иначе Паша Оружейник), которого повстречали еще в электричке. Мы приметили его, когда он сидел у окна и пытался расшифровать присланную ему роль, набранную в совершенно неудобочитаемой кодировке. Скорчившись над пестрящей закорючками распечаткой, Паша пытался по известным ему частям дешифровать смысл сообщения.

«KpjxЮМгцхщэшъгюР)ьрёЦхМёъюую ъюыыхъЦштр шуШ Тшфхёё. bh
яШшэшьрхьTpjrчрцтъг ш ёююслрхь, iF/юшу№рёЦрЯфгхР)
05.07.2000 эр хкБчютёъюь яюышуюэх. ЬЪП…»

– «Ярјх Ю№ѓцхщэшъѓ» скорее всего значит «Паше Оружейнику», – рассуждал он, – так что двенадцать букв мы уже знаем. Это простейший шифр замены, остается только…
– Бросил бы ты это дело, – посоветовали ему мы. – И выпил бы с нами! Зачем утруждаться, когда на месте тебе и так все объяснят!
– И то, – согласился Паша, откладывая в сторону распечатку. – Наливай!
Так что когда мы подошли к опушке, в головах у нас немного гудело, а ноги готовы были сами по себе пуститься в пляс. Нет, пьяны мы еще не были, но у нас уже появилось настроение озорничать. Так что когда мы приметили стоянку, где расположилось несколько ролевиков (в их числе был и Прудковский, который укатил из Чехова на полчаса раньше нас), мы подошли поближе, скинули рюкзаки и принялись с вызывающим видом распаковывать вещи.
Как мы и предполагали, реакция не заставила себя ждать. Увидав, что возле него располагаются лагерем ряженные в камуфляж «периферийные пионеры», Прудковский словно взбесился:
– Какого черта вы здесь делаете, – заорал он. – Я вам что говорил?
– Здесь будет Нарготронд, – важно объявил я, даже не глядя в его сторону. – Вон тут будет вход, а там – главная дворцовая зала. Эй, ну-ка, подвинься…
– Тут собор Фроса! – пуще прежнего заорал Прудковский, взбешенный тем, что его игнорируют. – Убирайтесь отсюда вон!
Но мы демонстративно не обращали на него никакого внимания, чем в кратчайшие сроки совершенно вывели его из себя. Видя, что нам насрать на его крики и ругань, Прудковский подобрал полы своей рясы и потрусил вдоль края поля в направлении «мастерятника».
– Жаловаться побежал, – удовлетворенно произнес Боря. – Скоро вернется со свитой! А ну, айда превращаться!
Похватав рюкзаки, мы вынули оттуда наши новые костюмы, и через какие-нибудь пять минут «периферийные пионеры» исчезли. Пропали тельняшки и драный камуфляж, нырнули в глубину рюкзаков военные куртки, коротко остриженные головы скрыла мягкая ткань угольно-черных «арафаток». А когда из рюкзаков появились изящные сабли и широкие алые пояса, даже мы сами перестали себя узнавать.
То же самое Прудковский, который вернулся через десять минут, волоча за собой еще четверых: Куковлева, Ульдора, Гэса и того самого Кантора, который как бы принял у нас «хаморскую заявку». Подойдя поближе, Прудковский с недоумением уставился на нас, не в силах проникнуть в суть произошедшей перемены. По его лицу видно было, что он не может решить: те ли перед ним люди? Молчание затянулось, и первым его нарушил Барин.
– Кто из вас мастер? – выйдя вперед, спросил он. – С кем тут можно поговорить?
– Я, – ответил Кантор, недоуменно озирающийся по сторонам. – А это вы… гномы?
– Нет, – удивился Барин. – Мы команда хаморов из Питера! И пристально посмотрев на Кантора, добавил:
– Разве не с вами я разговаривал по телефону? Вы еще на встречу не пришли…
– А… – смутился Кантор. – Я опоздал, потому что…
– Ладно, проехали, – махнул рукой Барин. – Лучше покажите нам, где встать, а с остальными вопросами разберемся потом. Правда, у нас есть к вам одна просьба…
Тут Барин подошел к Кантору вплотную, понизил голос и довольно тихо (впрочем, не так тихо, чтобы не слышал Прудковский) произнес:
– Мы только что с дороги, устали очень, весь день по жаре ехали… Все на нервах! А вон тот парень прохода нам не дает, все бредит каким-то гномами! Он, небось, и вас уже начал напрягать! В Москве прицепился к нам, на вокзале: cначала пиво клянчил, а потом взялся нас пионерами обзывать. Вы бы попросили его прекратить, пока с ним худого не вышло. Можете нам помочь? Надо было видеть лицо Прудковского, когда он это услышал. Здравомыслящий человек на его месте врубился бы, что его развели, но Прудковского, похоже, замкнуло:
– Не верьте им, никакие они не хаморы! – заорал он. – Они даже книгу не читали! Гномы это, гномы из Нарготронда!
– Видите? – прошептал Барин. – Человек свихнулся на почве Толкиена! Повлияете на него?
– Ну, – пробормотал Кантор, к этому моменту утративший всякий контроль и даже понимание ситуации. – Тут какая-то ошибка…
Впрочем, было видно, что думает он вовсе не о том. Кантор здорово подозревал в нас «тех самых Грибных», но его связывала по рукам и ногам заявка, которую он вроде как сам же и принял. А тут еще эта нелепица с гномами, выбившая его из колеи и сделавшая невозможными любые осмысленные переговоры! Не найдя другого выхода, Кантор решил сделать вид, будто с нашей заявкой все в полном порядке.
– Значит, вы хаморы? – через силу произнес он. – Тогда ваша стоянка в пятидесяти метрах отсюда, на самом краю поля. Располагайтесь пока что там, а я попозже к вам подойду. Есть вопросы, насчет которых я должен посоветоваться с остальными мастерами… Хорошо?
– Как скажете! – покладисто кивнул Барин. – Значит, вон там?
Через пять минут мастерская процессия потянулась обратно, предварительно со всей строгостью отчитав несчастного Прудковского. Не знаю, что они ему сказали, но он враз перестал орать, сел у костра с видом побитой собаки и косился оттуда на нас печальными и злыми глазами. Разобравшись с Прудковским, Кантор и его приспешники двинулись вдоль кромки леса, яростно жестикулируя и то и дело оглядываясь назад.
– Ну, вот и все! – глядя им в спину, удовлетворенно произнес Кузьмич. – Теперь наша заявка принята по всем правилам. После такого не выгонят, даже если очень захотят! Поздравляю, парни, мы в игре!

Мы расположились на краю поля, а нашими соседями оказались Паша Оружейник и наш старый знакомый из Хирда по прозвищу Ааз. Они встали лагерем в пятидесяти метрах от нас, возле собора Фроса – в Видессе, в самом сердце империи. Прочие стоянки располагались в лесу, а где именно – про то мы пока что не знали.
Так же было совершенно неизвестно, где брать воду – не в загаженном же ручье, в котором тут и там валяются коровьи лепешки? Ходили слухи о каком-то роднике, но то ли он был слишком хорошо спрятан, то ли располагался чересчур далеко, но мы так его и не нашли (правильнее будет сказать – и не искали).

Поэтому, когда закончились утомительные переговоры с мастерами (в ходе которых мы получили роли хаморских наемников, а также нового «члена команды» по имени Агасфер Лукич, который был от лица мастерского коллектива приставлен следить за нашим поведением [Вернее будет сказать – мы решили, что он приставлен за нами следить. Скорее всего, так оно и было, но если это не так – прости нам наши подозрения, честный и чистый Агасфер Лукич.], мы решили оставить лагерь и прогуляться до расположенной в нескольких километрах деревни, где были колодец и магазин.

К тому времени свечерело – солнце клонилось к горизонту, а небо стало багровым. Подул сильный ветер, пригнавший с севера фронт тяжелых туч, стало темней и гораздо прохладнее. В подступающих сумерках мы двинулись через поле, где паслось целое стадо здоровенных быков. Часть из них развалилась на земле, а часть – бродила поодаль, настороженно глядя на нас злыми, бессмысленными глазами.
– Что-то боязно мне, братья, – вздохнул Кузьмич. – Сколь же жуткие твари! Если что, как будем отбиваться от такого бычья?
Он был не одинок в этом мнении: вид быков пробуждал во мне нехорошие предчувствия. У меня сердце уходило в пятки всякий раз, когда я бросал взгляд на огромные копыта и кривые рога, а если бык поворачивал голову, мне приходилось прилагать огромное усилие, чтобы не побежать. Так что когда мы пришли в магазин, я был весь мокрый от пота – хотя на улице было вовсе не жарко.
– Что за хуйня? – выругался я, потянув на себя железную дверь. – Какого хуя они их на ночь не запирают? Как же мы обратно пойдем?
К счастью, до обратной дороги было еще далеко. Время до темноты мы провели перед входом в местный лабаз, вытащив оттуда пластиковые стулья и воткнув их в высящуюся неподалеку кучу песка. Мы ели пряники, запивая их водкой и вином, попутно наполнив несколько бутылок из расположенного за магазином заброшенного колодца. Где не было, между прочим, ни ведра, ни ворота, ни даже завалящейся цепи, а воды было разве что на самом дне.
Пришлось Эйву и Боре, цепляясь за выступы бетонных колец, спускаться в колодец и подавать воду наверх. А когда они набрали достаточно, Эйв вскарабкался наверх и закрыл колодец массивной деревянной крышкой. После этого он сел сверху и с довольным лицом слушал Борин вой, доносящийся сквозь оструганные доски.
Постепенно долгий день, водка и вино сделали свое дело: лица друзей вытянулись, жесты стали порывистыми, а в голосах прорезались резкие, взлаивающие нотки. Минуло совсем немного времени, и их взгляды стали бессмысленными и пустыми, как у столпившихся на поле быков, только гораздо более злыми. А когда последние лучи солнца растворились в пустоте почерневшего неба, разум полностью оставил нас, и мы «перекинулись».
– Кто мне тут? – заорал Барин, когда на обратном пути ему заступил дорогу здоровенный бык. – Уебывай отсюда, аслица!
А когда испуганное чудовище отступило в сторону и скрылось в темноте, Барин удовлетворенно вздохнул, расправил плечи и скомандовал:
– Песню запевай!
И начал сам – так, словно над полем неожиданно завыла сирена:
Кто изучил искусство драк?
Кто может выкурить косяк?
Кто крепко вмазать не дурак и водку пьет из банки?

И мы подхватили, вторя его голосу целым ансамблем визжащих волынок и прохудившихся труб:
Грибные Эльфы – черный флаг!
Грибные Эльфы – черный флаг!
Грибные Эльфы – черный флаг и белые поганки!

Нет ничего, что бы действовало на перекинувшегося человека столь же сильно, как хоровое пение. Я чувствовал себя так, словно огромная волна подняла меня и, то и дело опрокидывая, потащила по полю. Моё горло едва не лопалась под напором бешеных, разрывающих глотку и легкие звуков. Я орал и сам себя не слышал, постепенно проваливаясь в некое подобие транса – черный сон без сновидений, где царят немолчный крик и мерный, гипнотизирующий топот множества ног. Так я и шел, и вскоре все человеческое совершенно оставило меня.


Видесские дневники (часть 2)
Все лики зла

«А вообще был именно кровавый погром. Просто били всех подряд, громили лагеря, жгли палатки…»
Ролёвки – трёп (2:5030/1016.33) RU.RPG.BAZAR
От: Michael Voskoboinikov 2:5030/1171 20 Июл 2000 00:16
Кому: Yury Alimov
Тема: Видесс

Солнце взорвалось у меня под веками ослепительной вспышкой, вмиг наполнившей нестерпимой болью всю мою голову. Я с трудом сел, глядя, как тошнотворно колышется перед моим глазами поле, и как извивается в мучительном танце стоящий поодаль лес. Правда, через пару минут зрение нормализовалось, так что я стал видеть окружающие предметы немного почетче. Оглядевшись, я не сразу понял, где нахожусь. Местность вокруг напоминала пейзаж после бомбежки: дымило выжженное в траве пятно костровища, возле которого были разбросаны неподвижные тела в одежде на арабский манер. Хотя в халаты и арафатки были одеты далеко не все: возле самого костра лежал человек, при взгляде на которого я не мог вспомнить ничего, кроме донельзя странного прозвища – Агасфер Лукич.
Вцепившись в это имя, словно в путеводную нить, я принялся тянуть изо всех сил, постепенно разматывая спутанный клубок вчерашних воспоминаний. Агасфер Лукич, значит… Вскоре память поддалась, и передо мной начали разворачиваться смутные сцены вчерашнего пиршества.

Первое, что мне вспомнилось – как я сижу у костра, а ветер с полей швыряет мне в лицо едкие клубы раскаленного дыма. В руках у меня была полная бутылка «буренки», а рядом со мной сидел пьяный «в стельку» Агасфер Лукич.
– Выпей со мной! – изредка тормошил его я. – Или ты меня не уважаешь?
Невысокий, с обширными залысинами и топорщащейся бородой, Агасфер Лукич производил на нашей стоянке до крайности неуместное впечатление. Но мы люди гостеприимные, и каждый из нас полагал святым долгом выпить вместе с «самим Агасфером Лукичом». Из-за этого ему приходилось пить до девяти стопок за то же самое время, пока все остальные принимали «по одной».
Вскоре Агасфер Лукич совершенно утратил человеческий облик. А поскольку мы то и дело будили его, чтобы снова налить, ближайшие двое суток он оставался в точно таком же плачевном состоянии. Агасфер Лукич валялся посреди нашей стоянки, словно куль с мукой, осоловело вращая налитыми глазами и лишь иногда протягивая руку за очередной порцией водки. Для этого достаточно было толкнyть его в плечо и строго произнести:
– Агасфер Лукич, ты меня уважаешь?! Ну, тогда выпей со мной!
Очередной раз мы поили Агасфера Лукича аккурат перед тем, как на четвереньках погнаться по полю за женой Ленского. Это произошло из-за того, что оказавшаяся возле нашей стоянки Нина Ленская неожиданно остановилась, подбоченилась и принялась во весь голос орать:
– Вам что было сказано про спиртное? – надрывалась она. – На этой игре запрещен алкоголь крепче двенадцати градусов! А вы тут спирт пьете, да еще материтесь на весь полигон! А ну, быстро заткнулись!


Не то, чтобы мы совсем не уважали жену Ленского, пусть даже она выжила из ума и кличет собственную дочку «Колобкой». [Не совсем ясно, как можно называть ребенка таким уродливым именем. Мы видим этому единственное объяснение: Ленский сам круглый, как колобок, и хочет, чтобы дочка была на него похожа. Потому они с женой и называют её «Колобка»]
Но к себе мы не собирались терпеть подобного отношения, а то дождешься – и Колобкой назовут тебя самого. Хотя в начале Кузьмич честно попытался разрешить миром этот конфликт.
– Кажи спиртометр! – дружелюбно попросил он. – Ах, у тебя его нет?! Тогда с чего ты взяла, что наш спирт крепче двенадцати градусов? Мы правила знаем: сначала разбавляем до положенного, а только потом пьем! Но Ленскую это только больше взбесило.
– Что? – истерично завизжала она. – Ты еще глумиться будешь? Сейчас вы все отсюда уедете, стоит только мне…
Если бы она была повнимательней, то увидела бы, что выбрала не то место, где стоит орать. Её крики и так уже порядком нас разозлили, а когда она принялась угрожать – кое-кто из нас не выдержал. Перекинувшимся людям свойственна некоторая синхронность, так что не успела Ленская договорить, как мы с Эйвом упали на четвереньки и с воем бросились по полю в ее направлении.
Какое-то время Ленская смотрела на нас выпученными глазами, но когда мы подбежали поближе (а двигались мы стремительно, передвигаясь по полю огромными скачками), ей изменила ее бесноватая смелость. Видать, она сумела разглядеть в неверном свете костра перекошенные лица, пустые глаза и обильно капающую из оскаленных пастей слюну. Как-то раз в Новгороде Дурман страшно искусал одну нерасторопную женщину, и по нашим лицам Ленская поняла, какая участь ее ждет.
Повернувшись, она бросилась бежать – а мы гнались за ней с хриплым воем, преследуя ее практически по пятам. Остановились мы только метров через сто пятьдесят – у края неглубокого овражка, который по каким-то причинам не отважились пересечь. Спрыгнув в овраг, Ленская кое-как выкарабкалась на тот берег и пропала в темноте, а мы с Эйвом повыли еще немного, развернулись и потрусили назад.
Потом было много чего еще: звездное небо, пьяные крики и незнакомый сумеречный лес. Сначала мы повздорили с какими-то москвичами (им вздумалось обозвать нас козлами, за что один из них выхватил плоскостью саперной лопатки по лицу), а потом ушли в Гарсарву, где Дурман полночи исполнял под гитару всевозможные песни.
Поет Дурман хорошо, так что оставшиеся до рассвета несколько часов пролетели совсем незаметно. Я лежал на земле, слушая, как у Дурмана под пальцами рождаются тихие, печальные звуки, которым вторит его голос – глубокий и злой:

Ты задремлешь у костра,
Эта ночь за тобой.
И опять, как вчера,
Ты успеешь согреть искру
Сладкого сна.
Но там, где ты есть, воцарилась она…
[Песня «Тьма-пелена»; авторы – Маугли, Рязаныч]

Это воспоминание стояло в моем списке последним. Дальше память отказывалась мне служить, выдавая череду смутных, никак не связанных между собою картин. Хотя теперь, с утра, мне казалось, будто бы вчера кто-то сообщил нам, что на игровом полигоне объявился Лустберг. Вспомнить бы только, кто это был: Даир, что ли? Да, точно Даир.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 46

Если бы не закат, мы бы вообще ничего не заметили. А так (спасибо солнечному свету, бьющему прямо в слуховое окно) я сумел разглядеть фигуру человека с винтовкой, снаряженной достаточно внушительной оптикой. Силуэт стрелка и очертания оружия продолжали угадываться в проеме окошка до тех пор, пока в него не перестали падать последние закатные лучи. После этого наступили сумерки, и в чердачном окне стало вообще невозможно что-либо различить.
– Он не один, – мрачно заявил Крейзи, усаживаясь на расположенный возле холодильника стул. – Шестой этаж видишь? Второе окно слева. Присмотрись, там шторы раздвинуты, а в комнате стоит телескоп. Куда он сейчас направлен?
И действительно: в указанном окне виднелся установленный на треноге телескоп. Куда именно он направлен, определить было достаточно трудно, могу сказать одно: смотрел он вовсе не в небо.
– Машина через дорогу, у ларька, белый фургон, – продолжал монотонно перечислять Крейзи. – Вон тот, у которого стекла прикрыты занавесочками. Вторые сутки тут стоит, и я вроде как видел внутри какое-то шевеление. Обложили, брат!
С этими словами Крейзи взял со стола помповое ружье и принялся запихивать в магазин снаряженные картечью патроны. Свет в квартире был выключен, так что на кухне было достаточно темно. Фигура полностью одетого (индейская куртка «с висюльками», высокие ботинки и плотные кожаные штаны) и готового в любой момент сорваться с места Крейзи едва виднелась на фоне чуть более светлой стены. К поясу у моего брата был приторочен длинный охотничий нож, а под мышкой болталась желтая кобура с «газовиком».
– Твоя правда, – заметил я, согнувшись в три погибели возле окна. – Действительно, на крыше стрелок. Выходит, они мочить нас надумали?! Да кто же это такие?
Уже несколько дней мы сидели в осаде на квартире у Крейзи. А вокруг нашей обители творилась шпионская чертовщина: во дворе сутки напролет маячили непонятные люди, под окнами дежурили машины с ОЧЕНЬ подозрительными пассажирами, на крышах расположенных через дорогу домов мелькали силуэты людей с мощной оптикой в руках. А теперь объявился еще и снайпер на чердаке!
Скажу по чести, поначалу я не очень-то во все это верил. Но теперь, глядя сквозь хитросплетения орхидей на темнеющий провал чердачного окна, я чувствовал себя совсем по-другому. «Игры кончились…», – настойчиво твердил чей-то голос у меня в голове. «Там, на чердаке, сидит мужик с винтовкой, название которой тебе, бестолочь, скорее всего ничего не скажет. Он сейчас, наверное, жует бутерброд и смотрит на наши окна сквозь оптический прицел… Или, может быть, курит. Кой черт, раз он притащил туда пушку, значит, собирается стрелять! Блядь, а вдруг он меня увидит?!» «Ну, сука, влип!» – думал я, потихоньку сползая вниз и усаживаясь на пол возле батареи. «Ведь недавно еще все было спокойно! Но кто же это такие? Ни хуя себе проблемы у нашего Крейзи!» Я пригнул голову, раскурил сигарету и сделал попытку рассуждать более здраво, но впустую: меня здорово колотило. Привычные стены Крейзиной берлоги вдруг стали невыносимо тяжелыми, сдвинулись и принялись раскачиваться и вполне ощутимо давить.
«Тебя хотят убить, убить, убить!» – твердил назойливый голос у меня в голове. «Они ждут, они наблюдают, они пришли за тобой! Беги, беги, спасайся! Не сиди на месте, немедленно начинай спасать свою жизнь!» И другой голос, безжалостный и ледяной, вторил ему, врываясь в сознание мертвящим воем мартовской вьюги: «Дом уже два дня как окружен, тебе ни за что отсюда не вырваться. Жаль, друг, но шансов у тебя нет! Вас загнали в ловушку, из которой не может быть выхода. Они подождут немного, а потом…»
– … будут штурмовать! – сам того не ожидая, озвучил я мысли, крутящиеся у меня в голове. – Тоша, как хочешь, но отсюда надо валить! Мы на втором этаже, причем дверь деревянная, закрывается на один сраный ригель! Нас тут…
– Куда валить?! – взорвался вдруг Крейзи. – Как? Хочешь, чтобы в тебе дырок наделали? Я тебе второй день твержу: дождемся настоящего снегопада, и только тогда ломанем! Ночь, снег – будет совсем ни хуя не видно. Авось, проскочим!
– А если они ждут на лестнице? – спросил я. – Что тогда?!
– Тогда им пиздец! – решительно ответил Крейзи, одним движением взводя помповик. – Живым я не сдамся! У тебя оружие есть?
– Есть, – нерешительно ответил я.
Нерешительно потому, что найденный в кладовке топор, который я прицепил на вшитую под куртку матерчатую петлю, не внушал мне больше уверенности. Впервые я боялся выйти из дому с топором, что при обычных раскладах мне совершенно не свойственно. Но сегодня топор казался мне чем-то совсем незначительным – и я остро, по-настоящему пожалел, что в свое время не завел себе хоть какой-нибудь ствол.
– Будем ждать, – еще раз повторил Крейзи, неподвижно замирая на стуле. – Сиди тихо!

Снегопад ударил около трех часов ночи – белесый шквал, настоящая мартовская метель. Видимость упала чуть ли не до нуля, пейзаж за окнами потерялся в изменчивой снежной круговерти. Сияние уличных фонарей едва пробивалось сквозь эту завесу, вокруг установленных вдоль аллеи столбов виднелись лишь размытые пятна призрачного желтого света. – Пора, – сказал Крейзи, рассовывая по карманам патроны и кое-что из припасов. – Двинули! Лестница встретила нас дыханием холода и гулким звуком нашим собственных шагов. Протяжно скрипнула входная дверь, и мы оказались на улице, в самом средоточии разразившейся вьюги. Пригнувшись к земле, мы побежали вдоль стены дома, изо всех сил стараясь слиться с темной, обледеневшей стеной.
Через двадцать минут мы перелезли через бетонный забор заброшенной стройки и оказались на огромном пустыре, расположенном неподалеку от СКК им. В. И. Ленина. Здесь, меж затянутых льдом крошечных озер, таяться прогнившие остовы гаражей и старая свалка. Но большая часть пустыря все еще хранит свой первозданный вид – густо поросшие сухим тростником невысокие бугорки, поднимающиеся из замерзшего болота.
Спрятавшись от снега среди остатков ржавой цистерны, Крейзи зажег свечу и достал из кармана два шприца, чайную ложку и крошечный сверток с кислотой. Еще минута, и меня в руку ужалила игла: по телу пробежала будоражащая волна, мышцы расслабились, а во рту неизвестно откуда появился невыразимо знакомый привкус. Затем пространство как будто схлопнулось, и обстоятельства последних дней начали раскручиваться перед моим внутренним взором, словно сжатая до поры сверкающая спираль. Я словно перенесся на пару суток назад, и смог еще раз пережить обрушившиеся на нас удивительные и жуткие события.

Началось все вечером в среду, когда я, на свою беду, решил заглянуть в гости к Крейзи. Взбежав по лестнице, я постучал в дверь (как всегда, звонок у Крейзи не работал), и принялся ждать. Какое-то время никто мне не открывал, но затем за дверью послышался осторожный скрип и какое-то тихое шебуршение.
Недоумевая, в чем там может быть дело, я постучал еще раз и еще. Скрип прекратился, и я услышал, как ригель замка начинает потихонечку отодвигаться. Я насторожился было, но слишком поздно: в следующую секунду дверь распахнулась, и в проеме возник Крейзи. Он двигался с уму непостижимой скоростью – так, как может только очень привычный к кислоте человек. Изменяя проводимость нервного волокна, это зелье дарует некоторым невиданную пластику и быстроту – но лишь немногим, а вовсе не каждому. Большинство людей неспособны в кислоте и шагу ступить, но только не Крейзи. Я и дернуться не успел, как он выскочил из проема, словно черт из коробочки, ухватил меня за куртку, втащил в комнату и прижал к стене. Крепко прижал, так что не дернешься: для верности Крейзи упер мне в подбородок ствол помпового ружья.
После этого Крейзи отпустил мою куртку и захлопнул входную дверь. Скосив глаза, я увидел, что оружие снято с предохранителя, а когда я снова перевел взгляд на Крейзи, мне стало и вовсе нехорошо. Лицо у моего брата побелело, а глаза стали подобны двум бездонным озерам, в которых плескалось безумие – он явно «перекинулся» с кислоты, так что моя жизнь в тот миг не стоила и ломаного цента.
– Ваня, – глядя мне прямо в глаза, спросил Крейзи, – ты уверен, что это ты? Я стоял, мучительно выбирая: попробовать выбить ружье у него из рук или рискнуть что-нибудь ответить? Очевидно было, что в случае неудачи моя башка превратится в кровавое пятно на обоях, как и в случае «неправильного» ответа. Но Крейзи был словно взведенная пружина, и я почел за лучшее не дергаться.
– Уверен, – как можно тверже ответил я, усилием воли подавляя предательскую дрожь в голосе. – Конечно же, это я. Я твой брат, который во всех протоколах пишет слово «вынужден» через два «ы», это я предложил тебе в Карабаново спрыгнуть в кольчуге с плота, я придумал притчу про медвежонка. Ты ее помнишь?
Я был уверен, что Крейзи помнит. Это случилось недавно, когда мы целой толпой сидели у Крейзи на квартире, а я вошел в комнату и говорю:
– Послушай, брат, вот какую я слышал притчу! Издал лев указ: в лесу куда попало не ссать. Раз шел по лесу медвежонок, и вдруг ему так ссать захотелось! Смотрит, а поссать-то и некуда. Видит – навстречу ему лягушонок скачет. Подходит медвежонок к нему и говорит: «Лягушонок, открой рот!» Лягушонок послушался было, но когда увидел, что медведь собирается туда нассать, тут же закрыл. Тогда медвежонок опять говорит, но уже настойчивее: «Лягушонок, открывай рот!» Лягушонок открыл, а как только медведь ссать пристроился, хоп – и снова захлопнул! Тогда медведь разозлился и орет: «Открывай пасть, лягушонок!». А лягушонок опять за свое: откроет и тут же закроет. Тогда взял медведь лягушонка за верхнюю челюсть и полбашки напрочь оторвал, чтобы она ему ссать не мешала!
Надо отдать Крейзи должное: не успел я еще закончить притчу, как он вскочил и со всех ног бросился в туалет. Понял, видать, содержащийся в моих словах прозрачный намек. Дело в том, что в сортире у Крейзи крышка на унитазе была устроена так, что поссать мог лишь очень стремительный человек: она имела привычку захлопываться в самый неподходящий момент. И когда за один заход она захлопнулась аж три раза подряд, я оторвал её с хилых креплений вместе со стульчаком и выбросил в коридор. А для оправдания своих действий придумал озвученную выше «притчу».
Я был абсолютно уверен, что Крейзи ее не забыл – лишь сомневался немного, хороший ли я выбрал момент, чтобы ему про это напомнить. Кто его знает, вдруг пристрелит меня чисто из мстительности? Но нет – Крейзи меня признал, опустил ружье, развернулся и пошел в направлении кухни.
– Эй, – позвал его я, – у тебя что, свет отключили? И почему одеяла на окнах? У тебя тут что – фотостудия?
– Проходи и садись, – оборвал меня Крейзи. – Слушай и не перебивай…
Он подождал, пока я пройду на кухню, а затем уселся напротив и начал говорить. Я слушал его с чувством нарастающего ужаса: говорил он вроде как складно, только вот я ни слова не мог разобрать. Вернее, отдельные слова я понимал, но в общую картину они почему-то не складывались. Поток хаотичных, совершенно иррациональных высказываний обрушился на мой мозг, затопил сознание, с первых же секунд ввергнув меня в крайнюю степень замешательства. Мне стало до того не по себе, что уже через несколько минут я был вынужден схватиться за голову и заорать:
– Хватит! Да подожди же ты! О чем ты, мать твою, говоришь?
Тогда Крейзи вздохнул, посмотрел на меня с тяжелой укоризной во взоре и взялся объяснять по новой. Его голос гипнотизировал и подавлял, играя паузами и интонациями: то звенел, как весенняя капель, то тупым буравом вкручивался мне в голову. Он требовал и призывал, объяснял и разжевывал, он был просто необычайно серьезен, да вот беда: я опять не понял ни слова. О чем тут же ему заявил:
– Да что же это такое?! Ни хуя не пойму!
Тогда Крейзи встал и ненадолго вышел из комнаты. Когда он вернулся, в руках у него был стеклянный фужер с жидкостью, который он мне тут же вручил.
– Выпей воды, брат, – вполне понятно произнес Крейзи.
– Зачем это? – насторожился я, но Крейзи проявил настойчивость. – Надо, брат, – заявил он, положив ладонь на рукоятку помповика. – Чтобы лучше друг друга понимать! Под его пристальным взглядом я выпил всю воду, ощущая на языке горький привкус кристалликов кислоты. После этого мы прошли в комнату, уселись на полу и стали курить, слушая, как разносятся по комнате тяжелые аккорды «Theatre of Tragedy». Мелодичный голос солистки падал и взлетал, звуки фортепиано перекликались с тихим рыданием скрипки, а затем в дело вступал второй голос, барабаны и бас. Музыка лилась – небесная симфония в самом средоточии тьмы – и не успел еще отзвучать альбом, как меня полностью «перекрыла» кислота. Трудно сказать, сколько «волшебного порошка» Крейзи подсыпал в бокальчик. Я ощутил, как проваливаюсь в темный, бездонный колодец – невообразимое пространство без верха и низа, направлений и сторон. Разум таял, размываемый этой пустотой, и единственное, что окружало и поддерживало меня – накатывающая волнами музыка и голос Крейзи, который со всевозрастающей настойчивостью твердил какие-то невообразимые вещи. То, о чем он говорил, тяжелыми пластами оседало в глубинах моего разума, постепенно превращаясь в слова и образы, чувства и мысли, в прочный фундамент уверенности в Крейзиной правоте. Так я провел в его комнате около двух суток, лишь иногда выплывая на поверхность, чтобы покурить дури и сделать очередную инъекцию. Мир вращался и плавился, кислота была повсюду – в пище и воде, в конопле, в разбросанных по комнате шприцах, во мне и в Крейзи. И все это время звучал Крейзин голос: нашептывал и убеждал, призывал и советовал, агитировал и утверждал. Постепенно у меня в голове налилось отравленное яблоко галлюцинаторного бреда – прямиком «с яблоньки» нашего Крейзи. Тень его безумия упала на меня, и я вмиг все понял и принял, поверил и осознал. То есть взял и сам полностью «перекинулся с кислоты». Когда это произошло, мир неожиданно изменился: критика сознания совершенно покинула меня. Например, я ни на секунду не сомневался, что в моего брата воплотился Будда Мирового Света, что грядет новая юга, и что огромное количество людей хотят нас за это убить. Я не знал, кто именно все эти люди, зато повсюду их видел – в окнах домов, в проезжающих по аллее машинах, на крышах и чердаках. Мне везде мерещились наблюдатели и снайпера, люди на аллее превратились в замаскированные группы захвата, прочно встал «на прослушку» телефон, все пространство Крейзиной квартиры вибрировало от невидимых лучей приборов радиоэлектронного обнаружения.
А пропитанный кислотой разум продолжал ткать черное полотно паранойи: любое событие находило свое место в этой жуткой схеме, превращаясь в ступеньку для очередного шага леденящего ужаса. К дому подъехала машина? Ох, неспроста! Шаги на лестнице? Друг, готовься к худшему! В телефоне какие-то щелчки? Не иначе, как нас прослушивают! Все это прыгало и плясало, постепенно затягиваясь на шее, словно волосяной аркан.

В конце концов мы решили из Крейзиного дома бежать. Поначалу нам казалось, что на обледенелом, продуваемом всеми ветрами пустыре мы будем в относительной безопасности, но затем снегопад кончился, и в проемах туч показалось звездное небо. Но сегодня его вид не вселял в нас обычной уверенности, не ласкал взор бесчисленными ликами звезд. Ведь среди этого сонмища таились коварные звезды-предатели: те, что ползали по небу, следя и вынюхивая, стремясь рассмотреть нечто, сокрытое на земле.
– Боевые спутники, – прохрипел Крейзи, поднимая кверху остановившийся взгляд. – И спутники шпионы! Черно-белые объективы, способные рассмотреть надпись на спичечном коробке, миллиметровые радары и инфракрасные тепловизоры! Химические лазеры и лазеры с ядерной накачкой, управляемые фугасы и ракеты «воздух-земля». Мы здесь как на ладони! Поэтому мы решили перебазироваться в район студенческого городка, неподалеку от которого расположена квартира Леночки Бухгалтера. До ее парадной мы пробирались украдкой, вжав головы в плечи, прячась под деревьями и в угольно-черной тени домов. Я бежал, каждую секунду ожидая услышать вой приближающегося фугаса или (пускай на долю секунды) ощутить слепящую вспышку лазерного луча.
Войдя в подъезд, мы поднялись по лестнице (сесть в лифт нас ничто не могло заставить) и позвонили в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем нам открыла заспанная Леночка: глянула на наши побелевшие лица, сделала необходимые выводы и молча поманила нас за собой. Через пять минут мы сидели в тепле на уютной кухне Бухгалтера и пили горячий чай – растопивший (пусть ненадолго) сковавший наши души лед черного ужаса. Мелодичный голос Леночки и ее неторопливые, спокойные жесты приглушили на время нашу тревогу. Я словно переместился из ледяного ада на солнечный пляж – и только и мог, что молча сидеть на стуле, бессмысленно поглаживая спрятанную под курткой рукоять топора.
– Что вы говорите? – спросила Леночка, не допустившая в своем голосе ни единой нотки сомнений.
– Следят за вами со спутника, оснащенного ракетами и лазерным лучом?! Безобразие какое! Ну, с этим-то я могу вам помочь! Сидите тут тихо, а я пойду и решу эту вашу проблему! С этими словами Леночка вышла из кухни и отсутствовала несколько долгих минут, которые мы с Крейзи провели в абсолютном молчании. Затем в коридоре вновь послышались шаги, и в дверях появилась Леночка, всем своим видом излучающая непоколебимую уверенность и оптимизм:
– Значит, так. У меня есть связи в аэрокосмическом бюро, и я только что туда позвонила. Парни, это было непросто, но я вас отмазала: за вами больше не будут следить из космоса! Не знаю, как с остальным, но насчет этого будьте совершенно спокойны!
Её слова были подобны чистому, целительному бальзаму. Они зачеркнули небо, полное свирепых лучей и беспощадных ракет, если не исцелив нас, то вернув хотя бы толику уверенности в дальнейшей судьбе. И хотя земля продолжала оставаться такой же опасной – небо, благодаря волшебству Бухгалтера, больше не было враждебным для нас.

Я плохо помню события последующих дней: как будто я очутился посреди скверного сна. В нем мелькали лица людей и картины никак не связанных между собою событий: подъезды и улицы, автобусы и электропоезда. Каким-то образом мы с Крейзи оказались на станции Пелла – там расположена конюшня, куда Крейзи имел обыкновение приезжать кататься на лошадях. Был яркий солнечный день, ослепительно белый снег скрыл под собой поля, тянущиеся вдаль до самой кромки леса, на пронзительно-синем небе не было видно ни облачка. Мы оседлали коней и припустили про протоптанной в снегу дороге – Крейзи впереди, а я следом за ним. Мой конь шел упругой рысью, подбрасывая меня вверх и вниз, словно мешок с отрубями. Проклиная все на свете, а особенно лошадей, я вцепился в луку строевого седла и беспомощно следил, как перебирает ногами волочащая меня гнедая скотина.
Я не люблю и боюсь лошадей, с неохотой доверяя свою жизнь этим волосатым чудовищам. Поэтому перед поездкой я стараюсь как следует «залить глаза». Тогда мне становится искренне похуй на лошадь, и я могу с грехом пополам выдержать небольшую прогулку. Вот и на этот раз, прежде чем сесть в седло, я высосал целую бутылку трехзвездочного коньяка, несмотря на строгое предупреждение Крейзи – дескать, «лошади не любят пьяных».
– Я не ищу лошадиной любви, – огрызнулся я. – Хватит и того, что я согласился вскарабкаться на эту скотину!
– Настоящие эльфы должны больше доверять лошадям, – рассмеялся Крейзи, глядя, как я вцепился в луку (сам он, по обыкновению, ездил без седла). – А ты себя как ведешь?
– Эльфов влечет море, – отозвался я. – А ты сосредоточен только на гужевом транспорте! Поверь мне, нестоящее это дело!
Я и правда держусь подобного мнения. Меня манит простор открытой воды и тяжелый голос волн, фьорды и заливы, бескрайние просторы севера Ладожского побережья. Выплывающие из тумана острова и исполинские скальные стены, кривые сосны, притулившиеся на потемневших от времени гранитных утесах. Свирепые шквалы и темная вода, рев прибоя и вой холодного ветра. А в штиль – неподвижное зеркало вод и небо, в необозримой дали сливающееся с собственным перевернутым отраженьем. Синее внизу, синее наверху и мы с братьями, почти такие же «синие». Разве может быть что-нибудь лучше?
Бултыхаясь на дырявой байдарке в десяти километрах от берега и глядя, как несется над водой черная полоса шквала, потерявшись в тумане меж безликих ночных островов – я никогда не испытывал такого ужаса, какой ощущал, сидя верхом на трехсоткилограммовой горе движущейся лошадиной плоти. Я мог выдержать это, лишь как следует залив глаза – и сегодня это сослужило мне добрую службу, неожиданно вырвав из-под власти Крейзиных чар.
К тому времени мы мчались через заснеженные поля, и слежавшийся снег комьями летел из-под копыт наших коней. В какой-то момент Крейзи обернулся на полном скаку и что-то мне прокричал. Сначала я не понял – что, но потом звуки сложились в слова, и я сумел разобрать:
– Наши дети продолжат наше дело!
– Что? – проорал я, изо всех сил стараясь понять смысл этого утверждения.
– Наши дети продолжат наше дело! – вновь проорал Крейзи, после чего пришпорил коня и на полном скаку умчался вперед.
Тут меня осенило. Демон алкоголя, мой верный защитник, порвал путы кислоты, и я смог расслышать его голос, шепчущий мне в левое ухо.
– Дегенерат, кретин! Какие еще дети? Ни у тебя, ни у него детей и в помине нет! И какое такое «дело» они смогут продолжить? Неужели тоже станут торчать, гоняя на конях по заснеженным пустошам? Беги отсюда, пока он опять за тебя не взялся! Поезжай домой и проспись, пока у тебя башка на место не встанет!
– Но… – пытался возразить я. – Наступает новая юга, межмировые слои кипят, готовятся произойти страшные, неизъяснимые вещи…
– Здесь только одно неизъяснимое, – прошептал голос у меня в голове. – Это ты – неизъяснимый долбоеб! Немедленно поезжай домой и ложись спать, иначе опять попадешь в дурку! Только косить тебе уже не понадобиться!
Я сидел в седле, буквально раздираемый на части муками выбора. Алкоголь прояснил мой разум, но до конца все же не исцелил – я замер в нерешительности, борясь против целого войска сомнений. Не знаю, решился бы я развернуть коня, но тут тварь, что спит в глубинах моего разума, на секунду пробудилась и сжала поводья недрогнувшей рукой.
– Пошел, сука, пошел! – услышал я собственный голос, зазвучавший, как будто труба. – Давай, поворачивай к дому!

Когда я добрался до дому, солнце моего разума вновь заволокли тяжелые облака паранойи. Демон алкоголя, мой друг и защитник, умолк – оставив меня в пустой квартире наедине с тревожными мыслями. Просветление, охватившее меня посреди заснеженного поля, отступило, причиной чему была подмешанная в коньяк кислота.
Я занавесил одеялами окна, забрался в ванну, выключил свет и так и сидел: до скрипа сжав зубы и до побеления пальцев – рукоятки двух здоровенных разделочных ножей. Я больше не знал, где вымысел, а где правда, совершенно не понимал, в каком мире, месте и времени я нахожусь. Темнота всколыхнула мои прошлые страхи, и сквозь звук падающей воды стал пробиваться тихий, угрожающий голос: «Тебя хотят убить, убить, убить! Они наблюдают, они придут за тобой! Ты в западне!»
Не знаю, сколько я так просидел – полчаса, час или больше. В какой-то момент меня вывели из транса посторонние звуки – вернее, один единственный звук. Кто-то ломился во входную дверь моей квартиры – гулкие удары звучали не переставая, отдаваясь в моем воспаленном рассудке панической мыслью: «Они пришли! Они ломают мне дверь!»
Странно, но я почувствовал нечто сродни облегчению: значит, все правда, я не сошел с ума, и на дворе действительно наступает новая юга. А коли так, я приму свою последнюю битву, вооруженный парой разделочных ножей. Когда я это понял, сомнения совершенно покинули меня – я прошел по коридору, встал поудобнее и сбросил запирающий дверь крюк. А когда она распахнулись, я…
– Ты охуел? – спросил меня появившийся в проеме Слон, сжимавший в руках тряпочную авоську с закуской и водкой. – Час целый колочу, а ты словно пидор глухой! Подожди-ка, что это с тобой? Голый, да еще и с ножом… Тут Слон сделал попытку войти, но я остановил его, вытянув вперед руку.
– Брат, – как можно решительнее произнес я. – Иди домой! Тебе здесь находиться опасно!
– С хуя ли? – возмутился Слон, вмиг выдавливая меня из дверного проема. – Ты что, опух?
– Да пойми же ты! – заорал я. – Посланник света уже воплотился, наступает новая юга! Но они все знают, они за нами следят! Я видел, как…
– Ты у Крейзи был? – неожиданно спросил Слон, ставя авоськи на пол и пододвигаясь поближе ко мне. – Торчал у него кислоту?
– Да причем тут… – начал было я, но больше сказать ничего не успел: удар у Слона тяжелый. У меня в глазах как будто вспыхнуло маленькое солнце, а затем я выронил ножи, пошатнулся и сел на мокрый от собственных следов пол. Аккуратно притворив дверь, Слон подхватил одной рукой меня, другой авоську и потащил нас на кухню.
– Е-мое, – пробормотал он, увидев занавешенные одеялами окна. – Противоснайперское?
– Ну… – пробормотал я. – Думал, что…
– Кто за тобой следит? – поинтересовался Слон. – Мафия, инопланетяне, спецслужбы? За таким дебилом, как ты, может гоняться разве что участковый! А оно ему надо? Ты же его с детства знаешь! С этими словами Слон поднял с пола авоську и достал О,7 «можжевеловой».
– Так, – заявил он, – сейчас мы тебя будем лечить! Ну-ка, открой рот!
Под бдительным присмотром Слона я выпил целый стакан, а затем еще и еще. Постепенно мир вокруг меня начал кружиться, изображение смазалось, и сознание оставило меня. Я словно тонул, слыша сквозь толщу воды звонкую перебранку:
– Наступает новая юга, новая юга! – кричал кто-то голосом Крейзи. – Белый конь Калки уже оседлан! Посланец света взойдет на северный трон! И тогда голос Слона, близкий и живой, возражал ему:
– Ваня, если хочешь торчать вместе с Антоном, торчи. Но как только он откроет рот, тут же посылай его на хуй. Посылай на хуй, ты понял меня?!

Я пришел в себя лишь через пару суток, в квартире нашей преподавательницы английского на Черной Речке. Мне было плохо – похмелье выворачивало меня наизнанку, руки и ноги не слушались, голова и шея мелко тряслись. На полусогнутых я вышел на кухню, взял с подоконника банку с водой и принялся пить, глядя на мир за окном шальными глазами. Было около полчетвертого утра, на пустынных улицах почти совсем не было пешеходов. Я смотрел из окна девятого этажа на засыпанные снегом крыши и тротуары, на темные окна домов и в тусклое, бескрайнее небо. Все было обыденным и серым – так, словно из мира разом вычерпали все краски. Но вместе с ними исчезли наблюдатели и снайпера, растворились в морозной ночи группы захвата, улетели домой спутники и навсегда умолкли хитрые приборы радиоэлектронной войны. Я шарил взором по раскинувшемуся под окнами пейзажу, но моему взору там было не за что зацепиться.
– Отпустила, родимая, – прошептал я. – Все-таки отпустила!
– С возвращением, путешественник по мирам, – услышал я у себя за спиной голос Строри. – Приятно вновь очутиться дома? Ты как? Я повернулся. Строри стоял в проеме кухонных дверей и дымил сигаретой.
– Здравствуй, брат, – повторил он. – Вторые сутки, как Слон тебя приволок. Поначалу ты все бредил – что-то про новую югу и про то, что тебя хотят убить. Но потом успокоился. Где успел побывать?
– В аду, как мне сейчас кажется, – хмуро ответил я. – Там все так же, как у нас, с единственной разницей: повсюду глобальное палево. Крейзи, сука, опять меня вписал… Тут я замолчал, пораженный неожиданной мыслью.
– Эй, – крикнул я. – А где Крейзи? С ним-то как?

Сам того не ведая, я задал весьма серьезный вопрос. И ответ на него мы получили лишь по прошествии многих часов, когда покинули обиталище нашей училки и перебрались в район Казанского, на квартиру Влада. С удобством расположившись на кухне, мы смотрели сквозь выходящее на «двадцатку» (небезызвестный меж питерскими неформалами дворик) окно и нюхали амфетамин.
К этому времени я сумел дозвониться до Иришки и узнать, что Крейзи жив-здоров, хотя за время моего отсутствия успел порядочно начудить. Начал он с того, что пожаловался на странные щелчки, раздающиеся у него в телефоне, а когда Иришка, думая его успокоить, принесла ему другой аппарат, он заподозрил ее в намерении пронести в дом замаскированную бомбу. Затем Иришка попыталась его отравить (Крейзи заметил, как она стоит у плиты и солит суп), чем порядком укрепила Крейзи в его подозрениях.
В конце концов он вытолкал Иришку за дверь, а предательский телефон вышвырнул в окно. К этому времени неладное заметили не только Иришка, но и Крейзины родственники: мать и любимая тетя. Полагая, что Антон повредился в уме, они усадили его в машину и повезли сдавать в районную «дурку», но хитрый Крейзи разгадал их коварное намерение. На ходу выбросившись из машины, он вернулся домой, взял ружье, сунул в карман пару сотен долларов, надел свою любимую ковбойскую шляпу и направился к троллейбусной остановке ловить «попутный автомобиль».
– У меня есть двести долларов, – заявил Крейзи первому попавшемуся «частнику». – И мне надо уехать из страны!
К тому времени, когда мы с Владом добрались до его квартиры, Крейзи уже сутки как вернулся домой. Его наконец-то отпустила «кислотная лихорадка», так что он успел чуточку одуматься и малость прийти в себя. Не то чтобы это была полностью его заслуга – просто у моего брата неожиданно закончилась кислота.
Теперь он лежал на диване посреди зарослей гибискуса и орхидей, с усталым видом разглядывая увитый вьюнком потолок. На коленях у него лежали «Сказания о Титанах» Голосовкера, а в изголовье дымилась чашка горячего молока. Когда мы вошли, Крейзи повернулся, и по его прояснившемуся взгляду я понял: Будда Мирового Света исчез, и передо мной вновь находится мой собственный брат.
– Ну ты даешь, – похвалил его я. – Весь мозг мне вывернул наизнанку! Я с тобой такого натерпелся, что можно враз охуеть! Не стыдно тебе зомбировать товарищей?
– Не-а, – зевнул Крейзи. – Ни капельки не стыдно. Тебе как, понравилось?
– Понравилось? – задумался я. – Нет. Но было здорово интересно!
– Это кислота, – улыбнулся Крейзи. – Мало кому нравится, но и скучно тоже не бывает. А ведь это самое главное!

Видесские дневники (часть 1)
Гномы из Нарготронда

«Ты обманешь умного, полагающего тебя глупцом, и глупца, полагающего тебя сильно шибко умным».
Сказки Змеиного Языка

В июле 2000-го произошла история, которой суждено было стать одной из лучших наших «акций обуздания» – приключившейся, правда, несколько супротив нашей воли. Случилось это в подмосковном лесу, неподалеку от Чехова, где некто А. Ленский (г. Москва) вздумал провести игру по эпопее Гарри Тертлдава «Хроники пропавшего легиона». Поскольку игры все равно не вышло, читателю достаточно будет знать, что сюжет этой книги разворачивается вокруг вымышленной автором империи со звучным названием «Видесс».
В тот раз нашим товарищам (Кузьмичу, Соколу, Боре и Эйву) взбрела в голову мысль во что бы то ни стало посетить ролевую игру. Дескать, мы давно не были на подобных мероприятиях, и неплохо было бы наконец-то выбраться поиграть. А поскольку питерские ролевики шарахались от нас, как от огня – решено было ехать в Москву, где наши друзья рассчитывали почему-то на более теплую встречу.
Ради этого Боря с Кузьмичом подняли целую волну пропаганды, направленной на подготовку «правильных настроений» среди нашего коллектива. В течение двух недель они компостировали нам мозг, уговаривая «даже не помышлять о всевозможных бесчинствах» и настаивая, чтобы «на игре все вели себя хорошо».
– Cколько можно бороться с ролевиками?! – толковал Боря. – Вы не притомились еще, за три-то года войны? Из-за вас в Питере игр почти не осталось – всех разогнали! А те, что все же идут, спрятаны так, что и за полгода не сыщешь! Кто кричал: дескать, разгоним плохие игры, и останутся только хорошие! Ну и где же они? Давайте хоть в Москву съездим по-человечески! Прислушайтесь, братья!
– Надо пошить себе ролевые костюмы, – вторил ему Кузьмич. – А то странное выходит дело: мы уже семь лет в Движении, а костюмов как не было, так и нет! И надо новое оружие завести, из текстолита: водопроводные трубы и ручки от лопат нынче уже не в чести! Такая уважаемая команда, как наша, должна выглядеть на игре соответствующим образом! И не хуй на меня смотреть, как будто я спятил: мы просто хотим спокойно поиграть! Это всем ясно?!
Всем было ясно. В кратчайшие сроки братья собрали денег и дали питерскому умельцу по имени Асандр заказ на некоторое количество текстолитовых сабель. Параллельно они упросили одного из Соколовских родственников пошить шелковые костюмы на восточный манер: черные рубахи и шаровары, свободные халаты и широкие алые пояса. Братья собирались ехать на Видессу хаморскими наемниками, которым по вводным предписывались именно такие костюмы. После этого на повестку дня встал следующий вопрос: как нам, собственно, попасть на эту игру? Ведь Ленский ни за что нас к себе не пустит! Данных по месту проведения игры у нас не было, так что пришлось нам снова выкручиваться и хитрить. Ради этого Кузьмич разыскал на черной речке некоего Гэса – старого Питерского ролевика, который неплохо нас знает. Увидав его, Барин подошел к нему и принялся жаловаться:
– Меня, понимаешь, – проникновенно врал он, – выгнали из Грибных. За что? Не могу больше торчать, и бухать по-прежнему у меня тоже нет сил. Так что пришлось мне уйти. Вот я и подался к молодежи – нормальные парни, не гопники и не хулиганье. Молодая команда, вот, кстати, ее фотография…
С этими словами Барин протянул Гэсу фото, отобранное нами по случаю у приблудных «младоролевиков»: семь человек в доспехах и шлемах стоят гурьбой на фоне вечернего лесопарка. Люди на фотографии держали в руках щиты, забрала шлемов были опущены – так что ни одежды, ни лиц было особенно не разглядеть.
– Это моя новая команда, – заявил Кузьмич. – Узнаешь меня – во втором ряду, третий слева? Понимаешь, какое дело: парни хотят на игру, а связей у них нет. Вот я и подумал, а не съездить ли им на Видессу? А у тебя наверняка телефон питерского посредника есть!
– Ну, – смутился Гэс, крепко подозревавший Барина во всевозможного рода грехах, – я даже не знаю.
– Да ладно тебе, – махнул рукой Барин, – я же тебя не дорогу на полигон прошу рассказать, а всего лишь сказать телефон! Гэс, ну не будь букой!
В конце концов Барин Гэса уломал, и так мы вышли на питерского посредника по имени Фил. Повстречавшись с ним, Барин снова показал ему фотографию, настаивая на том, чтобы Фил принял от него «командную заявку». Не зная, как быть в такой ситуации, Фил позволил Барину позвонить со своей трубки находившемуся в Питере по делам игры представителю мастерского коллектива «Видессы» (им оказался человек, подписывающийся в соответствующих эхах ФИДО как «George Kantor»).
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 45

Пролетарская дискотека

«Иногда наступает засушливый год, и тогда грибов на поверхности земли совершенно не видно. Некоторые могут поторопиться с выводами и решить, будто бы грибов больше не будет – но так думать неправильно. Грибы не лисы и не хорьки: если уж они появились в лесу, их ни за что оттуда не выведешь».
Новый микологический словарь

Трудной была зима 99-го – пьяной и скользкой, ветреной и ледяной. Холод сковал бесчисленные реки, неподвижными громадами застыли обледенелые мосты. Улицы превратились в сплошной каток, на обочинах дорог громоздились серые от грязи шапки исполинских сугробов. На морозных просторах бесчинствовал лютый северный ветер: рвал с домов кровлю, гудел в проводах, швырял в воздух целые тучи белесой снежной крупы.
В первых числах января судьба занесла меня в район станции метро «Московская», на квартиру, доставшуюся Вите Орку в наследство от его бабушки. Кроме квартиры, Вите достался целый шкаф бабушкиных вещей: пальто, юбок, сарафанов и прочего добра. А поскольку пьяные мы были мало сказать – «в умат», то никак не могли оставить без внимания такое «богатство». К тому времени мы с Витей остались одни – все товарищи разбрелись, оставив нас наедине со стылой разрухой, недоеденными салатами и поллитрой насквозь паленой водки. Делать было нечего: мы потерянно сидели на полу, меланхолично поднося ко рту стопку за стопкой. На дворе стояла ночь со второго на третье, суббота уже закончилась, через несколько часов в мире должно было наступить утро воскресенья.
Тут мы вспомнили, что недавно до нас дошли любопытные слухи: всего в нескольких троллейбусных остановках от Витиного дома (в парке Авиаторов) повадились устраивать «ролевые тренировки» какие-то вырожденцы. Проводились такие встречи по воскресеньям, в районе двух часов дня. Так почему бы нам, предложил Витя, не навестить этих наглых пидоров? Переоденемся двумя старухами-синявками, спрячем под пальто эбонитовые дубинки и таким образом легко подберемся вплотную к доверчивым ролевикам.
Предложение было принято «на ура» – мы бросились к бабушкиному шкафу и вывалили на пол пеструю кучу всевозможного тряпья. В конце концов мы остановили свой выбор на двух стареньких пальто, паре длинных шерстяных юбок и на двух допотопного вида вязаных цветастых платках. После этого мы взяли из цветочных горшков немного земли, влили туда полстакана растительного масла и за небольшое время привели выбранную нами одежду в совершенно непотребный, абсолютно «бомжовский» вид.
Довольные сделанным, мы поспешили примерить наши новые костюмы. Нам пришлось изрядно повозиться, обматывая друг друга тряпками (чтобы при надетом пальто возникал эффект кажущейся полноты), но вскоре и с этим было покончено. Получилось недурно, но нас здорово выдавала обувь: на мне были необычные для бомжихи ботинки с высокими берцами, а наряд Виконта выглядел и того хуже. Из-под его грязной, с масляными разводами юбки торчали лакированные туфли с модными квадратными носами.
Посовещавшись с минуту, мы разорвали на части старое одеяло и сделали обмотки на ноги – на манер тех, в которых в Великую Отечественную Войну разгуливали полуобмороженные фашисты. Теперь дело было за малым: обмотать руки и лицо смоченными в камфоре бинтами (из-за этого они приобретают отвратительный гнойно-желтый цвет), налепить побольше пластыря и надеть квадратные очки. После этого достаточно по-старушечьи укутать голову и плечи вязаным платком – и все. Создание образа завершено.
Теперь нам предстояло научиться во всем этом правильно двигаться. Во мне росту один метр восемьдесят пять сантиметров, а ходить я привык размашисто, широко ставя ноги. Понятное дело, что на улице не каждый день встретишь старуху такого роста и с такою походкою! Поэтому мне пришлось согнуться почти вдвое, после чего Витя запихал мне под пальто скомканную спортивную сумку, долженствующую изображать горб. Теперь я вынужден был передвигаться на полусогнутых, пряча колени под юбкой – из-за чего мой действительный рост потерялся, а я в самом деле стал похож на жирную, скособоченную горбунью.
Вите перекинуться оказалось немного попроще – он меньше ростом, и вместо обличья горбуньи выбрал внешность безобразной хромой. Для этого он взял бабушкину клюку, обмотал левую ногу грязно-белыми тряпками, и уже через пару минут добился вполне сносной «приволакивающей» походки. Любо-дорого было смотреть как он, кряхтя и покачиваясь, переносит тяжесть со «здоровой» ноги на клюку, делает неуверенный шаг и застывает, ненадолго обретая хлипкое равновесие. Впрочем, минут через десять Витя научился «хромать» достаточно ловко, так что мы решились выйти из дома и предпринять небольшую «пробную вылазку».
Для этих целей я сунул за пазуху эбонитовую дубинку, а Витя – кошелек и сотовый телефон. Мы решили прогуляться в сторону ларька, купить выпивки поприличнее, а заодно проверить на случайных путниках силу и убедительность наших новых амплуа. А самая первая наша «проверка» вышла такая.

Возле дома № 121 по Краснопутиловской улице нам попался сумрачный мужчина средних лет. Он курил, прислонившись к стене, а у его ног стояла сумка-тележка, доверху забитая какой-то сомнительной рухлядью. Он даже не пошевелился, когда две пьяных бомжихи вышли из-за угла и двинулись в его направлении. Состояние алкогольного опьянения – единственное, чего нам с Виконтом не было нужды симулировать, изрядное подпитие лишь добавляло правдоподобия нашим костюмам.
Первый раз мужчина посмотрел на нас, когда до него оставалось всего три метра. Резанул взглядом по заношенным юбкам и грязным пальто, по промокшим от снега обмоткам, мельком заглянул под нахлобученные наподобие капюшонов платки – и отвернулся, не вынеся вида сочащихся желтым, расползающихся бинтов.
Второй раз он глянул на нас, когда мы подошли уже практически вплотную – быстрый, исполненный брезгливого отвращения взгляд, каким смотрят на сифилитиков или на прокаженных. На всякий случай он отлепился от стены и сделал пару шагов в сторону, освобождая нам дорогу и давая возможность пройти. Так что он мало сказать «охуел» – у него чуть глаза не лопнули – когда увидел, что мы никуда не пошли, а склонились над его сумкой и принялись копаться в ней самым вольным и независимым образом.
Несколько секунд он просто стоял и смотрел на это безобразие, а затем пересилил отвращение, бросился к нам, ухватил за отвороты пальто и начал орать:
– Вы что, суки старые, совсем охуели? Я вам сейчас…
Именно «начал орать», не больше. Потому что в следующую секунды мы с Виконтом распрямились, схватили мужика за грудки, приподняли над землей и со всей дури шарахнули об обшарпанную каменную стену. А в следующую секунду ему в горло уперлась эбонитовая дубинка.
– Ты что, старость не уважаешь?! – сурово спросил Виконт. – Зря! Ты кто такой?
– А… – мужик от удивления только и мог, что хрипеть и вращать глазами по сторонам. – Я…
– Тебе пиздец! – оборвал его излияния Виктор, доставая из кармана сотовый телефон и наугад тыкая в клавиши, отзывавшиеся на его прикосновения тихим мелодичным пиликаньем. – Ты сорвал нам спецоперацию, теперь тебя…
Жаль, но закончить Витя не успел: вид бомжихи с сотовым телефоном в руках враз вывел мужика из состояния ступора. Извернувшись немыслимым образом, он вырвался у нас из рук и припустил вдоль дома, бросив свою сумку на произвол судьбы. Какое-то время мы еще смотрели ему вслед, а затем двинулись дальше: возле ларька нас ждали дела.
К одиннадцати утра мы окончательно утратили человеческий облик. Весь район стоял на ушах из-за бесчинства двух «новогодних старух», которые повадились врываться в торговые павильоны и скандалить с продавцами и посетителями. Впрочем, нам это быстро надоело, и последние два часа мы провели, разъезжая на троллейбусах вдоль всего Ленинского проспекта. Неправда, будто народ у нас невежливый да грубый: стоило положить кому-нибудь из пассажиров на плечо обмотанную бинтами руку, как двум «бабушкам» сразу же уступали место.
Из последнего троллейбуса, в котором мы ехали, сбежали почти все пассажиры: «новогодних старух» укачало на колдобинах и стало со страшной силой тошнить. Дошло до того, что водитель остановил вагон посреди площади Конституции и велел нам убираться вон – ну а мы, понятное дело, не спешили выходить.
В конце концов мы все-таки вышли и, поскольку приключения нас уже порядком утомили, решили добираться до дома Виконта без личин, сложив части «костюмов» в имеющуюся у нас спортивную сумку. «Разоблачаться» мы принялись прямо на выходе из троллейбуса, вольготно расположившись под рекламным щитом, установленным на заснеженном газоне посреди площади Конституции.
Теперь попробуйте себе представить удивление бойцов наряда УВО, припарковавших свою машину на другой стороне площади. Сидят они в машине и видят: из остановившегося посреди площади троллейбуса водитель матюгами гонит двух пьяных бомжих самого безобразного вида. Видят, как эти бомжихи хромают в направлении рекламного щита, как начинают разматывать обмотки и кошмарные желтые бинты, стаскивать через голову грязные пальто, высвобождаться из юбок… И как в конце концов превращаются в двух подозрительного вида молодых людей, которые спешно грузят все это добро в спортивную сумку и чешут через площадь в направлении улицы Краснопутиловской. Тут бы и ленивый забеспокоился!
Впрочем, пока менты заводили свой тарантас и объезжали площадь по кругу (а движение на площади Конституции весьма оживленное), мы успели «нырнуть» во дворы. Через час, забежав в магазин за бухлом, сигаретами и снедью, мы созвонились с товарищами и уселись дожидаться ихнего визита на лавочке перед парадной Виконта. Ради этого мы с Орком облачились в наряды «новогодних старух» еще раз – с тем, чтобы испытать их силу на наших друзьях. Поначалу все шло как нельзя лучше. Дэд, Сокол и Гор прошли мимо двух бомжих глазом не моргнув, даже не глянули. Дэд и Сокол уже скрылись в подъезде, Гор шагнул следом за ними, но вот Гаврилу нам провести не удалось. Он вдруг остановился как будто в задумчивости, медленно развернулся и в упор посмотрел на нас. Секунду его взгляд цепко обшаривал окружающее – меня, Виктора, скамейку и все остальное – а затем Гаврила подошел ближе и произнес:
– Петрович, Витя! Вы чего?
Мы с Виконтом недоуменно переглянулись, после чего я повернулся к Гавриле и задал резонный вопрос:
– Гаврила, как?! Как ты нас узнал?
– Ну вы даете! – рассмеялся Гаврила. – Конспираторы! Сидят две бомжихи на лавочке, курят «Camel», пьют коньяк, шоколадом закусывают. Пива стоит ящик, оливки, сыр… Напомните, кого вы хотели наебать?!
Наш обман был раскрыт, и с расстройства, а, может, из-за крайней степени утомленности, но охотиться на ролевиков в парк Авиаторов мы не пошли. Впрочем, мы не остались в накладе: через пару дней щедрая судьба подарила нам заместо этого чудную «охоту на сорокомана». Она стала одной из лучших наших «акций возмездия», вровень с достославной «Видессой» (о которой еще пойдет речь) и семинаром Торина Оукеншильда (о котором речь уже была). Вышло это так.

Четвертого января в доме культуры «Пролетарский» проходило масштабное мероприятие сорокоманов, включавшее в себя дискотеку, КВН, ряд конкурсов и прочие никуда не годные вещи. Теперь трудно сказать, кто были организаторы этого праздника, да это, пожалуй что, уже и неважно. Главное, что мы вовремя узнали о нем.
Около шести часов вечера мы встретились на выходе с эскалатора метро «Ломоносовская» и выдвинулись в сторону ДК. Путь наш пролегал через дворы к проспекту Обуховской обороны, который в этом месте проходит почти по самому берегу Невы. Отсюда открывается живописный вид на замерзшую реку и на мост Володарского, поднятый надо льдом на двух исполинских бетонных «быках».
Впрочем, нас интересовал не мост, а дом № 125, расположенный на набережной через квартал от парка им. Бабушкина. И хотя идти до места было недалеко, мы еще по пути увидели знаки, обещающие нам вполне успешное мероприятие.
– Смотрите! – привлек наше внимание Барин. – Кто это там ковыляет?!
Присмотревшись как следует (уличное освещение не работало, и на набережной было довольно-таки темно), мы разглядели впереди пару смутно знакомых фигур. Одной из них оказалась горбатая карлица по прозвищу Ханна, а второй был её муж, имени которого нам так и не довелось узнать. Я попробую передать вам представление об этом человеке с помощью слов Барина, которыми он живописал не попавшим на «дискотеку» товарищам про эту чудную встречу:
– Все знают, какая Ханна страшная, – толковал Кузьмич, морща лицо и беспомощно разводя руками. – Бабы уродливее, наверное, во всем Питере нет! Но когда я увидал её мужика, то здорово удивился: как же это Ханна согласилась выйти за него замуж? Такая парочка, что просто охуеть! В средние века их держали бы в клетке при каком-нибудь богатом дворе, а гулять выпускали только по праздникам!
Что-то похожее получилось и на этот раз: намечался грандиозный праздник, в свете которого мы посчитали встречу с Ханной добрым предзнаменованием. И если вначале у нас еще были кое-какие сомнения, то теперь стало ясно – мы не зря собирались в путь. Дискотека будет, а те, кто нам нужен, по собственной воле набьются в ловушку, расставленную беспечными устроителями мероприятия. Все было сделано за нас, оставалось лишь войти в здание и захлопнуть дверь изнутри.

ДК «Пролетарский» – огромный домище, в котором есть собственный гардероб, актовый зал, танцпол, буфет и множество подсобных помещений. Вот только за вход на дискотеку взималась кое-какая плата, и местная охрана (состоявшая сплошь из сорокоманов) уперлась и ни в какую не хотела нас бесплатно пускать.
Это не довело их до добра: к этому времени перед входом столпилось аж девятнадцать человек наших. Здесь было с десяток представителей нашего братства, несколько человек из «Моргиля», [Моргиль; эльф. чёрная звезда – команда, организованная в 1996 году в Питере Шагратом и его товарищами. Через несколько лет Шаграт уехал в Москву, и «трон» Моргиля достался Гортауру, впоследствии (в районе 2002 г.) уступившему его новому лидеру по прозвищу Бабанияз. Несмотря на все эти «перестановки», Моргиль завоевал среди Питерских (и не только) ролевиков громкую и недобрую славу, благодаря целой череде погромов и несметному количеству щедро раздаваемых пиздюлей. Моргильцы заслужили, чтобы в этой книге о них было сказано больше, но Гортаур (которому было в свое время предложено поделиться историями) оказался чересчур скрытен или (что больше похоже на правду) слишком ленив. Так что мы будем вынуждены ограничиться этой маленькой сноской, оставляя Гортауру (или еще кому) возможность самому написать про наиболее любопытные похождения Моргиля] а также «свободные художники» вроде Видгри и его брата Юры. Пять мест в этом списке занимали девушки (Партизанка, Королева, Ярославна, Ирка и Стерх), но охране от этого легче не стало.

– Они что, совсем охуели? – удивился один из представителей Моргильской братии, Ильюша по прозвищу «Бабанияз». – Ждут, пока мы заплатим им денег?! Ну пиздец!
Открыв входные двери, Бабанияз, Юра и Эйв ухватили троих (столько их всего было) представителей сорокоманской стражи за куртки и рывком вытащили на улицу. Затем друзья отволокли так называемых «охранников» за угол и надавали им горячих «вразумляющих» пиздюлей. После этого сорокоманы были изгнаны в стылые просторы, раскинувшиеся возле парка им. Бабушкина, с наказом «идти и никогда сюда больше не возвращаться». Все это удалось провернуть настолько ловко, что никто из собравшихся в ДК даже не заметил, что охрана на входе сменилась. Потому что свято место пусто не бывает: теперь деньги за вход на дискотеку собирали Юра и я. Некоторые сорокоманы вздумали возмущаться, когда мы вдвое подняли оговоренную плату, но нас их вопли не особенно интересовали.
– Приказ администрации! – категорично заявлял я, а Юра кивал: – Хочешь на дискотеку – плати! Никто тебя сюда насильно не тащит!
От прошлой охраны нам достались в наследство стол, два стула и отпечатанные на принтере «списки приглашенных», среди которых оказалось немало известнейших «неуподоблюсь». Поэтому мы отнеслись к своему дежурству чрезвычайно серьезно: заказали в местном кабаке два чайничка водки (по каким-то причинам водку здесь подавали разлитой в небольшие керамические чайники), взяли красный маркер и принялись отмечать «особо опасных неуподоблюсь», замеченных при входе в ДК.
К половине восьмого через наш с Юрой «пост» прошло около ста пятидесяти человек. У меня рябило в глазах от невообразимого количества плащей-занавесок, обилия бисерных «фенечек» и нелепых деревянных мечей. Повсюду, куда не кинь взгляд, толпились сорокоманы, перумисты, «неуподоблюсь» и прочая сволочь. Доставшиеся нам «списки» были как будто в огне от многочисленных красных пометок, но были и такие «неуподоблюсь», которых мы видели сегодня впервые.
Почти нигде не было видно нормальных лиц, на которых бы отдыхал взгляд. Жирные бабищи и кривые, субтильные юноши, сведенные судорогой надменности скулы и маслянисто блестящие, бегающие глаза. Мне редко доводилось видеть в одном месте такое количество вырожденцев – разве что в Москве, на сборище под названием «Эгладор». Для Санкт-Петербурга же это был своеобразный «рекорд».
Разумеется, мы не сидели без дела: как только в дверь протискивался кто-нибудь из «числящихся в особых списках», мы с Юрой подавали засевшим в кабаке товарищам условный сигнал. Тогда двое наших брали новоприбывшего под руки, аккуратно разворачивали и без лишнего шума сопровождали до расположенного неподалеку входа в туалет. Его двери распахивались всего на секунду, чтобы тут же захлопнуться – словно окровавленная пасть, одного за другим пожиравшая наиболее безобразных гостей этой дискотеки.
Отлаженный механизм работал, словно часы – до тех пор, пока в ДК не начали ломиться бывшие охранники-сорокоманы. Один из них оказался местным и сумел разжиться подмогой в лице четверых здешних гопников, которые ворвались в помещение и принялись «гнуть пальцы» и угрожать. По-видимому, «охранники» не успели толком сосчитать, сколько именно наших успело проникнуть в помещение, а с опиздюлившими их Юрой, Бабаниязом и Эйвом думали разобраться с помощью своих новых друзей. Да не тут-то было!
По древнему обычаю, драку внутри ДК местные гопники устраивать не захотели, требуя, чтобы Юра, Эйв и Бабанияз вышли на улицу «поговорить». Компанию «переговорщикам» решили составить Кримсон и Строри, так что в конце концов наши товарищи оказались впятером против семерых.
Местная гопота оказалась не в пример сноровистей убогих сорокоманов, так что когда друзья вернулись в помещение, кулаки у них оказались сбиты едва ли не до костей. Тем не менее победа осталась за ними, так как местные «охранники» сделали в этом бою не многим больше, чем в первый раз. А с четырьмя гопниками наши товарищи справились, хоть и не без некоторого труда.
– Дельные, судя по всему, люди! – охарактеризовал недавних противников Эйв. – Только вписались не за тех! Впрочем, парни это местные, так что после дискотеки мы наверняка их еще увидим! Обмывали победу в баре, тесно сдвинув столы, на которых было расставлено пиво, орешки и вездесущие чайнички с водкой. Братья поздравляли друг друга, высоко поднимая вверх тонкие фужеры из-под шампанского, которые в местном кабаке выполняли функцию стопок. Крепкий алкоголь мешался с горячей кровью, рождая всесокрушающий дух праздника – непередаваемое ощущение веселого буйства.
Из-за неимоверного количества выпитого панорама ДК и лица собравшихся запомнились мне не чётко, а как будто бы по кускам. Вот стайка сорокоманов возле туалета, вот заполненное танцующими парами обширное помещение, а вот актовый зал, в котором устроители мероприятия собирались проводить КВН. К восьми часам вечера я с трудом различал отдельные предметы, а к половине девятого уже полностью «перекинулся».
В моей памяти, словно сквозь толщу воды, проступали очертания незнакомого человека, наряженного в розовую кофту с многочисленными бантами, держащего в руках здоровенный коричневый бокен. Этот человек высился посреди моих воспоминаний, словно скала, вокруг которой бушевало черное море беспамятства. Залы и коридоры ДК кружились вокруг меня, как будто охваченные штормом, мир подернулся темной пеленой и исчез. Когда это произошло, нечто огромное, извиваясь и крича, поднялось из глубин моего существа, и тогда мое привычное «я» забилось в уголок, сжалось в комочек и перестало существовать.

Я пришел в себя от лютого холода, раздиравшего на части все мое тело. Казалось, что в меня разом впились тысячи ледяных крючьев, терзавших мою кожу губительным холодным огнем. Я открыл глаза и увидел, что лежу под слоем снега, а в полуметре надо мной простирается днище речного катера, поднятого на деревянные стапеля.
Я лежал в этом странном «убежище» и размышлял – как же, твою мать, я здесь оказался? В просвет под днищем виднелась застывшая поверхность Невы и гранитная облицовка набережной, возвышающаяся на несколько метров над вмерзшей в речной лед стоянкой для катеров. Пробиравший до костей холод немного отрезвил меня, сквозь ватную пелену забвенья начала проступать жуткая панорама недавних событий.
Первое, что поднялось на поверхность из глубин моей памяти – это тяжеленный бокен, которым я с остервенением «рубил» собравшихся на танцполе людей. Бах! Вот, нелепо размахивая руками, валится на пол дородный молодой человек в плаще-занавеске. Бах! Схватившись руками за голову, ныряет в толпу другой. Бах! Люди вокруг начинают разбегаться, словно круги по воде. Бах! Бах! Бах!
Какое-то время я бесновался подобным образом, а потом упал прямо посреди танцпола и крепко заснул. Я спал, а мой сон охраняли товарищи, жестоко избивавшие всякого, кто приближался ко мне и заступал в «опасную зону». И хотя проспал я едва ли полчаса, последующие эпизоды отложились у меня в памяти едва ли лучше, чем этот беспокойный, полный мерного топота ног и постоянного грохота музыки сон.
– Вставай, Петрович! – голос Королевы ворвался в мой сон. – Петрович, вставай! Дискотеку закрывают!
Когда я открыл глаза, сел и огляделся по сторонам, то увидел, что дискотека вокруг меня превратилась в театр военных действий. Все смешалось в единой круговерти – кровь на полу, блевота на стенах и истошные крики старой мегеры из администрации ДК. Она во весь голос проклинала устроителей мероприятия и требовала, чтобы собравшиеся немедленно покинули помещение.
У нее были на это причины: пока я спал, Барин подобрал мой бокен и пошел бить развешанные вдоль стен исполинские зеркала. Весь пол был густо засыпан битым стеклом, а из-за угла продолжали доноситься мощные удары и разрывающий уши оглушительный звон. Кое-как поднявшись на ноги, я поплелся вдоль стены к выходу, но в фойе меня скрутило не на шутку. Мне стало до того нехорошо, что я вынужден был согнуться пополам, опереться руками о банкетку и извергнуть из себя часть выпитого накануне. К несчастью, то, как я блюю на банкетку, заметила «мегера из администрации», с выпученными глазами и побелевшим лицом взиравшая на картину причиненных её ведомству разрушений. Видно было, что она просто не в силах поверить своим глазам, но вид изгаженной банкетки живо вывел её из состояния ступора.
– Ах ты, мразь! – заорала она, стремительно приближаясь и рывком вздергивая меня на ноги. – Урод вонючий!
Это была мощная, дородная женщина, а мне было слишком худо, чтобы я мог сопротивляться как следует.
– Пошла на хуй, – произнес я заплетающимся языком, делая слабую попытку вырваться. – Что тебе надо?!
– Что мне надо, козел? – заорала схватившая меня баба. – Ну, сволочь!
С этими словами она отпустила мой ворот и сделала попытку вцепиться ногтями мне в лицо. Это могло бы у нее получиться, но тут в поле моего зрения неожиданно возникла Королева. В руках у нее была пивная бутылка, которой она наотмашь ударила схватившую меня бабу. Удар был что надо: край донышка с хрустом вошел в переносицу, свалив женщину с ног и вмиг лишив ее всей стремительности и напора. Она упала на жопу прямо посреди коридора и так и сидела, вращая глазами и размазывая по лицу хлынувшую из разбитого носа кровь. В этом она была не одинока: еще один сокрушительный удар по носу нанес Эйв. Его оппонентом оказался высокий молодой парень, который сначала залупался, а потом стал ускользать от конфликта, прячась за спинами парочки знакомых баб. Причем те ему в этом всячески потворствовали – растопырив руки, отталкивали Эйва в сторону, царапались и орали:
– Отойди! Чего тебе от него надо? Вали отсюда!
– Вижу я, что сейчас он от меня ускользнет! – рассказывал впоследствии Эйв. – И так бы и вышло, кабы он не расслабился. Ему бы валить, пока была такая возможность – а он, видать, решил «сохранить лицо». Встал он у девок за спинами и говорит: «Мы с тобой потом разберемся!». А башка его аккурат между ними виднеется! Собрался я с силами, да как врежу! Здорово получилось: у него нос так на щеку и лег. Так что лица он все же не сохранил!
В конце концов мы высыпали на улицу, где к тому моменту столпилось уже около тридцати человек. Среди них были как гости этой дискотеки, так и грядка местных гопников, решивших расквитаться с нами за свою давешнюю неудачу. По счастью, к этому времени я сумел немного прийти в себя: умыться снежком, продышаться и набить полные карманы разномастной стеклянной посуды. Протрезветь я не протрезвел, но своих от чужих отличал, а это в нашем деле самое главное.
Справедливости ради скажу, что первый раунд в последовавшей за этим драке остался за одним из приготовивших нам такую любезную встречу парней. Это был крепкий молодой человек в дубленке и цветастой «рэперской» шапке, который шагнул навстречу нашему Кузьмичу и оприходовал его по голове завернутым в газету обрезком бейсбольной биты.
Время как будто остановилось: застыли машины на набережной, стих ледяной ветер, неподвижно зависли в воздухе одинокие снежинки. Картина людей, собравшихся перед входом в ДК, запечатлелась в моей памяти подобно мгновенному черно-белому снимку. Два полукруга – они и мы – а в центре Кузьмич и незнакомый парень с обрезком биты в поднятой кверху руке. Затем бита опустилась, придавая картинке динамику и цвет: плеснуло красным, Кузьмич упал, зажимая руками голову, а вокруг парня с битой сомкнулись наши товарищи. Это произошло практически мгновенно: так схлопывается воздух после слепящей вспышки вакуумного взрыва. Секунду назад противник Кузьмича еще стоял на ногах, и вот на этом месте уже беснуется тугой комок человеческих тел.
И хотя я думал, что так бывает только в дешевых фильмах, парень с битой сумел каким-то образом выползти из этой кучи-малы. Я видел, как он на четвереньках, едва ли не ползком, выкарабкивается из-под навалившихся на него братьев и начинает вставать. Тогда я вынул из кармана бутылку из-под шампанского, шагнул вперед и прицелился, словно в гольфе или в крокете. В следующую секунду я нанес сокрушительный удар – бутылка лопнула, а парень с битой упал и больше не поднимался.
Как это ни странно, но до этого момента никто из собравшихся не предпринял никаких попыток нам помешать. Такая ситуация сохранялась до тех пор, пока с земли не поднялся окровавленный, ошалело мотающий головою Кузьмич. Но как только он встал, из задних рядов сорокоманов вылетела бутылка, попавшая Кузьмичу в лоб и вновь опрокинувшая его на землю. Это было той каплей, что опрокинула и без того уже полную чашу: увидав это, братья как будто взбесились. Вспыхнула драка, теперь уже общая. Мелькали руки и лица, события сменяли друг друга с пугающей быстротой. Впрочем, мне приходилось в них ориентироваться: в этой драке я был «вторым номером», и мне ни в коем случае нельзя было зевать.
«Вторые номера» – термин с ролевых игр, слово, применяющееся для описания групповых боев с применением «обходного маневрирования». Оно обозначает людей, которые в бою заходят противнику за спину и наносят удары с тыла, а также тех, кто защищает собственный строй от подобных вылазок. У наших противников «вторых номеров» не оказалось, так что мне очень пригодились запасенные заранее бутылки.
Везде, где бы я ни видел дерущихся братьев – я заходил сзади и бил их противников бутылками по головам. Наших врагов никто не прикрывал, так что работать было сущее удовольствие: я носился позади вражеского строя, нанося удары пивными, водочными, винными и другими бутылками. Дважды я отбегал к ближайшей урне за пополнением «боеприпасов», и лишь однажды от моих действий вышел некоторый вред. Произошло это так.
Моим напарником в этом бою был брат Кримсон: он прикрывал меня, я – его. Мы понемногу присматривали друг за другом, и если Кримсон ввязывался в бой, я тут же оказывался рядом и разбивал об его оппонента парочку подходящих бутылок. В один из таких разов я привычно скользнул его противнику за спину, размахнулся и со всей одури врезал ему бутылками по ушам. Бах! Стекло лопнуло, противник Кримсона упал, а сам Кримсон заорал дурным голосом и схватился за лицо. Оказалось, что отлетевшие куски стекла воткнулись ему под кожу и только чудом не повредили глаза. Так мы узнали, что при драке бутылками «второй номер» должен наносить удар не сзади, а сбоку, чтобы осколки стекла не попали его товарищу в лицо. Впрочем, как бы там ни было – сегодня я был слишком пьян и не мог следить за ВСЕЙ ситуацией. Израсходовав очередную бутылку, я отпрыгнул назад, но споткнулся и врезался в кого-то спиной. Тут меня схватили под руки и принялись «винтить» – в горячке я не заметил, как ко мне подобрались бойцы милицейского патруля. Оказывается, пока мы дрались, к ДК прибыли две «кареты» скорой помощи и три милицейских машины.
Меня засунули в одну из них – УАЗ «буханку», оборудованную под перевозку хулиганья. Я оказался один в полной темноте, в гулком, холодном металлическом кузове. Вынув из кармана перочинный нож (меня не успели обыскать), я принялся ковыряться в запоре, но все без толку. С этой стороны был сплошной металлический лист – ни щели, ни даже самой маленькой дырочки. Так бы я и уехал в местный отдел, если бы не Королева. Во время драки она была сильно занята: собирала брошенные нашими противниками вещи и досматривала их на предмет материальных ценностей, валяющихся без дела. В результате этого ей достался чей-то рюкзак, синяя шапка с помпонами и набор кассет с музыкой для сорокоманского КВН. Рюкзак Королева выбросила, а вот кассеты сунула в шапку и запихала поглубже в карман.
Пока она этим занималась, драка практически закончилась, а на площадке перед входом в ДК появились сотрудники милиции и врачи. Они принялись растаскивать по машинам продолжавших бесчинствовать и наиболее тяжело пострадавших. Из всех наших в милицию попал один только я, а в скорую – никто, так как Кузьмич к середине драки пришел в себя, поднялся на ноги и орудовал кулаками с завидными упорством и силой.
Увидав, что меня нигде нет, Королева пошла вдоль ряда милицейских машин и вдруг услышала, как у одной из них в кузове кто-то скребется. Ни секунды не медля, она обошла машину сзади, повернула ручку (на мое счастье, там оказалось не заперто) и открыла дверь. Стоящий в пяти шагах мент только-только начал поворачиваться на звук, как я уже выскочил из машины, в два прыжка пересек проспект Обуховской Обороны и припустил улепетывать по набережной. Мент, конечно же, бросился за мной. Но у меня был отрыв примерно в десять метров, который я постепенно сумел увеличить почти до пятидесяти. В конце концов я добежал до неосвещенной стоянки для катеров, перепрыгнул через парапет, пролетел пару метров по воздуху и приземлился в обледенелый сугроб.
Затем я пробежал метров двадцать по промерзшей земле, закатился под одну из едва различимых в темноте лодок и как мог забросал себя снегом. Невероятное количество выпитого, драка и сумасшедший бег подкосили мои силы: я натянул поглубже капюшон куртки, сунул руки в рукава, поджал под себя ноги и выключился, как свет.

Лежа под лодкой, я не знал, что наши товарищи сумели благополучно спастись от милиции и давным-давно покинули пространство возле ДК. Я пробыл в забытье не более получаса, но этого хватило, чтобы задубеть чуть ли не до смерти и забыть половину из того, что со мною произошло. Так что последние события, связанные с этой дискотекой, дошли до меня значительно позже: финальную историю рассказал мне при встрече Эйв.

– Когда Королева выпустила тебя из милицейской машины, ты повел себя как полный кретин! – для начала обрадовал меня Эйв. – Это тебе спьяну грезится, что ты сразу же по набережной побежал: на самом деле ты сначала повернулся к ментам, кривлялся и орал, словно пьяная обезьяна. И только когда за тобой ломанулись – только тогда ты с хохотом и воем умчался по набережной. К этому моменту все наши уже разбрелись, так что я тоже решил делать оттуда ноги. Направлялся я в «Сетеборец», [Расположенный возле метро «Ломоносовская» компьютерный клуб «Сетеборец» пользовался в те далекие времена неизменной популярностью у большинства наших товарищей.] но не знал, что за мной увязался хвост – двое из тех гопников, с которыми мы на сцепились дискотеке.
– Да ну на хуй! – удивился я. – Им что, мало? До чего же упорные пидоры!
– Ну! – продолжал Эйв. – Слов нет! А вход в «Сетеборец» сделан в подъезде жилого дома, и от обычной парадной внешне ничем не отличается. Вот они и решили, наверное, что я домой иду. Думали настигнуть меня возле квартиры и как следует «прессануть». Захожу я, значит, в подъезд, поднимаюсь на один пролет, и тут за мной эти двое влетают. Кричат: «Стоять, сука, теперь тебе пиздец!» А там лестница на четыре пролета, и на верхней площадке наших человек восемь тусуется: Боря и Скив, Трейс и Альбо, Гурт, Фуфа и еще кое-кто. Поимщики мои увидели это и встали, как вкопанные, а потом назад ломанулись. Посмотрели мы на них, плюнули и даже гнаться не стали. Незачем – и без того хороший был день!

Будда мирового света

Была одна ночь, когда Солнцеликий сказал своим ученикам: «Вот вино, которое вы пьете и гашиш, который вы курите. Любой из вас знает эти вещи весьма хорошо. Но если вы попробуете поведать о них человеку несведущему, то столкнетесь из-за этого с немалой проблемой. Можно будет только надеяться, что вопрошающий пережил в своей жизни нечто подобное. Иначе ему будет не с чем сопоставить ваши слова».
Honey of Tales

В марте 99-го мы с Крейзи неожиданно «попали в расклад», до которого довели Крейзины мутки с наркотиками. Много лет подряд все было тихо, но теперь у меня сложилось впечатление, что за нашу маленькую секту принялись всерьез. Злые энергии, чудовищные и недобрые силы появились на периферии нашего мира, вмиг опутав нас скользкими, холодными щупальцами. Никто из нас не верил, что подобное может произойти, но это все-таки случилось, не оставив нам ни свободы выбора, ни времени на раздумья. Поначалу я не знал о возникших у Крейзи проблемах, а когда узнал, было уже слишком поздно. Можно сказать, что проблемы сами нашли нас и постучали к нам в дверь.
– Смотри, брат, вон он! – Крейзи отнял от глаз бинокль и передал его мне. – Вон на том доме, в слуховом окне!
Аккуратно отодвинув краешек прикрывающего оконный проем одеяла, я слегка раздвинул многочисленные цветы, навел бинокль и принялся сосредоточенно наблюдать. Солнце еще не село, так что мне была отлично видна девятиэтажная «точка», возвышающаяся по ту сторону проспекта Космонавтов, проходящего прямо у Крейзи под окнами. Девятиэтажка была отгорожена от нашего дома внушительной дубовой аллеей, самим проспектом и линией электропередачи, чьи решетчатые опоры вросли в землю по ту сторону асфальтированной полосы. «Точка» возвышалась надо всем этим унылой серой громадой, и лишь в окнах верхних этажей все еще полыхали багровые отсветы заходящего солнца.
Я немного подкрутил колесико бинокля. Ага. В замеченном Крейзи отверстии на самом деле виднелась какая-то тень, еще секунду – и она вроде как шевельнулась. А еще через пару минут я заметил в бинокль слабый, еле заметный блик – что-то блестящее было тщательно скрыто от посторонних глаз в темной глубине слухового отверстия.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 44. Елочная

Выставив «дежурных» вон, я принялся с лихорадочной поспешностью приводить в порядок помещение. Полетели в мусорный мешок пустые водочные бутылки, объедки и грязная пластиковая посуда. В едином порыве исчезли полные хабариков пепельницы, смятые упаковки из-под сосисок и разбросанные тут и там номера газет «Грибная Правда», «Русский порядок», «Лимонка» и «Штурмовик». Я носился по комнате, словно вихрь, заметая наиболее очевидные следы вчерашнего пиршества.
Я почти успел: когда я впрыгнул в кресло и еще раз окинул помещение критическим взглядом, за дверью как раз послышался звуки шагов и чьи-то приглушенные голоса. Но боже мой! В суете мгновенной уборки я совсем забыл про лежащую на столе картонку с героином. Причем лежала она так, что с моего места до нее было ну никак не дотянуться!
Дверная ручка уже начала поворачиваться, когда я запрыгнул на стол, схватил картонку и стремительным движением переложил ее на подвешенный в углу комнаты электрощиток. А в следующую секунду я был уже на своем «рабочем месте»: сидел в кресле и с сосредоточенным видом перебирал кипу ничего не значащих бумаг.
Для меня так и осталось загадкой: кто были все эти люди, которые нынче утром пришли нас проверять? Я смог опознать только нашего куратора из Госкомэкологии, остальных я видел впервые. Черт знает, из каких министерств и ведомств их сюда принесло, могу сказать одно: мне они сразу же не понравились.
Один за другим проверяющие вошли в помещение. В такт шагам покачивались меховые шапки и тяжелые драповые пальто, в желтом свете ламп матово блестели холеные лица. Цепкие взгляды, подобно бритвенно-острым наконечникам копий, грозно сверкали из-под сурово сдвинутых бровей. Куратор из Госкомэкологии выглядел на фоне остальных затесавшейся в волчью стаю болонкой – заискивающе улыбающийся толстяк, украдкой вытирающий вспотевшие от волнения руки.
Не прошло и двух секунд, как взгляды проверяющих перестали обшаривать помещение и сошлись на моей персоне. Один из комиссии уже разомкнул губы, чтобы извергнуть из себя первый вопрос, как пришедший из глубины моего существа порыв подкинул мое тело вверх, словно распрямившуюся пружину.
– Здравствуйте! – решительно начал я, выкладывая на стол «инспекторский чемодан» и распахивая крышку. – Как вы сейчас увидите, мы подготовили для вас некоторые документы!
С этими словами я зачерпнул из чемодана несколько стопок протоколов и широким шагом двинулся к собравшимся. Каждая стопка относилась к какой-нибудь из ранее проведенных нашей организацией кампаний и была скреплена собственной скрепкой – с тем, чтобы каждому проверяющему досталась своя часть документов.
– Перед вами, – толковал я, распихивая документы по рукам, – данные за пять организованных при нашем участии кампаний: одну «цветочную», две «елочных», и две «можжевеловых». Как вы можете видеть, материалы сопровождаются сводными отчетами о числе задержанных нарушителей, сумме составленных протоколов и количестве изъятой лесопродукции. Например, для первой цветочной кампании такие данные составляют двести двадцать восемь человек и сто шестьдесят тысяч стеблей, для можжевеловой – сто тридцать пять человек и двадцать семь тысяч стволов можжевельника, а для елочной кампании прошлого года…
Меня понесло. В голове образовалась звенящая пустота, а язык все сыпал и сыпал трескучими цифрами. Да так, что если бы они в самом деле вылетали у меня изо рта, то в скором времени заполнили бы собой все помещение. Говорил я очень быстро, то и дело обращаясь к кому-нибудь из присутствующих с просьбой обратить внимание на те или иные места в имеющихся у них документах. Попутно я пересыпал свою речь миллионами различных подробностей, постоянно «перескакивая» с одной природоохранной кампании на другую.
– В период с 21.12.97 по 31.12. 97 в районе станции «Сортировочная» нашими инспекторами было задержано сто восемнадцать нарушителей, тридцать шесть из которых оказались оптовиками, провозящими от двадцати и до пятидесяти метровых елей. Любопытно, что девять человек из этого числа – Анисимов, Асанова, Баев, Богданова, Горленков, Дивисенко, Кичук, Ульбашева, Фесько – были задержаны весной 1998 года при проведении патрулирования на радиусах общественных бань в рамках «можжевеловой кампании». К сожалению, из двадцати семи тысяч семьсот двадцати восьми стволов можжевельника, изъятых за время этой акции, на рекультивацию были направлены только сто пятьдесят. Остальные двадцать восемь тысяч пятьсот семьдесят восемь стволов были уничтожены, как и девяносто пять тысяч стеблей Leucojum, Ruscus, Cyclamen, Crocus и Galanthus, изъятых за время цветочной кампании того же года. Оставшиеся шестьдесят пять тысяч были переданы в учреждения здравоохранения, школы и детские дома. Таким образом…
Через минуту я уже и сам не понимал, о чем говорю, а проверяющие и подавно. Большинство из них просто стояли, с трудом водя взглядами по страницам бумаг, а наиболее решительных я то и дело одергивал, поднимая ладонь и «выстреливая» в их сторону новые сведения. Минут через пять я прошелся по комнате и собрал документы обратно, а затем резко сбросил темп речи и совершенно обычным голосом произнес:
– Ну что же, спасибо. Надеюсь, что на ваши вопросы я смог ответить как можно более полно. К сожалению, в ближайшие несколько минут сюда приведут нарушителей, так что позвольте мне закончить с этим и приступить к своим непосредственным обязанностям. До свидания, уважаемые, с Новым Годом!
Ошалевшие от свалившихся на них сведений, проверяющие развернулись и потянулись из комнаты вон. За все время «проверки» ни один из них не проронил ни слова – ни «здрасьте», ни «до свидания», даже с Новым годом меня не поздравили. Сунув документы в чемодан, я присел на свое место и нацелился было достать из ящика стола пузырь водки, как двери открылись и в комнату заглянул куратор из Госкомэкологии.
– Молодой человек! – мерзкий толстяк явно перестал нервничать и теперь аж лоснился от удовольствия. – Нужно подготовить двадцать пять елочек для передачи в детские дома! А я загляну сюда часикам к шести и как раз их заберу…
Тут мне показалось, что куратор подмигнул, показывая, кому на самом деле пойдут эти двадцать пять елочек. Так что я тут же встал со своего места и как мог более почтительно произнес:
– Не извольте беспокоиться, все сделаем в лучшем виде. К шести часам будет готово, я лично за этим прослежу. Будьте насчет этого совершенно спокойны!
– Вот и хорошо! – расплылся в улыбке толстяк, стремительно выплывая за дверь. – Я очень на вас надеюсь!
Когда все закончилось, я запер дверь, снял с электрощитка картонку с героином и бросил её в мусорное ведро. После этого я сел на свое место и вынул из ящика стола бутылку водки и пластиковый стакан. В голове у меня, словно хоровод сухих листьев, кружились протоколы пяти кампаний, роились какие-то фамилии и цифры, во рту ощущался резкий привкус ничем не разбавленного вранья. Черт с вами, подумалось мне, работа-то сделана: с проверкой я разобрался! Осталось отложить для этой жирной крысы двадцать пять елок, и дело с концом! К полудню нужное количество елок, отобранные вручную и перевязанные синенькой подарочной лентой, гордо стояло в дальнем углу нашего штаба. Они бы так и уехали вместе с толстяком в «детские дома», кабы их не увели у него из-под носа другие посетители. А произошло это так.

Было примерно полвторого, когда двери штаба открылись, и в дверной проем по очереди протиснулись двое атлетически сложенных мужчин невообразимых размеров. Они были «раскачаны» до такой степени, что рельеф мускулатуры можно было разглядеть даже сквозь толстые зимние «пропитки». При этом оба посетителя выглядели так, словно собирались прямо отсюда идти на дипломатическую встречу, были коротко стрижены и по сумме признаков производили крайне пугающее впечатление.
Пару раз они уже приходили сюда, чтобы прикупить несколько десятков елок поприличнее, и каждый раз платили втрое против установленной на базарах цены. Не знаю уж, для кого они брали эти елки, но от одного вида этих мужчин мне тут же делалось нехорошо. И хотя они были со мной предельно вежливы, я не слишком этим обольщался: если бы они неожиданно передумали платить, я и не подумал бы возражать. Но они платили, всякий раз определяя цену по собственному разумению – причем так, что я еще ни разу об этом не пожалел. На этот раз один из них заглянул в помещение, увидел приготовленные мной елки и расплылся в широкой улыбке.
– Для нас приготовил? – спросил он.
– Ага, – ответил я, не решаясь расстроить отказом ТАКИХ покупателей. – Ровно двадцать пять штук!
– Грузите! – кивнул мой собеседник и потянулся за кошельком. – Вот, держи. Через полчаса я сидел со своей одноклассницей Кенди в баре «Диадор», а на столе перед нами стояли графин водки, тарелки с мясом «по-французски» и крохотные пиалки с салатом «Оливье». Я успокаивал себя тем, что успею раздобыть для куратора из Госкомэкологии еще елок, но, похоже, немного не рассчитал. Не учел, что с двух графинов водки, сдобренных парой бутылок шампанского и несколькими кружками ледяного пива я могу «перекинуться», и тогда мне не будет до этих елок ни малейшего дела.
Постепенно, вместе с тем, как в моей крови повышался уровень алкоголя, дикая, неуемная радость начала охватывать меня. Музыка стала громче, окружающие цвета вспыхнули ослепительной радугой, в груди поднялась и стала стремительно нарастать будоражащая чувства волна. Кенди я видел как будто сквозь пелену, которая постепенно смыкалась, поглощая мои сознание и память – до тех пор, пока не накрыла меня целиком. Тогда я исчез, а тот, кто дремлет в глубинах моего разума, открыл глаза и взял руль в свои руки.

Я проснулся на куче елок, каждой клеточкой измученного тела ощущая, что черное безумие отступило, и я снова могу что-то чувствовать и осознавать мир. На дворе стоял полдень следующего дня, Елочная Кампания подходила к концу, а я лежал и все никак не мог припомнить: вроде как вчера я должен был сделать что-то очень важное? Только вот что? Память работала с трудом, сознание двигалось вслепую сквозь смутную паутину ассоциаций, и вот, наконец… – Комиссия, – одними губами прошептал я, – я должен был встретить какую-то комиссию!
Обстоятельства вчерашнего дня полыхнули в моем сознании подобно серии ослепительных вспышек. Ага, сообразил я, комиссию я встретил – тут все в полном порядке. Двигаемся дальше: проданные елки, бар «Диадор», смутные очертания Кенди. Начиная с этого момента в моих воспоминаниях открывалась пропасть, заполненная лишь какими-то обрывочными видениями. Заглянув в неё, я содрогнулся от ужаса – до такой степени жутко все это выглядело. Первое, что я увидел, было лицо какого-то мужика с заломленными за спину руками. Его держали двое приписанных к нашему штабу бойцов ОПОРГ № 2, а я сидел на столе и хлестал ему по роже свернутым в трубку протоколом.
– Будешь еще рубить елки, сука? – орал я. – У, браконьерская рожа!
Судя по всему, вернувшись в штаб, я разошелся не на шутку. Нарушителей я приказал подтаскивать ко мне не иначе, чем с завернутыми за спину руками, после чего орал на них и лупил поперек рожи протоколами. Об одного мужика я излохматил целую пачку бумаг, прежде чем выяснил: это не нарушитель, а работник елочного базара, пришедший узнать – не продадим ли мы ему немного елей?
Понятно, что одному мне не удалось бы устроить подобный террор – так или иначе, а людей ко мне должен был кто-то подтаскивать. Тут мне здорово помогли бойцы ОПОРГ № 2, которые (невзирая на мое скотское состояние) продолжали беспрекословно выполнять любые мои приказы. В какой-то момент любой посторонний человек, который оказывался у нас в штабе, рисковал оказаться перед моим столом лицом вниз и с закрученными за спину руками. На беду, посередине очередной экзекуции в пикет заглянул куратор из Госкомэкологии. Он показал себя человеком недалеким – вместо того, чтобы «взять ноги в руки» и бежать, он ворвался в помещение и принялся орать, будто его резали:
– Что здесь происходит? – визжал он. – Ну-ка, вы, немедленно прекратить! Я кому сказал?! Я смотрел на него и не мог понять: откуда взялся нарушитель такой невиданной наглости? Амнезийные барьеры надежно отделяют «меня трезвого» от «меня пьяного», с куратором из Госкомэкологии моё «альтерэго» оказалось совершенно незнакомо. Так что не успел он еще закончить орать, как его руки оказались вывернуты, а лицо низведено до уровня моего стола. Тогда я взял очередной протокол, размахнулся как следует и от души врезал по этому лицу скатанной в трубку бумагой.
– Ну что, сука?! – спросил я. – Будешь еще рубить елки? А?
Потом было много чего еще: шум, крики, пиздюли и куратор из Госкомэкологии, который сначала что-то орал, а потом со страху едва не спрятался под стол. Это случилось, когда он по глупости решил напомнить мне про свои двадцать пять елок.
– Вы меня не так поняли! – прохрипел он из угла, в который мы его загнали. – Я просто пришел забрать свои елки!
Это взбесило меня до такой степени, что я отбросил в сторону протокол, схватил со стола лампу и попробовал задушить куратора шнуром. В этот момент кто-то напал на меня сзади, так что мне пришлось оставить свою затею и дать противнику решительный отпор. Здесь моя память давала сбой, я никак не мог вспомнить – кто был мой противник, как он смог миновать мою «охрану», и почему его самого не подтащили ко мне с заломленными за спину руками? На этом месте завеса тьмы становилась особенно плотной: дальше не было ничего, кроме холодного снега, медленно раскачивающихся фонарей и горького привкуса рвоты. Воспоминания плыли перед моими глазами, превращаясь в череду бессвязных образов – плыли, покуда не утонули во мраке беспамятства.
Вот черт, подумал я, что же я скажу Крейзи? На всякий случай я быстренько прокрутил в башке несколько «приемлемых вариантов». Случай опробовать это вранье представился очень скоро: не прошло и пяти минут, как я услышал в коридоре голоса, а затем дверь открылась и в комнату вошел Крейзи.
– Говорят, ты проснулся? – участливо спросил он, но что-то в его голосе навело меня на нехорошие мысли. – Ну, рассказывай!
– А что тут рассказывать? – начал я, на всякий случай усаживаясь на елках. – Комиссию встретил в лучшем виде, все прошло просто отлично. Мы просмотрели данные по пяти кампаниям, я сообщил проверяющим, что за период с 1997 по 1998 год нами было…
– Выключи эту шарманку! – оборвал меня Крейзи. – Говори по существу: больше ничего не произошло?
«Неужели он что-то знает?» – мелькнуло у меня в голове, но я тут же оборвал себя: «Да нет, откуда? Разве что слухи какие-нибудь дошли!» Поэтому я принял обеспокоенный вид и принялся врать как следует, вдумчиво и с расстановкой:
– На вверенном мне участке, Антон, произошло ЧП. Кто-то из дружинников – к сожалению, я не знаю кто – напился и грубил проверяющему из Госкомэкологии. К счастью, ничего страшного не случилось, все обошлось. Так что…
Пока я это говорил, Крейзи смотрел прямо на меня. И по его взгляду я догадался – знает он куда больше, чем мне показалось вначале. Такой взгляд ни с чем не спутаешь: презрительный и кислый, словно свернувшееся молоко. Дескать, давай, ври – я все про тебя знаю и другого не ожидал! Но на это раз я даже договорить не успел – Крейзи изменила выдержка.
– Значит, все обошлось? – вдруг заорал он. – Не случилось ничего страшного?! Кто-то ИЗ ДРУЖИННИКОВ, ты говоришь, ГРУБИЛ проверяющему?! Сука, да я же сам тебя от него оттаскивал! Обмудок, кретин!
Тут я присмотрелся к Крейзи повнимательнее и заметил на нем несколько характерных ссадин – следы вчерашней драки. А затем моя память наконец заработала, и я вспомнил: да, действительно, от проверяющего меня оттаскивал Крейзи.
– Ну а если ты все знаешь, – не на шутку разозлился я, – то какого хуя спрашиваешь?!
– Ладно, ладно, – успокоил меня Крейзи, на всякий случай отодвигаясь в сторону. – Не кипишуй, авось как-нибудь обойдется! В первый раз, что ли? Давай, вставай!

Как я уже говорил, кампания подходила к концу, последняя наша кампания. Нам неоткуда было знать, что время прекращения наших полномочий уже не за горами, и что в Новом Году общественная инспекция будет полностью расформирована. Впрочем, даже если бы это стало известно, мы бы не слишком расстроились. Мы свято верили: если одна дверь закроется, другая откроется, и на наш век с избытком хватит интересных вещей.
Вечером тридцатого числа мы покинули Городской Штаб, навсегда оставив позади оперативную природоохрану – преступную и справедливую, необходимую и в то же время бессмысленную – непростое дело, в течение последних лет заставлявшее быстрее колотиться наши сердца. Но мы не могли уйти, не попрощавшись – так что в конце этой мелодии прозвучал завершающий аккорд. На площади возле Витебского вокзала расположено сразу два елочных базара – один справа, а второй слева от центрального входа. В течение кампании мы скидывали на эти базары огромное количество елок, покуда нам не пришла в голову оригинальная мысль: забрать все елки с одного базара и продать на другой.
Так мы и сделали: под пронзительные крики хозяина базара перетащили елки через площадь и покидали их в сетчатый загон. Хозяин второго базара не посмел нам отказать, и через несколько минут мы уже садились в метро, довольно шурша «свежезаработанными» деньгами. Это стало последним нашим деянием на ниве природоохраны – мимолетным росчерком, маленьким, но приятным штрихом.

1999–2000. Искры уходящей эпохи

Вейся, наше знамя!

«Кто людям помогает, тот тратит время зря.
Хорошими делами прославиться нельзя!»
С. Шапокляк

Время нашего повествования подходит к концу, так что пришла пора отставить в сторону утомительные подробности, сменить объектив и взглянуть на события с точки зрения расширенной перспективы. Ради этого мы немного изменим устоявшийся порядок подачи материала: сначала дадим общую оценку событий вокруг нашей организации за последующие несколько лет, и лишь после этого откроем читателю те несколько историй, которые мы специально приберегли на потом. Начнем с того, что наш праведный труд, о котором вы читали в предыдущей паре глав (1997, 1998), не остался незамеченным. Наши недоброжелатели из «СПб Института подростка» (В. А. Гущин и А. Э. Лустберг) составили и распространили несколько «информационных справок», подкрепленных их положением социальных педагогов и кипой горячих «депутатских запросов». Половина из этих бумаг предназначалась Комитету по Лесу и Госкомэкологии, треть ушла к ментам, а остатком Гущин с Лустбергом бомбардировали всевозможные службы – от муниципальных управлений до ФСБ. Речь в таких «документах» шла вот о чем:

«На территории Санкт-Петербурга и области действует группа экофашистской направленности „Грибные Эльфы“, члены которой борются за „очищение леса от людей“ и легализацию наркотических средств. Группа занимается избиениями, поджогами туристических палаток и уничтожением лесозаготовительной техники.
Группа возникла в 1994 году на базе Движения ролевых игр. Самоназвание „грибные“ связано с грибами, содержащими наркотические вещества (псилоцибин), употребляемых членами группы. В 1996-м году социальные работники Санкт-Петербургского Института подростка предприняли неудачную попытку социализировать „грибных“ посредством привлечения их к природоохранной деятельности в качестве общественных лесных инспекторов. К сожалению, такой метод (в начале 90-х успешно сработавший с панками и металлистами) в случае с „грибными“ не дал желаемых результатов.
Такая форма „воспитательной“ работы привела к усилению молодежной хулиганской группировки и формированию на ее базе организации экологических экстремистов – формирования, пропагандирующего решение экологических вопросов неправовыми методами и легализацию наркотиков.
В природоохранной работе (в период работы в качестве общественных инспекторов по охране леса) группа ориентировалась на силовые методы воздействия на экологических нарушителей в ущерб правовым. Впоследствии в группе началось интенсивное злоупотребление правами общественных инспекторов для оказания давления на участников ролевых игр.
Один из лидеров „Грибных эльфов“ (кличка Крейзи) в интервью газете „Стрела“ в 1998 году заявил о том, что его группа является экотеррористами. Из состава общественной лесной инспекции хулиганов и экотеррористов удалось вывести только в 1999 году, за счет роспуска самой общественной инспекции после депутатских запросов из Законодательного собрания Санкт-Петербурга…».

Все эти доносы были сплошь нелепость и болезненный бред – особенно рассуждения про экофашизм и «поджог и уничтожение техники». Что такое «экофашизм» нам так до сих пор и не ясно, а вместо «поджога и уничтожения техники» в багаже нашей экологической организации лежало пять масштабных (причем легальных) природоохранных кампаний. За последний (1998) год мы вышли на лидирующие позиции среди питерских экологических организаций: по оперативному «охвату» и численности инспекторов, по количеству задержанных нарушителей, составленных протоколов и объему изъятой лесопродукции. А также по числу жалоб, поступающих на членов нашего патруля.
И хотя нами было допущено немало безобразия, актов коррупции и должностных преступлений – хорошего было сделано по меньшей мере столько же, если не больше. Составленными при нашем участии протоколами можно было оклеить средних размеров дом, и коли это и есть «экотерроризм», то мы на весь город первейшие «экологические террористы». В своем доносе Гущин и Лустберг упоминают публикацию в газете «Стрела», в которой Крейзи якобы «заявил о том, что его группа является экологическими экстремистами». Скорее всего, они имеют в виду заметку, принадлежащую перу журналиста А. Щербакова, который по Крейзиной просьбе взялся «написать о нашей конторе что-нибудь приличное». Некоторое время после этого Щербаков размышлял, а затем выдал вот что (ниже я привожу наиболее впечатляющие выдержки из этой статьи):
«В северной пальмире экстремизм набирает силу. Психология сторонников крайних взглядов примерно одинакова, а потому экстремисты разных толков очень хорошо понимают друг друга.
Справка „Стрелы“: „Грибные Эльфы“ – экстремистская экологическая организация, члены которой полагают, что природу необходимо защищать от человека любыми методами, включая насилие, уничтожение техники и т. д. Среди акций „эльфов“ – облавы на браконьеров и торговцев растениями, занесенными в Красную Книгу, охрана заповедников…

После этого в статье приводятся аналогичные справки по двум ОПОРГ, с которыми мы имели дело во время природоохранных кампаний, и дается весьма угрожающая оценка проведенной ими „работы“. Затем Щербаков вновь возвращается к нам, продолжая свои рассуждения о „смычке экстремистов самого разного толка“.
…ему вторят „Грибные Эльфы“: „Мы ненавидим всех!“ – говорится в одном из их манифестов. Их слова не расходятся с делом. В комитете по экологии лежат уже несколько десятков заявлений на „крайне зеленых“, обвиняемых в избиениях, поджоге туристических палаток и прочих „подвигах“. Так, прошлым летом группа „грибных“ обстреляла из помпового ружья лагерь так называемых „индеанистов“. Другой пример: во время работы в заповеднике в Псковской области группа „эльфов“ полностью разнесла внутренность здания местного совета…»

Нечего сказать – этой публикацией Щербаков здорово нам удружил. Мягко говоря, его просили несколько не о том, но Щербаков решил, что «острая» статья сделает нашей конторе хорошую рекламу. С его легкой руки «экстремистское клеймо» накрепко прилипло к нашей организации и лишь через много лет сменилось (так как в смысле экстремизма предъявить нам было нечего) на еще более абсурдные ярлыки типа «псевдоэкотеррористы» и «деструктивные мимикранты». [Эти, с позволения сказать, «термины» (made in Gushin & Lustberg) обозначают «криминализированное сообщество, мимикрирующееся под экстремистскую организацию»]
Впрочем, до этого было еще далеко, а пока на конференции «Greenpeace» в Москве было зачитано послание лидеров «Дружины Гринхипп», сообщавшее о якобы имевшем место внесении группы «Грибные Эльфы» в международный список экологических экстремистских организаций. Это сообщение сопровождало воззвание к другим экологическим организациям с просьбой бойкотировать наши акции и отказывать нам в какой-либо поддержке.

Невзирая на это, конференция «Greenpeace» не стала бойкотировать выступление Егора Панаева, который выступил на этом собрании с обращением от нашей организации по поводу вот какой проблемы. По словам Благодетеля, наглые финны пробили постановление о передаче значимой части лесов Карельского перешейка в долгосрочную аренду для целевого использования – рубок генерального назначения, иначе называемых «сплошные рубки».
Финны сумели сделать это достаточно тихо, не привлекая к факту аренды ненужного внимания, но выступление Панаева подняло вокруг этого события просто невообразимую вонь. Гринписовцы принялись «бить в барабан» изо всех сил, общественность всколыхнулась, и для пересмотра «вопросов аренды» была собрана специальная комиссия (возглавить которую поручили нашему Благодетелю).
В итоге финнам в аренде отказали, леса Карельского перешейка были (хотя бы на время) спасены, а мы вернули природе долг за те две фуры елок, которые вырубили в прошлом году в районе поселка Каменка. Этим мы как бы «подвели итоги», после чего собрали собственное заседание и принялись рассуждать: что достигнуто, чего мы лишились и каким образом наша организация станет действовать дальше?

Как мы уже говорили, инспирированные Гущином депутатские запросы уничтожили общественную инспекцию на корню. [Уничтожение института общественной инспекции – основной вклад членов «Дружины Гринхипп» в дело охраны природы. Теперь оперативной природоохраны в нашем городе нет, и рвать дикорастущие цветы, резать можжевельник и рубить елки могут все, кому это угодно. Были слухи, что «зеленый контроль» передали МВД, но у них и так хватает работы – до елок, цветов и можжевельника им нет дела] Но мы не собирались сдаваться: кроме «оперативной природоохраны» у нас были в запасе и другие методы. Поэтому мы повесили камуфляжные ватники в шкаф и решили попробовать свои силы на новом поприще.
Им оказалась общественно-политическая арена: наша организация приобрела достаточную известность, чтобы во весь голос заявить о себе. Справедливости ради заметим, что до своей статьи про экстремистов А. Щербаков сработал про нас еще одну, несколько более «лояльную» публикацию. Она была озаглавлена «Особенности национальной охоты на браконьеров» и примечательна картинкой на обложке напечатавшей её газеты «Стрела» (№ 51-1):
В статье шла речь о работе одного из наших штабов (Московский вокзал) и о суровых буднях общественного лесного инспектора. Понятное дело, Щербаков и тут не преминул сгустить краски («с оптовыми нарушителями „эльфы“ разговаривают с суровостью сталинских троек…»), но в целом статья производила вполне благоприятное впечатление.
Другой материал выпустил в свет журналист «Вечернего Петербурга» А. Дмитриев, под броской шапкой «Молодые Грибные Эльфы» (№ 2 2000). Это было развернутое интервью, которое дал «Вечернему Петербургу» Крейзи, выступивший перед читателями в качестве «лидера молодежного экологического движения „Грибные Эльфы“».
Начал Крейзи неплохо, рассуждая «о росте числа молодых людей с активной жизненной позицией, охране заповедников и важности рекультивации можжевельника», но затем его интервью стало приобретать все более тревожную окраску. Это произошло, когда Крейзи повел речь о политических взглядах:
«Мы принимаем помощь людей независимо от их политических убеждений, нам достаточно их желания помочь делу сохранения природы. Я считаю положительным фактом, что с нами сотрудничают политические радикалы: люди часто через какие-то радикальные убеждения приходят к пониманию подлинных истин, которые оказываются потерянными в современном цивилизованном обществе…»
Затем политика утомила нашего команданте, и он заговорил о проблемах наркоманов и о необходимости легализации марихуаны. Некоторое время он рассуждал на эту тему, а потом перекинулся на глобальные вопросы.
«Древние языческие заповеди учили, что природа – это храм, и что нужно жить в гармонии с ней. Со временем человек решил, что может спокойно эксплуатировать природу, как ему хочется. Плоды такого отношения мы сейчас пожинаем в виде загубленных рек, озер и лесов», – заявил Крейзи совершенно охуевшему от таких речей журналисту. А потом подумал еще немного и закончил интервью вот какими словами: «Нас всех ждет неминуемая смерть в техногенном аду!»
Впрочем, это интервью – ничто по сравнению с тем, которое втрескавшийся кислотой Крейзи дал однажды питерскому телевиденью. Это произошло во время масштабного митинга, устроенного молодежным общественно-политическим движением «Единый Антинаркотический Фронт», в которое «Грибные Эльфы» входили в качестве одного из учредителей.
В тот раз мы подъехали к зданию Законодательного Собрания на микроавтобусе «Ford Transit», на боках и капоте которого красовались полуметровые эмблемы с символом нашей организации – кругом, в который вписаны три псилоцибиновые поганки. Вся площадь была заполнена людьми: здесь собралось человек четыреста, причем половина собравшихся была представлена бойцами ОПОРГ товарища Гребнева.
– Наркотикам – нет! – хрипло кричал в мегафон один из устроителей митинга. – Наркоторговцам…
– СМЕРТЬ! – разрывами фугасов отзывались Гребневские бойцы, в едином порыве скандируя свой партийный лозунг: – ДА, СМЕРТЬ!
Любопытная картина, должно быть, открывалась в тот день из ЗАКСовских окон. «Зазывалу» и его лозунги про наркотики было практически не слышно, так что единственный клич – который вихрем метался над площадью, бился о стекла и заставлял глухо вибрировать толстые каменные стены – был партийный клич соратников Гребнева.
В это время к нашему микроавтобусу подошел один из присутствующих на мероприятии тележурналистов, постучался в окно и принялся расспрашивать: что это за символика у нас на бортах, правда ли, что наша организация называется «Грибные Эльфы», и как контора с таким названием оказалась на митинге «Единого Антинаркотического Фронта»? Не может быть, чтобы мы и в самом деле являлись учредителями…
Тогда из машины вылез Крейзи – с лицом, совершенно белым от кислоты. (Надо заметить, что из четырехсот митингующих не менее сотни были наркоманами всевозможных мастей, ради такой потехи съехавшихся к зданию ЗАКСа едва ли не со всего города. Они размахивали руками, подпрыгивали и кричали «Наркотикам – нет!», как мне показалось, с особым остервенением). Спрыгнув на землю, Крейзи уставился прямиком в телекамеру, прищурился и спросил:
– Вы хотели что-то узнать?
– Да, – обрадовался журналист, делая знак оператору. – Я хотел узнать, почему ваша организация называется «Грибные Эльфы»? Откуда пошло такое название и что оно означает? Вопрос был, право слово, непростой. Успевшее на крыльях человеческой молвы облететь не один регион название нашего братства было выбрано совершенно без расчета на участие в подобных «антинаркотических акциях». Мы уже объявляли меж братьями конкурс на «лучшую отмазку», но так до сих пор ничего убедительного и не придумали. Наше старое объяснение, типа «мы – эльфы, которые едят грибы» выглядело теперь, мягко говоря, недостаточно политкорректным. Но Крейзи это, оказывается, вовсе не смущало.
– Вы знаете, – указывая пальцем прямо в объектив, заявил Крейзи, – что государство денег на охрану природы не дает?!
– Что?! – спросил журналист, несколько сбитый с толку такой постановкой вопроса. – Причем тут…
– Притом, что кто-то должен этим заниматься, пусть даже без всякого финансирования! – гнул свою линию Крейзи. – А поскольку денег нет, то в далеких походах члены нашей организации часто остаются без пищи. И чтобы не умереть с голоду, мы вынуждены собирать и есть грибы. Поэтому мы и называемся – «Грибные Эльфы». Потому что едим грибы!
Через пару дней по питерскому телевидению показали ролик, в котором совершенно упоротый Крейзи, снятый на фоне микроавтобуса с поганками, во всеуслышание заявлял: «Поэтому мы и называемся – „Грибные Эльфы“. Потому что едим грибы!» Все остальное журналисты благополучно вырезали, оставив от Крейзиного «объяснения» только самую суть. Получилось весьма убедительно, хотя несколько не в том ключе, на который мы изначально рассчитывали. Зато достаточно честно.
Это был не единственный случай, когда Крейзи проявил свое искусство по части «высказаться перед народом». Как-то по весне он, Королева и я баллотировались в Московском районе в депутаты местного самоуправления. В своей предвыборной листовке Крейзи, помимо прочего, написал вот что: «Долой кровососущую плодильню в наших подвалах!». Крейзи имел в виду комаров, но поскольку в листовке он никак этого не объяснил, далеко не всеми гражданами было правильно понято это его заявление.
Кроме этих историй, было много чего еще, в чем мы приняли самое деятельное участие – общественно-политическое движение «Новый Город», пара предвыборных кампаний, пикеты, съезды и митинги. Были успешные акции и внимание прессы, была ругань и вонь, хулиганские выходки и обвинения в экстремизме. Это целая история, но она не для этой книги – не вышли еще положенные сроки, да и не про все тут стоит писать.
Канва этого произведения лежит в стороне от мира людей, от журналистов и прессы, от партийных разборок и политических дрязг. Так что мы развернем коней нашего повествования, обратив их бег несколько в другую сторону – так, чтобы в заключительных главах вновь пошла речь про хоббитские игры, про сорокоманов и ролевиков.
Мы обещали приберечь кое-что напоследок – несколько ярких фрагментов, дающих представление о беспокойных событиях тех далеких лет. И хотя это время почти не оставило отражения в зеркале нашей летописи – не беда. В своем повествовании мы уже достигли того места, откуда берет начало совсем другая история. Сказка почти рассказана, осталось добавить лишь несколько мелких, завершающих картину штрихов.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 43. Елочная

Вскоре район Московского вокзала показался «Елкинским» недостаточно перспективным, так что они принялись ездить на нашу с Кримсоном территорию и бесчинствовать там. В качестве одного из пунктов для своего вымогательства они выбрали нелегальный елочный базар в районе станции «Проспект Славы». Он располагается в подземном переходе, соединяющем две стороны железной дороги (Московский и Фрунзенский районы) и пару железнодорожных платформ. Это сырая и холодная бетонная труба, которую цыгане в предновогодний период приспосабливают для массовой торговли елями. Часть из них рубят елки в лесу и доставляют на место электричками, а прочие продают с рук в указанном переходе. Торговля здесь идет бойко, так что в «запасниках» под платформой цыгане держат фантастическое количество елей. Дважды в день мы посылали из Городского Штаба наряды бойцов, которые блокировали переход и набивали в электрички цыган вместе с их елками (включая те, что были спрятаны под платформой). После канители с оформлением я или Кримсон (в зависимости от того, кто из нас сегодня дежурил) перепродавали эти елки на пару частных базаров, которые были расположены на площади прямо перед нашим вокзалом. По всеобщей договоренности наши инспектора не трогали эти точки, чтобы у нас оставалась возможность «не отходя от кассы» реализовывать незаконно добытую нами лесопродукцию.
Каково же было мое удивление, когда в один из дней в штаб приволокли целую толпу истошно голосящих цыган, размахивающих над головой какими-то мятыми бумажными листиками.
– За все заплачено! – выли они. – Начальник, нам разрешили торговать! Отдайте товар! Взяв один из листков, я бегло пробежал его взглядом и аж похолодел. Вот что там было написано:

Елками торговать разрешаю.
150 рублей.
(Фамилия, число, подпись)

Фамилия и подпись на листке принадлежали Эйву, а сумму он проставил, чтобы не забыть порядок получаемой с цыган мзды. Это было просто невероятное «палево», наши недоброжелатели многое бы отдали за подобный листок. Подобный компромат мог нам очень дорого стоить: неудивительно, что я разнервничался и пришел в некоторое беспокойство. Спешно отобрав у цыган выданные Эйвом «документы», я отправил задержанных на оформление, а сам принялся думать свою невеселую думу. И пока Леночка Бухгалтер, Партизанка и Эльхи (передовые бойцы нашего «бумажного фронта») составляли на цыган протоколы, я размышлял о том, что «Елкинские» перешли границу и вторглись в наш с Кримсоном феод. А приключившийся вечером того же дня визит Строри подтвердил мои мысли.
– Эй ты, гондон! – с порога заорал он. – Ты зачем портишь наш бизнес?!
– Сам ты гондон! – возразил я. – Какой такой «ваш» бизнес на Оредежском направлении? Уж не проспект ли Славы ты имеешь в виду?
– Это наша точка! – заявил Строри, стремительно пересекая комнату. – А твои обмороки у наших цыган елки воруют! Кто теперь будет нам платить?
– Сами вы обмороки, – возмутился я. – Посмотри-ка сюда! Я выложил на стол отобранные у цыган «документы» и принялся орать:
– Это что за хуйня? С таким палевом не надо никакого Гущина, нас Госкомэкология и так с потрохами сожрет! Кто вас надоумил левые малявы подписывать своими фамилиями?! Вы бы еще номер ксивы снизу поставили! Чтобы ноги вашей больше не было на Славе. Вы к Мосбану приписаны, вот там и бесчинствуйте! С кем-нибудь другим это могло бы иметь успех, но Строри на мякине не проведешь.
– Ты что, совсем охуел? – тихо спросил он, пододвигаясь ко мне вплотную. – Тебе власть ударила в голову? Ты кому втираешь про «палево» и про «приписан к Мосбану»? Я что, не знаю, сколько елок вы с Кримсоном снимаете со Славы? И почем их скидываете? А с братьями делиться, значит, уже не надо?
Тут Строри уселся на лавку и принялся с чувством рассуждать о принципах братства, из которых следовало вот что. Половину денег за проданные елки мы с Кримсоном должны будем отдавать ему, а уж он сумеет справедливо разделить их между остальными. Говорил Строри красиво и проникновенно, но я знал его слишком хорошо, чтобы хоть на секунду прислушаться.
– У меня другое предложение, – сразу же заявил я. – Лучше будет, если мы создадим общак, в который станем класть все деньги, собранные за день. Общак будем хранить прямо здесь, в штабе, так что вам всего-то добавится дел, что вечером сдать деньги. Затем мы с Кримсоном посчитаем вашу долю и…
– Достаточно, – оборвал меня Строри, резко поднимаясь из-за стола. – Вижу, что мы друг друга не поняли. Уверен, что товарищи этого не оценят, и что в конце концов вы с Кримсоном получите за свои фокусы пизды. Учти, я тебя предупредил!
– Давай, давай, – кивнул я, отметив у себя в уме завтра же утром направить на Славу бойцов ОПОРГ № 2 с указанием разогнать всех цыган и до основания разорить этот проклятый базар. – Валяй, угрожай мне. То-то ваш бизнес от этого лучше пойдет!

Страсти кипели не только во время работы, но и на отдыхе. Однажды, когда человек пятнадцать наших товарищей сидели в «Диадоре», я решил подшутить над Владом и предложил ему вот что:
– Слышь, Влад, скажи Браво, что он не морской пехотинец.
– Зачем? – спросил Влад.
– Прикольно будет, – пообещал я. – Вот увидишь! Пьяный, а от того чуть более доверчивый, чем обычно, Влад не стал особенно рассуждать.
– Эй, Максим, – обратился он к сидящему напротив него Браво. – А ведь ты ни хуя не морской пехотинец!
Драка в заповеднике между Строри и Браво началась примерно с этих же слов, а ведь с той поры прошло всего несколько месяцев. Я едва успел подхватить свою тарелку и пиво, как Браво ударом ноги опрокинул стол и набросился на Влада. В ходе этой бучи были разбиты двенадцать пивных кружек, три пепельницы и два стеклянных стола. Некоторое время после этого местная охрана не хотела пускать нас в «Диадор», но потом все-таки передумала.

Другой занятный случай приключился с нами в районе Пяти Углов. Вечером была метель, но к ночи снегопад стих, оставив на тротуарах тонкий слой чистейшего белого снега. В ледяном воздухе со скрипом раскачивались уличные фонари, витрины ночных магазинов мерцали призрачным неоновым огнем. Мы прогуливались тесной кампанией – я, Строри, Панаев и Королева – но неожиданно были атакованы выскочившим из-за угла незнакомым мужиком. Это был видный мужчина почти двух метров ростом, наряженный в черные джинсы, дубленку и зимние сапоги на меху. У него была похожая на бочку грудь, а размах плеч такой, что он казался поперек себя шире. Его голову (размером с пивной бидон) украшала огромная меховая шапка, из-под которой виднелся массивный лоб и грубое, невыразительное лицо.
Впрочем, разглядеть его как следует нам не представилось возможности. Как только мужик нас заметил, он тут же сорвал дистанцию, размахнулся и со всей одури влепил идущему впереди Строри кулаком по башке. Удар был нанесен мастерски – быстро и сильно, так что Строри не успел прикрыться, упал и кубарем покатился по земле.
Все это заняло не больше нескольких секунд, а в следующий миг из-за угла появились еще четверо: лысый мужчина лет сорока, одетый в светлые брюки и коричневую «пропитку», и какой-то ханурик полубомжовского вида, неизвестно как оказавшийся в этой компании. В двух метрах за ними виднелись силуэты двух шикарно прикинутых (дорогие шубы, норковые шапки, элегантные сумочки и манто) теток средних лет, которые курили сигареты и смотрели на происходящее с выражением брезгливой скуки. Им все это было неинтересно, а вот мужики (как только увидели, что их товарищ дерется) мгновенно сориентировались и тут же бросились к нам. Впрочем, мы с Панаевым сориентировались еще быстрее. Взяв из сложенного на краю тротуара штабеля кусок брусчатки и удерживая его обеими руками, я бросился к лысому и нанес ему два сильных удара по голове. Мощь этих ударов болезненно отозвалась у меня в пальцах, на перчатки мне брызнула кровь, а лысый упал и больше не поднимался.
В это время Панаев сумел прорваться к своему противнику за спину и обхватить его руками за шею. После этого он протащил его пару метров до ближайшей стены, где несколькими мощными ударами разбил ему голову о выступающий угол. Это не заняло много времени: пока мы дрались, Строри только-только успел встать.
Поднявшись на ноги, он сразу же бросился к напавшему на него мужику. Следует отдать Строриному противнику должное: он не препятствовал Костяну, пока тот вставал, ожидая своего оппонента с саркастической ухмылкою на лице. И когда Строри подошел вплотную и замахнулся, мужик не предпринял никаких попыток закрыться, скорее наоборот: убрал руки за спину и подался вперед, подставляя скулу под Строрин удар.
Бах! Удар у моего друга тяжелый, но сейчас он пришелся как будто в кирпичную стену. А в следующую секунду мужик ударил в ответ – ногой, причем с такой силой, что я решил, что от удара у Костяна лопнут позвоночник и ребра. Падая, Строри отлетел назад и ударился головой о стену – но вскоре опять встал, покачиваясь и сплевывая себе под ноги красным. Во всем этом было нечто иррациональное. Пустынные улицы, ослепительно белый снег, равнодушно курящие женщины, а рядом на тротуаре – два окровавленных тела. Строрин противник стоял, сжимая пудовые кулаки, и нечто в его лице убедило меня бросить брусчатку, схватить Строри за плечо и развернуть его по направлению к уходящей в сторону Невского улице Рубинштейна.
– Бежим, – заорал я. – Бежим, брат, ну его в пизду!
Уговорить Строри отступить обычно не так-то просто, но из-за полученных ударов он уже почти ничего не соображал, так что нам с Панаевым это удалось. Мы бросились бежать, вот только уйти нам не дали – не прошло и минуты, как нас настигла милицейская машина. А еще через несколько секунд нас всех положили на землю под автомат. Без долгих разговоров нас (меня, Панаева и Строри) доставили в ближайший отдел, а вот Королевы с нами не оказалось. Когда начался милицейский кипеж, она сумела куда-то потеряться.
Больше всего я не люблю попадать в милицию вместе с пьяным Строри. Потому что он тут же начинает бредить, будто бы он «в отрицалове», а вокруг сгрудились «волки позорные», «бляди в погонах» и «пидоры-мусора». Ведет он себя при этом соответственно: орет матом, беснуется, лезет в драку и называет дежурного по отделу «пидорской шлюхой». Вот классический образец Строриной речи, адресованной к сотрудникам правоохранительных органов, имевшим несчастье его задержать:
– Эй ты, – орет Строри, повиснув всем телом на прутьях решетки. – Пидор-дежурный, я тебе это говорю! Тебя завтра будут в жопу ебать! Слышите меня, мусора?! Пиздец вам! У-у-у, суки! В таком духе Строри может продолжать бесконечно, стойко перенося самые жестокие побои. Как-то раз его били (с небольшими перерывами) почти двадцать часов. В тот раз нас задержали по подозрению в том, что мы с целью наживы забили одиннадцать старух арматурными прутьями, а по меньшей мере странное поведение Костяна лишь укрепило эти подозрения. Я сидел запертый в комнате, где по утрам происходит выдача оружия, и слушал доносящийся сквозь стены Строрин вой:
– Пидоры-мусора! Суки! Ничего не скажу…
Его нисколько не смущало, что говорить ему было особенно нечего: никаких старух мы не убивали, а взяли нас только потому, что я имел в те годы привычку носить вместо зимней шапки штурмовую маску, закатанную надо лбом. Каждое свое пребывание в милиции Строри начинает с одного и того же: превращается в чрезвычайно агрессивного кретина, ориентированного на стойкое перенесение побоев и на бесконечный конфликт. Хуже того, он стремительно вписывает в это дело всех, кого задерживают вместе с ним, элегантно фехтуя местоимениями множественного числа:
– Эй, дежурный! Заходи сюда, получишь ОТ НАС С БРАТЬЯМИ такой пизды, что мама родная не узнает! Чё вылупился, сейчас МЫ тебе глаза на жопу натянем. Эй, пидор, иди к НАМ! Множество раз мы терпели из-за этого великие беды: изнывали под ударами дубинок, сидели с почерневшими от туго затянутых наручников руками, рыдали в три ручья в едком облаке слезоточивого газа. Но Строри от всего этого лишь укреплялся в собственных взглядах: мусора – «позорные волки», а он пострадал ни за что. Это было словно замкнутый круг, вечное колесо, которое в это раз опять наехало на нас и только чудом не раздавило.

Оказалось, что сотрудникам правоохранительных органов недавнюю историю представили вот как. Трое пьяных подонков напали на двух женщин и попытались отобрать у них сумочки и шубы. Двое их кавалеров стали их защищать, но потерпели неудачу и с тяжелыми травмами были доставлены в дежурную больницу. Этому есть свидетель, тот самый здоровенный мужик. Менты сейчас как раз принимают от женщин «заяву», содержащую признаки преступления, предусмотренного статьей № 162.2 УК РФ. [Ст. 162 часть 2 УК РФ. «Разбой, то есть нападение в целях хищения чужого имущества, совершенное с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия, совершенный группой лиц по предварительному сговору, а равно с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия… наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет со штрафом в размере до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до пяти лет либо без такового»]
А Строри, невзирая на прискорбные обстоятельства, висит на решетке и орет:
– Пидор-дежурный, тебе пиздец! Сейчас мы…
На самом же деле пиздец наступал нам. Я, словно во сне, наблюдал через решетку, как суетятся возле столика «заявители» и как довольно потирают руки менты, только что задержавшие целую «разбойничью банду». Еще немного, и дежурный сделает запись в книге учета проишествий, после чего дороги назад уже не будет. А учитывая характер вменяемого нам преступления и идиотское поведение Строри, «на подписку» нас могут и не выпустить. Так что этот Новый Год мы будем встречать в тюрьме, и вполне возможно, не только этот: нам светило от пяти таких «Новых Годов» и до десяти. Именно это и называется – «прилипнуть с ровного места».
В самый разгар «праздника» дверь в отдел приоткрылась, и в помещение вошла Королева. Выглядела она так, что поначалу я её даже не узнал. Все лицо и часть куртки у неё были в крови, она шаталась, с трудом обводя помещение сильно расфокусированным взглядом. Войдя, она оперлась о стену рукой и некоторое время стояла, не в силах сделать следующий шаг.
– Что с вами, девушка? – бросились к ней на помощь сразу несколько ментов. – Что случилось? Кое-как ее подвели к стене и усадили на лавку, заставили выпить воды. Уставившись в одну точку, Королева принялась рассказывать свою историю – мертвым, безжизненным тоном, цедя информацию едва ли не по слову в минуту. Однако по ходу рассказа она стала постепенно «оттаивать», плечи её задрожали, в голосе появились истерические, визгливые нотки. Под конец то, что она говорила, стало почти невозможно понять из-за рыданий, сотрясающего буквально все её тело.
– На углу Загородного и Разьезжей стояла, ждала друзей… Тут выходят из-за угла три мужика и две бабы: один здоровый в меховой шапке, один лысый и с ними еще один… Ни слова ни говоря схватили меня за руки, попытались затащить в подъезд. Я сопротивлялась, и тогда они меня начали бить. Ногами били, а бабы ихние смеялись, говорили: «Лежи, сука! Сейчас мы тебе покажем!» Зуб мне почти выбили, он у меня шатается теперь! Если бы друзья не подоспели, они бы меня убили…
В этот момент Королева подняла заплаканное лицо, скользнула взглядом по помещению и неожиданно застыла, глядя на присевших у стола «заявителей».
– Вот они! – закричала она, стряхивая с себя руку милиционера и делая вид, будто собирается забиться под лавку. – Уберите их отсюда-а-а!
После этого надо было видеть, какими глазами смотрели на так называемых «заявителей» менты. Началось глобальное «разбиралово», в ходе которого сотрудники милиции допросили мужика и обеих баб отдельно, рассадив их по разным комнатам. Не знаю уж, на чем прокололись наши недоброжелатели, но принимать у них заявление менты отказались, едва не закрыв их самих по встречному заявлению Королевы.
Приняв в расчет Строрино поведение и вскрывшуюся связь между Королевой и нами, менты выгнали из отдела всех – охуевших «заявителей», Королеву, меня, Панаева и хрипящего от ярости Строри. Ничего еще толком не понимая, мы высыпали на улицу и принялись выяснять: что случилось с Королевой, откуда кровь, и как ей удалось нас вызволить?
Оказалось, что когда нас забрали, Королева сразу же догадалась, что в милиции дело обернется не в нашу пользу. Тогда она прокусила губу, нацедила полные ладони крови и измазала ею лицо и часть куртки. После этого она сочинила приводящуюся выше жуткую историю, немного порепетировала в скверике возле ТЮЗа, растрепала волосы и отправилась в местный отдел. Благодаря её беспримерному подвигу мы вчистую соскочили с «разбоя группой лиц» и встречали Новый Год не с цириками и урлой, а со своими товарищами.

Елочный Террор (часть 2)
Чемоданчик Кримсона

«Кто срубил сосну?
Кто насрал в лесу?
Запрещает этот грех
Навсегда – КОАП РФ!»

Если кто-то и мог сравниться с «Елкинскими» по размаху своей преступной деятельности, так это брат Кримсон. Отработав половину кампании на должности дежурного оперативника, Кримсон посвятил оставшееся время созданию собственной моторизированной группы, получившей в народе броское название «Crimsonmobile».
В эту группу входили: сам Кримсон, временно расквартированный в Питере боец Кировско-Апатитского ОМОНа по имени Олег (ему принадлежала «главная» автомашина группы, ВАЗ 21–06 темно-красного цвета), и давние знакомые Кримсона – два Андрея, в то время работавшие участковыми. Один из них сумел раздобыть для группы машину «скорой помощи» с действующей «мигалкой», на которой друзья без всякого риска вывозили «конфискованные» ели. У этой машины было еще одно назначение: временами она превращалась в передвижной елочный базар.

Начал Кримсон с того, что купил великолепный кожаный дипломат и продублировал в нем содержимое «инспекторского чемодана», создав «альтернативный центр Кампании» прямо у себя в руках. После этого он заказал печати, аналогичные печатям Госкомэкологии и Комитета по Лесу, и принялся в массовом порядке штамповать собственные «приказы» и «постановления». Приказывал Кримсон, в основном, одно и тоже: «изъять с нелегального базара по адресу такому-то весь товар и немедленно доставить его на перевалочный пункт в Городском Штабе Кампании для последующей передачи в детские дома и медицинские учреждения…» Для наилучшей транспортировки груза Кримсон выписывал от лица Комитета всевозможные ведомости и накладные, по которым груз «елей новогодних» можно было не только беспрепятственно перевозить, но и без всякого «палева» сдавать на реализацию на другие елочные базары. Эта его деятельность оказалась настолько успешной, что подчас к городскому штабу подъезжали грузовики с елями, водители которых (запуганные чудовищными «постановлениями» Кримсона и удостоверениями его друзей) сами доставляли в штаб «незаконно добытую лесопродукцию». Они делали этот в надежде избежать «огромных штрафов» и якобы наступающей за их проступки «уголовной ответственности». В один из таких разов проверяющий от Госкомэкологии, волею судеб оказавшийся перед зданием вокзала, поинтересовался:
– Почему мне ничего не доложили о задержании целого грузовика? И почему елки из него перегружают не на склад, а в машину скорой помощи? Кто мне это объяснит? И поскольку он упорствовал со своими вопросами, объяснить ему настоящее положение вещей взялся один из знакомых Кримсона, участковый милиционер по имени Андрей. Представившись «сотрудником уголовной милиции», он принялся тыкать проверяющему удостоверением в лицо и орать:
– Ты что, не видишь, кто тут работает?! Пошел отсюда на хуй, пока тебя самого не закрыли! Уебывай давай!
Пока он развлекался подобным образом, все елки перегрузили, а обе автомашины спокойно «отчалили» от здания вокзала. Охуевшему от всего этого проверяющему подошедший Кримсон объяснил ситуацию так:
– Ментам приходится отстегивать, как ни крути. Иначе они нам работать не дадут!
– Но это же беспредел! – заорал проверяющий. – Вы должны были их остановить! Какое они…
– Но что я могу сделать?! – перебил его Кримсон. – Я всего лишь общественный инспектор, а тут целая уголовная милиция!
– Ну и что? – не унимался проверяющий. – Это еще не повод идти у них на поводу. В конце концов, это ваши елки, и вы должны их защищать!
– Все правильно, – кивнул Кримсон. – Но тогда почему вы, государственный инспектор, сами их не остановили? Ведь все происходило на ваших глазах? Легко критиковать подчиненных, а когда доходит до дела… На такие «доводы» проверяющий не нашелся, что возразить.

Увидав, что «работать» на базе Городского Штаба становится неспокойно, Кримсон разработал другой план. Вступив в преступный сговор с представителями военного лесничества (поселок Каменка в окрестностях станции Каннельярви), Кримсон арендовал у местных жителей дом и поселил туда целую бригаду бомжей, мобилизованных на территории одного из дружественных участковых.

Этим бомжам была поставлена вот какая задача: вырубить под контролем лесника (как бы в рамках плановых рубок ухода [Рубки ухода: дополнительные рубки, направленные на удаление отставших в росте, больных, ненужных (не имеющих перспектив для дальнейшего выращивания) деревьев. Выражение, синонимичное «рубкам промежуточного пользования» (санитарным рубкам, рубкам реконструкции и переформирования, рубкам обновления)]) около четырех тысяч «отобранных вручную» новогодних елей. Эти елки должны была въехать в город на арендованных Кримсоном фурах и поступить на елочные базары, организованные одним из участковых на своей территории. Излишек елей товарищи планировали реализовать оптом.
Помогать Кримсону в реализации грандиозного замысла (то есть сопровождать из Каменки набитые елками фуры) вызвались Строри, Барин и я. По дьявольскому плану Кримсона, на водителя фуры (в тайне от него) составляется протокол задержания, и все елки въезжают в город как «конфискат». Любопытно, что пару таких протоколов Кримсон не постеснялся передать Крейзи, пребывающему в заблуждении, будто моторизированная группа вместе с ГАИшниками ловит оптовых нарушителей на въезде в город. От него эти протоколы ушли наверх – в Госкомэкологию и Комитет, разразившихся в адрес «доблестных инспекторов» целыми кипами оваций и поздравлений.
Надо заметить, что мы не спешили сообщать Крейзи (страдающему излишней мягкостью взглядов и чересчур высокими моральными принципами) пикантные подробности акций по извлечению прибыли. И пока братья грызлись друг с другом за груды окровавленных банкнот, Крейзи продолжал изо всех сил сражаться за абстрактные ценности, такие как «охрана природы», «гармоничное сосуществование» и «освященный законом путь бескомпромиссной борьбы». Понятное дело, он видел, что его товарищи поднимают где-то уйму денег. Но ему и в голову не могло прийти, что природоохранная инспекция под его началом соревнуется по параметрам заготовки и поставки новогодних елей с крупнооптовыми браконьерами. Да что там соревнуется – «делает» их по всем фронтам!
Надо отдать Крейзи должное: неисправимый идеалист, он твердо придерживался раз и навсегда выбранных принципов. Как и положено настоящему команданте, он являл собой средоточие чистых помыслов и возвышенных идеалов, сияя на нашем идеологическом небосклоне подобно нестерпимо яркой звезде.
В его присутствии мне казалось, что все, что мы делаем, облечено в доспехи высочайшего смысла, что нас ведет в бой какая-то невообразимо важная цель. Эта цель искрилась и плясала перед моим внутренним взором, в едином порыве организуя всю мою жизнь. Но я – скверное зомби, и стоило Крейзи отойти в сторону, как зажженное им пламя тухло в ледяной пустоте моего собственного разума.
Тогда все те вещи, о которых толковал Крейзи, таяли, словно невесомое облако конопляного дыма. Бескорыстное «служение идеалам» представлялось делом безвыгодным, «гармоничное сосуществование с природой» – сомнительной и малопонятной хуйней, а «освященный законом путь борьбы» – пустыми словами.
Впрочем, Крейзи был на этот счет иного мнения. И среди нас не нашлось никого, кто решился бы указать ему на некоторые погрешности, допущенные им при оценке господствующих в коллективе умонастроений. Крейзи пребывал в прискорбном неведении (полагая, что товарищи героически захватывают «браконьерские» фуры при въезде в город) до того самого дня, когда Кримсон с присущей ему широтой решил отметить успешную реализацию очередной партии елок. Во время этого застолья наружу выплыло сразу несколько «любопытных историй».
– Прикиньте, – толковал Кузьмич, вместе со Строри ездивший в боевое охранение самого последнего груза, – какая хуйня вышла! Пригнали мы фуру из Каменки к Звездному рынку, а покупатели наши оказались хачи. Встали мы…
При словах «пригнали из Каменки» Крейзи недоуменно поднял бровь, но перебивать Кузьмича не стал: тот говорил увлеченно.
– Стали они ебать нам мозг, дескать, старшего сейчас нет, он приедет позже, а все деньги находятся у него. Пускай мы пока что выгружаем елки в загон, и когда старший придет, он все пересчитает и решит, сколько это стоит. Только будет это не скоро, так что они пока что пойдут, а мы пускай дожидаемся старшего. Тут Кримсон и говорит: «Как же мы его узнаем?», а они отвечают: «Это такой высокий мужчина, большой, с красивым пузи!»
– Короче, заебали они нас, – перебил Барина Строри. – Тогда мы отобрали у них паспорта и отправили будить ихнего «старшего». А пока они за ним ездили, к нам менты подвалили. Спрашивают нас: «Кто вы такие?» Мы им: «Лесная охрана, на боевом, блядь, посту!» Тогда они посмотрели на нас с подозрением и говорят: «А вы Гущина, случаем, не знаете?» Мы им: «Кто же этого пидора не знает! А вы почему спрашиваете?» И тут они нам такое выдали… Оказывается, подвалившим ментам Володя Гущин оказался отлично известен. Его слили втихую из детской комнаты милиции за связь с поднадзорным подростком, не желая доводить дело до суда и предавать этот случай широкой огласке. Порадовавшись этой истории, мы продолжали застолье, но тут Кримсон, увлекшись выпивкой, «сболтнул лишнего»:
– Кто со мной поедет за следующей фурой? – спросил он. – А то лесник звонит, говорит, что они уже все нарубили! Нужно двое…
– В каком смысле «нарубили»? – переспросил Крейзи. – Это как?
– Да очень просто! – решил «просветить» его Строри. – Кримсон договорился с лесником в Каменке и нанял бомжей, а они…
Надо было видеть Крейзино лицо в тот момент, когда он это услышал. Он побелел, словно полотно, и только и мог, что сипеть:
– Предатели… Предатели!
Возможно, он сердится на нас и по сей день, забыв, что для нашего поступка существует железобетонное оправдание. Ведь к этому делу приложили руку четверо братьев, а один никогда не должен выступать поперек четверых.

Описанные выше случаи скапливались в чаше человеческого терпения подобно маслянистым каплям сильнейшего яда. В начале кампании яду было разве что на дне, а вот ближе к концу чаша переполнилась, и отравленная жидкость щедрым потоком выплеснулась в мир. Произошло это так.
В один из дней телефон в нашем штабе принялся разрываться от странных, с завидной регулярностью повторяющихся звонков. Было похоже, что мы стали мишенью для группы телефонных хулиганов, которые каким-то образом вычислили наш номер. Первый звонок был такой:
– Здравствуйте, – донесся из динамика сильный, чистый мужской голос, – это ОБЭП?
– Нет, – ответил я, – вы не туда попали. Это штаб Елочной Кампании! И тут же повесил трубку. Но через пару секунд телефонный звонок раздался опять.
– Вы не так меня поняли, – послышалось из трубки. – «Это ОБЭП» значит, что вам звонят из ОБЭПа. Мне нужно срочно поговорить с вашим старшим!
– А больше вам ничего не нужно? – возмутился я. – У нас тут не фирма, денег нету, на кой нам ОБЭП? Кончайте свои шуточки! И снова повесил трубку. Но не прошло и минуты, как телефон выдал очередную порцию трелей.
– Алло, – теперь коварный хулиган говорил голосом молодой женщины. – Из Главка вас беспокоят, у нас к вам будет вот какой вопрос…
– Телефон справочного – 09! – сурово ответил я. – Обращайтесь туда со своими вопросами! Подобные звонки сыпались, не переставая. Бывало, что к телефону подходил не я, а еще кто-нибудь, и тогда по проводам неслись целые потоки живописнейшей ругани.
– Хуебэп! – орал в трубку Панаев. – Больше никогда сюда не звони! Иначе мы твой адрес вычислим, и тогда тебе пиздец! Ты меня понял?
Он был не так уж неправ. Недавно мы уже наказали одного телефонного грубияна: им оказался сожитель Иришкиной матери, который взял за привычку хамить Крейзи во время разговоров по телефону. Крейзи эту проблему представил нам так: наглый алкаш терроризирует бедную девочку (Иришку), а когда он (Крейзи) звонит к ней домой, вместо голоса любимой его встречают нецензурная брань и пьяные выкрики. Это хуйло, толковал нам Крейзи, воцарилось у Иришки дома словно дракон, вместе с целой сворой таких же отвратительных змеев. Так найдутся ли среди нас рыцари, которые…
Результатом этой проникновенной беседы стало то, что мы (Крейзи, я, Гуталин и Эйв) ворвались прямо к Иришке в квартиру. «Дракона» Гуталин и Эйв выволокли за шкирку из комнаты, затащили в ванну и вкатили ему преотменнейшей «пизды», а его «друзей-змеев» я запер в комнате и придушил с помощью слезоточивого газа. К сожалению, вместе с ними я «придушил» Иришкину маму, Иришку, самого себя и всех наших товарищей. Получилось так себе, но, как говорится – «победы не бывает без падших», а того «дракона» мы все-таки победили.
Так что Панаев был не так уж и неправ, угрожая телефонному хулигану – кабы не одно охуительное «но». Этим же вечером в штаб пришел Крейзи, который начал беседу со мной вот с какого вопроса:
– Слушай, Петрович, сегодня никто не звонил?
– Да нет, – ответил я, вспомнив, каким образом мы сегодня отвечали на звонки. – Никто!
– А… – Крейзи с облегчением вздохнул. – А то Благодетель говорит, что у ментов на вас лежит целая кипа жалоб. Дескать, звонить будут чуть ли не из самого Главка! Тут Крейзи уселся на лавку, пододвинулся ко мне поближе и зашептал:
– Есть сведения, что завтра нас придут проверять. Будет собрана комиссия: представитель ОБЭПа, кто-то из Главка, начальник местных ментов и куратор из Госкомэкологии. Назначено все это на девять утра…
– Прикольно, что ты мне сказал! – обрадовался я. – Завтра ноги моей здесь не будет…
– То есть? – удивился Крейзи. – А кто будет встречать комиссию? У меня дела в Комитете, Леночка тоже занята, остаешься только ты. Немедленно отправляйся домой спать и приходи завтра ровно к половине девятого. Ночными дежурными останутся Браво и Тень, а с утра…
– Да ни за что, – рассмеялся я. – Мне это на хуй не надо. Если хочешь тереться с мусорами, бросай свои дела и иди сам их встречать. Или попроси Кримсона – увидишь, что он тебе ответит.
– Очень надо, брат, – умоляюще произнес Крейзи. – Это дело больше некому доверить! В конце концов, это твой вокзал, ты тут старший оперативник. Встреть их, ну что тебе стоит?
– Ладно, – кивнул я. – Черт с тобой, уболтал!
С утра я проснулся свежим и отдохнувшим, полным оптимизма и жизненных сил. Налил себе сто пятьдесят водки, съел тарелку борща и пару бутербродов, выпил полчайника крепчайшего кофе. Я не видел особенного смысла ошиваться в штабе, ожидая встречи с «комиссией», поэтому для начала встретился возле метро с Эйвом. Мы немного покурили на улице, обсуждая готовящееся мероприятие, и к дверям штаба прибыли не «в половину», а где-то «без пяти». И сразу же заметили неладное.
Двери штаба (обычно плотно закрытые, чтобы не выпускать драгоценное тепло) теперь были приоткрыты примерно на треть. Взявшись за ручку, я потянул ее на себя, и сквозь открывшийся проем почти сразу же увидел Максима Браво. Он скорчился на груде елок и блевал, сунув голову и плечи в огромный пластиковый мешок.
Несколько удивленный таким делом, я сделал пару шагов внутрь помещения. Следующим, что я увидел, было тело Панаева, мертвым грузом лежащее на инспекторском столе. Голый по пояс Тень (он был только в ботинках и джинсах) лежал на спине, широко раскинув руки. В его обращенном к потолку лице не было не кровинки, грудная клетка не двигалась, а левую руку обвивала приспущенная перетяжка, сделанная из брючного ремня. А из вены, словно воткнутый в мишень дротик, торчал двухкубовый шприц со следами выбранного «контроля».

На столе возле Панаева лежала картонка, на которой были сложены: зажигалка, закопченная стальная ложка, пустые упаковки из-под шприцов и два «гаража». [Гараж (сленг. нарк.) – пластиковый колпачок, надевающийся на иголку шприца] Рядом с ними виднелись распотрошенная обертка от сигаретной пачки и горка грязно-белого порошка, в котором наметанный взгляд без труда бы узнал героин.
Когда я это увидел, мой взгляд, словно молния, метнулся налево, к круглым настенным часам. До прихода комиссии оставалось меньше трех минут, так что самые первые мои мысли были такими:
1. Немедленно выйти из помещения.
2. Тщательно протереть дверную ручку.
3. Подняться по лестнице к платформам пригородных поездов.
4. Покинуть территорию вокзала.
5. Приехать домой, позвонить Крейзи и сказать, что я, похоже, проспал.

По счастью, я нашел в себе силы остаться. Вдвоем с Эйвом мы вытащили из помещения Панаева (который хоть и дознулся, но был все-таки жив) и неудержимо блюющего Браво. Кое-как взвалив Теня на плечи, Эйв схватил Браво под руку и потащил обоих наших «ночных дежурных» в направлении местного шалмана. Там он положил Теня на бильярдный стол, заказал кофе и принялся допытывать Браво насчет истории их с Панаевым «ночных похождений». Узнал он вот что.

В середине ночи Панаеву и Браво пришла в голову мысль зайти «на чай» к проживающей неподалеку Иришке. Причем «чай» был только предлогом: на самом деле товарищам нужна была чайная ложка. Получив желаемое, товарищи на трамвае (который Тень «застопил» с помощью природоохранного удостоверения) отправились в район Некрасовского рынка, где функционировала ночная «точка» по реализации героина.
Притаившись возле подъезда, друзья некоторое время ждали, пока не объявится хоть какой-нибудь покупатель. Через полчаса в подъезд вошел незнакомый молодой человек, и Браво, выждав положенное время, двинулся следом за ним.
– Жди меня тут, – напутствовал он Теня перед тем, как скрыться в подъезде. Долго ждать не пришлось: не прошло и пяти минут, как Браво выбежал из подъезда и с криком «Панаев, ноги!» ринулся в ближайшую подворотню. Вволю побегав по заснеженным дворам, друзья спрятались в каком-то парадняке, чтобы раскатать на обледенелом подоконнике «пару дорожек». Со шприцами и ложкой было решено покамест подождать.
После этого наши товарищи направились в сторону Московского вокзала, где пост ночного дежурного занимал человек из «Шестисотого Драккара» по прозвищу Якудза. Выдав себя за проверяющих Городского Штаба, Панаев и Браво проникли в помещение милицейского пикета, и покуда Якудза спал, сделали в журнале дежурств следующие записи:
«Приходнулся – отошел. Огурцов».
«Приходнулся – не отошел. Панаев».

Как выяснилось позже, надписи эти оказались пророческими. Покинув Московский вокзал, наши «дежурные» заложили по городу приличный крюк и только под самое утро вернулись в Городской Штаб. Устроившись в тепле, они высыпали героин на картонку, положили рядом Иришкину ложку, зажигалку и припасенные на такой случай двухкубовые шприцы. Тщательная подготовка не прошла даром, буквально через пару минут Браво с Панаевым «дознулись» едва ли не до смерти – один на куче елок, а другой прямо на инспекторском столе.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 42. Елочная

Мне поверили, и только Строри (чуждый топографического кретинизма) оставался непреклонен. Но ему пришлось согласиться с мнением большинства: мы уложили свои нехитрые пожитки и сели в автобус. Расположившись на потертых сиденьях, мы провожали взглядом деревню Сосново – череду деревянных домов, покосившиеся от времени заборы и старую свиноферму. Автобус, урча мотором и мерно покачиваясь, мчал по шоссе через заболоченный лес. Стремительно темнело, вскоре пейзаж за окном стал практически неразличим. Тьма упала на мир, скрадывая очертания предметов, так что вместо окружающего пейзажа мы видели в стеклах лишь свои размытые отражения. Смотреть стало не на что, и я прикорнул у окна, положив голову на руки. Как мне показалось, всего на секундочку.
– Петрович, проснись! – голос Панаева ворвался в мой сон. – Приехали!
Подхватив рюкзак, я поднялся с сиденья и вылез из автобуса. Стояла жуткая темень, после освещенного салона на улице почти ни черта было не разглядеть. Кое-как виднелись лишь бетонная громада автобусной остановки, темная череда двухэтажных домов и далекий электрический фонарь.
– Подберезье, – сухо констатировал Строри. – Что теперь?
– Шпарим дальше по шоссе, – с легким сердцем заявил я. – Отсюда до Новгорода должно быть совсем недалеко!
– Да с какого хуя?! – взбеленился Строри. – Мы же в Псковской области!
Но мы не стали его слушать. Похватав рюкзаки, мы двинулись по ночной трассе сквозь Подберезье, за какие-нибудь двадцать минут оставив поселок далеко позади. Вышла луна, в ее бледном, мертвенном свете стали видны раскинувшиеся вдоль дороги колхозные поля. Шоссе серебристой лентой струилось сквозь эту бескрайнюю перспективу, каждый наш шаг эхом разносился в установившемся относительном безмолвии.
Было очень холодно. Казалось, что лунный свет стал вдруг ледяным, что его прикосновения обжигают. Мы шли молча, постепенно все ускоряя шаг, покуда на нашем пути не повстречалась ржавая вывеска, едва различимая в сгустившемся тумане: «Новгород – 330 км».
– Ну что? – издевательски осведомился Строри. – Как по-вашему, дойдем мы дотуда к утру?
– А… – я на время утратил дар речи. – Так ведь…
– Что я вам говорил? – продолжал Строри, в голосе которого явственно были слышны характерные победные нотки. – Это Псковская область!
– Чему ты радуешься? – разозлился Браво. – Вот попадалово!
– И где мы теперь будем ночевать? – вступил в разговор Тень. – Может, поищем какой-нибудь сеновал?
– А с утра что? – спросил Браво. – Нет, ночевать придется в Подберезье. А там как-нибудь впишемся на утренний автобус и доберемся до Локни. Другой мазы тут нет. Пришлось нам поворачивать назад. Ночевать в поле не хотелось, но и Подберезье вызывало у меня определенные опасения. Местная гопота славится едва ли не на всю область, а у нас не было ни времени, ни средств на то, чтобы налаживать с ними отношения.
– Блудняк это! – высказался я. – Неизвестно еще, что из этого выйдет!
– Я там церковь видел, вроде, – заявил Браво. – Попросимся к попу на постой, авось господь не оставит нас в своем промысле!

Через полчаса мы отворили калитку в дощатом заборе и гурьбой вошли на полутемный церковный двор. Впереди виднелась невысокая деревянная часовенка, окна в которой были забраны частой металлической решеткой, с аккуратной пристройкой – жилищем местного попа.
– Во имя Господа! – кулак Браво гулко ударил в церковную дверь. – Отче, будь милосердным, отвори бедным путникам!
Ответом были мгновения напряженной тишины. Затем послышался скрип половиц, тихий шорох, и в окне на мгновение мелькнуло чье-то бородатое лицо. Затем все опять смолкло.
– Святой отец! – снова заколотил в двери Максим. – Пусти переночевать!
Но все без толку: поп, видать, успел разглядеть за окном наши лица и почел за лучшее затихариться.
– Кончай колотить, Максим, – попросил я. – А тот как бы он за ружьем не сходил. Пошли отсюда.

Следующий час мы провели, прячась от ледяного ветра внутри бетонного короба автобусной остановки. По ходу этих посиделок мы раззнакомились с припозднившимся местным мужиком (он представился дядей Толей), который угостил нас куревом, а заодно повел с нами вот какой разговор:
– Вы, парни, случаем не та молодежь, которую пригнали наше болото охранять?
– Ну… – начали мы, не зная еще, что выйдет из этой беседы. – Может, и так. А ты почему спрашиваешь?
– Хочу, парни, чтобы вы знали… – тут дядя Толя вынул изо рта «Приму» и смачно сплюнул прямо себе под ноги. – Знали, что тут на самом деле творится! Вы что себе думаете – вы заповедник приехали охранять?
– А… – от такого захода мы поначалу несколько прихуели. – А разве нет?
– Нет, – спокойно и немного печально ответил дядя Толя. – Нету тут никакого заповедника! Раньше ведь как было? Выйдешь на болото – вот тебе и зверь, и рыба, и ягода, и грибы. А сейчас что? Отравили нашу землю, под корень все извели!
– Кто отравил? – не поняли мы. – Дядя Толя, ты о чем?
– Заповедник этот – сплошная фикция! Каждый четверг с Псковского военного аэродрома летают самолеты и бросают в топь бочки, в которые налито неизвестно что. А охранную зону сделали, чтобы людям на болото ходить запретить. Наши до туда добирались, говорят – там в озерах вода с серебристым отливом, а вся рыба, какая есть – с синими глазами и сплошь в гнойниках. Химия это, точно вам говорю! Смерть на болотах!
Дядя Толя говорил размеренно и тихо, но бетонный купол остановки усиливал его слова – они падали, словно бетонные глыбы. Иногда наш собеседник на секунду прерывался, чтобы сделать пару затяжек, и тогда багровый огонек сигареты подсвечивал его лицо – бледное, с иссиня-черными кругами вокруг глаз.

– Обманули вас, – твердил дядя Толя. – Свалку химических отходов направили охранять! Так что будьте осторожнее, местные вашу контору и все с нею связанное здорово ненавидят. Если узнают, что вы здесь – добра не жди. Так что я вас предупредил, а дальше своим умом действуйте. Я все сказал, а теперь бывайте.
[Наша природоохранная организация не располагает информацией, подтверждающей мнение дяди Толи насчет использования ООПТ «Полистовский заповедник» для захоронения химических (или иных) активных отходов]

После такого напутствия мы почувствовали себя в Подберезье совсем уже неуютно. Поэтому я пошел в местную больницу и стал просить пустить нас на ночлег, а свою просьбу мотивировал так:
– Девушка, – обратился я к дежурной сестре, – я фельдшер из Питера. Мы тут с товарищами подрядились болота охранять, только до добра нас это не довело. Может, пустите нас переночевать в коридоре? А не то поутру нас все равно к вам доставят!
– Это почему же? – удивилась сестра.
– Мы местным не нравимся, – ответил я. – Так что лучше пустите нас сейчас, пока вам лишней работы не сделали.
Честно сказать, я не особенно верил в успех. Но нам повезло – милосердная сестра не только пустила нас под защиту больничных стен, но и выделила нам палату на четверых, два таза горячей воды, мыло и четыре комплекта чистого постельного белья. Кое-как умывшись и сбрив щетину, мы вытянулись на белоснежных простынях и некоторое время просто лежали, не в силах поверить своему счастью.
Я не лежал на нормальной кровати больше месяца, так что мне не пришлось особенно себя уговаривать – не прошло и десяти минут, как я уже спал. Мне снились бескрайние топи, шум винтов и рыба с синими глазами.

К полудню мы были в Локне. Здесь наши пути разошлись – Браво и Тень решили двигать в Питер по трассе, а мы со Строри задумали распродать остатки формы и попробовать добраться до дому на поезде. Стоя неподалеку от автобусного вокзала, мы заключили между собой пари: кто из нас доберется до Питера первым?
Пожав на прощание руки, мы разошлись в разные стороны – мы со Строри двинули к железнодорожным кассам, а Браво и Тень направились к посту ГАИ, расположенному на выезде из города.
Поначалу дело у нас не заладилось: нам удалось вписаться только в поезд до Сущево (станции, с которой мы месяц назад начали свой путь). Здесь нам предстояло продать оставшийся у нас единственный комитетский бушлат и Строрины болотные сапоги – с тем, чтобы выручить деньги на билеты до Питера. В расписании поездов было здоровенное «окно» (ближайший поезд на Питер был в девять вечера), так что времени у нас хватало. И пока мы решали насущные вопросы, с нами приключились две прелюбопытнейшие истории.
Первая из них случилась со мной. Снарядившись вырученными за проданные вещи деньгами, я направился в местный шалман, чтобы купить поллитру самогона и пару буханок хлеба. Одет я был примечательно: короткие резиновые сапоги, штаны от «афганки» (порванные на бедрах «в клочки» и кое-как прихваченные белыми шнурками), клетчатая рубаха и поверх нее местами прогоревшая офицерская шинель. Так что пятеро мужиков, обосновавшихся за столиком в том заведении, куда я зашел, сделали насчет меня вполне однозначные, хоть и не совсем верные выводы.
– Эй, военный! – услышал я из-за спины, хотя по первости и не принял оклик на свой счет. – Военный, кому говорю! Я повернулся и увидел: говоривший, крепкий мужик лет тридцати, обращается ко мне.
– Какой я тебе военный? – удивился я. – Я и в армии-то не служил!
– Харе гнать! – был мне ответ. – Знаем мы вас, солдатиков беглых. Ты лучше приведи себя в порядок, не то тебя первый же патруль заметет. Иди сюда, водки с нами выпей! И как я ни пытался объяснить про свои обстоятельства, слушать меня никто не захотел.
– Болота послали охранять? – удивился один из мужиков. – Совсем уже, пидоры, избесились! До чего довели, на тебе же нитки целой нет! Неудивительно, что ты подался в бега. Да ты пей, солдатик, пей!
Когда я наконец избавился от их назойливой заботы и вернулся на вокзал, моим глазам открылась душераздирающая картина. В полупустом зале ожидания примостился на лавочке Строри – наряженный в китель от «афганки» и Крейзины замшевые штаны, лихо подвернутые над высокими строительными ботинками. Рядом с ним сидела девочка-бородяжка лет десяти и вела вот какой разговор:
– Солдатик, – толковала девочка, теребя в руках замызганного плющевого медвежонка, – ну подумай, зачем тебе отсюда бежать? У меня неподалеку есть сухой подвал, мы там живем с моим маленьким братиком. Там тепло, можно будет с удобством перезимовать. Насчет еды не беспокойся – тут люди добрые, так что с голоду не умрем. Только зимой страшно: братик-то еще совсем маленький! Солдатик, а давай зимовать вместе!
– Нет, девочка, – лаконично отвечал Строри, – не хочу я здесь зимовать. Да и не солдатик я!
– Ладно тебе врать, – гнула свою линию девочка. – Я же вижу, что ты беглый! А если здесь боишься оставаться, то возьми нас с братиком с собой. А то зимой тут так страшно!
– Эх, девочка, – покачал головой Строри, протягивая ей пару кусков хлеба из наших нехитрых припасов, – не могу я тебя с собой взять. Мама меня не поймет!

Когда свечерело, мы влезли в плацкартный вагон, расположились на полках и прильнули к грязному стеклу. Медленно уплывало назад серое здание вокзала, прячущееся за двумя рядами облетевших тополей, пустой перрон и панорама станционных огней. Поезд потихоньку набирал ход, навсегда унося нас из заповедной Страны Болот. Мы лежали на полках вповалку, и даже если бы узнали, что Браво с Панаевым успели в город раньше нас, то не стали бы горевать. Мы ехали домой, и больше нам ни до чего не было дела.

Елочный Террор (часть 1)
«Мы – Ёлкинские!»

«Даже у простого листа есть две стороны. Насколько же все оказывается сложнее, когда речь заходит об эльфах?»
Elvenpath

В декабре этого года зашла речь о подготовке очередной елочной кампании, получившей типовое название «ЕК-98». В этот раз курировать акцию должен был не Комитет по Лесу, а смежное ведомство – «Госкомэкология». Их чиновникам поручили предварительную подготовку и контроль, а проведение самой акции доверили нам.
Для этих целей помещение городского штаба кампании на Витебском вокзале отобрали у возглавляемой Жуком «Зеленой Дружины» и передали в наше полное распоряжение. Мы получили карт-бланш на подбор и привлечение соответствующих кадров, взяв под свое крыло большинство городских вокзалов и значимую часть «перспективных» направлений движения электропоездов.
Для участия в этой акции Крейзи привлек невообразимое количество народу, немалую часть которого составили бойцы двух дружественных нам общественно-политических организаций (далее по тексту – ОПОРГ). Остальное заполнили наши собственные кадры: действительные инспектора и дружинники числом около пятидесяти человек.

Основными опорными пунктами кампании стали городской штаб на Витебском (где должности оперативных дежурных разделили Кримсон и я) и наше старое помещение на Московском вокзале (там правила Королева). К этим точкам были приписано большинство мобильных инспекторских групп, таких как «Елкинская», «Crimsonmobile», «Болгарская», «истинно арийская группа им. Ефрейтора и Парафина», «бригада Водопроводчика», «Панаевская» и некоторые другие. Каждая из них внесла в проведение кампании неоценимый вклад, а какой именно – я вам сейчас обрисую.

Для начала перенесемся на Витебский вокзал, в городской штаб Елочной Кампании – небольшое помещение на первом этаже, вход в которое расположен посреди обширного зала ожидания. В этом же зале находится отгороженный ширмой шалман, оборудованный барной стойкой и несколькими бильярдными столами. Посреди зала уходит наверх (к платформам и отделу транспортной милиции) здоровенная лестница, в теле которой расположено помещение штаба. Это вытянутая комната с длинным столом и ржавым распределительным щитком, косо прикрученным на стену в дальнем от входа углу. Вдоль стола поставлены низенькие деревянные лавки, на пол брошен изъеденный временем линолеум, стены выкрашены в тошнотворный желтушечный цвет. Под самым потолком закреплены две пыльные лампы дневного освещения, распространяющие по комнате ритмичное жужжание и потоки холодного искусственного света. С дальнего, противоположного к входу торца стола располагается место оперативного дежурного: массивный стул, телефон и несколько глубоких ящиков для документов. В одном из них мы хранили так называемый «инспекторский чемодан»: [Это не просто название. Указанные документы ездили с нами «с кампании на кампанию» в старом, видавшем виды чемодане, по праву считавшемся одной из наиболее драгоценных реликвий нашей природоохранной организации] скопившиеся за несколько кампаний кипы приказов губернатора и комитетских постановлений, пачки заполненных протоколов, чистые бланки с Комитетскими печатями, отчеты инспекторских групп, жалобы граждан, доносы и многое другое.
Там же хранились ручки, карандаши, копирки и сверкающая россыпь латунных скрепок. Если порыться в чемодане хорошенько, можно было отыскать завернутую в обрывок бумаги пятку плана или старый шприц со следами высохшей крови.
Изначально план кампании был распланирован так: наши дружинники, инспектора и личный состав бойцов ОПОРГ распределятся по соответствующему количеству вокзалов, чтобы работать под жестким контролем проверяющих из числа наших старших инспекторов. Именно такую схему Крейзи обрисовал нашему руководству, со свойственной ему решительностью скинув со счетов самое важное: человеческий фактор. Давайте посмотрим, к чему это привело.

Во время этой кампании с нами рука об руку работала пара ОПОРГ, которые уже неоднократно упоминались по ходу нашего повествования. Ради сохранения доброго имени этих коллективов мы не станем прямо упоминать их в этой (хулиганской, наркотической, аморальной и т. д.) книге, а лишь дадим намеки, по которым участники этих организаций смогут узнать себя и отличить друг от друга. Стоило бы, конечно, прямо написать о делах этих людей, но у меня нет на то их разрешения. Так что вместо открытого признания заслуг в сегодняшнем меню будет малая толика конспирации. {Справка - Зимой 1997 года «Грибные эльфы» привлекли к участию к мероприятиям по проверке законности ввоза елей в предновогодний период национал-большевиков и участников радикального движения «Русский кулак», стоящего на национал–религиозной идеологии «Солнцеворота» (право-радикальное неоязычество). Впоследствии «Грибные эльфы» активно участвовали в публичных мероприятиях нацболов, «Солнцеворота» («Сварожичей» А. Талакина)}
По ходу текста мы будем использовать такие формулировки, как ОПОРГ№ 1 и ОПОРГ№ 2 (нумерация дается в порядке нашего знакомства с представителями этих организаций). ОПОРГ№ 1 в достаточной степени описана в главе «Солнце у ворот», а в отношении ОПОРГ№ 2 мы находим возможным обозначить фамилию их тогдашнего руководителя (им был некто А. Гребнев). Надо сказать, что у представителей этих организаций был немного разный подход к нашему общему делу. Например, представители ОПОРГ № 1 редко предоставляли своих бойцов для работы в штабах или для перронного пикетирования. Вместо этого в штаб каждое утро являлись руководители нескольких «боевых троек» (трезвые, несмотря на близящийся Новый Год) и объявляли: – Сегодня мы берем направление на Вырицу!
– Хорошо, уважаемые, – кивал я, делая у себя в журнале специальную пометку: «маршрутов на Вырицу на сегодня нет».
Это было оправданной мерой, так как вечером в штабе появлялись те же самые люди (все еще трезвые, чего мы были просто не в силах понять), чтобы сообщить:
– По направлению на Вырицу все чисто!
– Спасибо, уважаемые, – отвечал я, при этом помечая в уме, что теперь на всем протяжении от Питера до Вырицы нет ни одного нелегального елочного базара. Только полные сломанных елок покосившиеся клетки, до смерти перепуганные хачики и трясущиеся от ужаса цыгане. «Протоколов» об этом нам, разумеется, не перепадало, но это было и не нужно – здесь соблюдался дух, а вовсе не буква закона.

Представители ОПОРГ № 2 занимали принципиально иную позицию. Товарищ Гребнев выделил для обеспечения безопасности штабов и оперативной работы около двух десятков своих бойцов, позволив нам высвободить значимую часть собственных инспекторов для участия в так называемых «мобильных группах». Кадрам Гребнева следует отдать должное: это были исполнительные, дисциплинированные, малопьющие и чуждые употреблению наркотиков люди. Увидав, что руководство кампании в нашем лице синячит, как проклятое, приданные нам бойцы даже глазом не повели. «Раз пьете, значит, вам можно!» – констатировали они, и больше мы к этому вопросу не возвращались. Работали эти парни четко и слаженно, словно хорошо отрегулированные часы. Всего один раз из-за людей Гребнева возникли проблемы, когда им вдруг приспичило устроить «инициативную акцию». Вышло это так.
– Мы хорошо работаем? – обратился ко мне один из ихних бойцов. – Вы нами довольны?
– Нет слов! – ответил я. – А почему вы спрашиваете?
– Нам положено раз в неделю устраивать самостоятельные акции, – был мне ответ. – Мы наметили на сегодня одну, а вы должны будете подписать рапорт о ее проведении. Это возможно? Такой подход меня нисколько не удивил. Правила в Гребневской конторе были самые строгие, так что нашим старшим инспекторам изредка приходилось подписывать для бойцов их внутреннюю отчетность. Чтобы руководство видело, как работают кадры, приписанные к нашим штабам.
– За два часа уложитесь? – разрешил я. – А то потом у меня пересменок. Если не успеете, подписывать буду не я, а мой сменщик. Идет?
В качестве самостоятельной акции люди Гребнева затеяли вот что. Неподалеку от Витебского вокзала расположен шикарный елочный базар, где торговал елками какой-то сумрачный хачик. Ворвавшись на территорию базара, бойцы Гребнева надавали хачику оплеух, собрали все елки и в спешном порядке доставили их в штаб. Лепет хачика про «документы в порядке» и про какие-то там «проблемы» они даже слушать не стали. Как оказалось впоследствии – зря. Проблемы действительно были, причем не абы какие, а самые настоящие ПРОБЛЕМЫ. К счастью, не у меня. Подписав рапорт об успешном проведении акции, я сдал пост Кримсону, выпил водки и отправился спать. Не ведая, что через пару часов после моего ухода к зданию вокзала подъедет автоколонна из четырех охуительных иномарок. В них сидели вполне себе взрослые мужики (хотя в данном случае уместнее было бы сказать «пацаны»). С виду – бывшие спортсмены, причем в таких шмотках, которых мы даже в магазинах не видели. Двое из них тут же прошли в помещение штаба и на удивление вежливо поинтересовались: что тут такое и кто в этом заведении главный?
Бывшие в штабе дружинники без всякой задней мысли указали на Кримсона, так что пришлось ему идти на улицу и разруливать возникший вопрос. У приехавших людей было всего два вопроса: «Кто вы такие?» и «Вы что, совсем охуели?». Оказалось, что разграбленный базар был чуть ли не единственным в городе, где все документы были в абсолютно полном порядке. Кроме того, он частично или полностью (тут мы не совсем поняли, а переспрашивать было неудобно) принадлежал этим уважаемым людям. Вот что сам Кримсон рассказывал впоследствии об этом разговоре:
– Выхожу на улицу и вижу – мне пиздец. Непонятно – то ли говорить будут, то ли прямо на месте голову отрежут. Сука, думаю – ну зачем я сегодня вышел на смену? А самое досадное, что те елки, о которых шла речь, были уже проданы мною на другой елочный базар. Ну и как тут прикажете быть? Собравшись с духом, на поставленные вопросы Кримсон ответил так:
– Мы – природоохранная инспекция, действующая исключительно в рамках приказа губернатора СПб. О произошедшем с вашим базаром мы сожалеем, но вина тут вовсе не наша. Там работала молодежь (вон те вон лысые, в камуфляжных куртках), у них национальное самосознание идет прежде всего. А на базаре стояла чурка тупая, которая даже насчет документов не может нормально объяснить. А уж тем более насчет вас! Как нам его понять, если он по-русски нормально не говорит?
– А елки где? – спросил у Кримсона один из его собеседников.
– Часть отправили для передачи в детские дома, часть ментам ушла, часть сами продали, – более-менее честно ответил Кримсон. – Короче, нету их. Если хотите, мы можем еще изъять и отдать вам.
После этих его слов люди у машин чуточку посовещались между собой, а потом один из них заявил:
– Молодежи вашей вмените про вежливость. Чтобы они не слишком охуевали! Базары наши находятся по таким-то адресам, хорошо это запомни и своим расскажи. Чтобы таких косяков больше не было. Все, свободен!
– А елки? – спросил Кримсон.
– На хуй мне елки? – был ему ответ. – Пусть хачик сам парится, где их взять. Мне такие гроши без интереса!

Хочу сразу отметить, что подобным образом думали далеко не все. Многим нашим товарищам суммы, проявляющиеся в результате оборота незаконно добытой лесопродукции, вовсе не казались грошами. Иномарку на них, конечно, не купишь, но тогда нам столько было и не надо. Так что среди ветров, что наполняли собой черные паруса нашей природоохранной организации, неожиданно задул еще один. Неукротимый ветер, о котором сложено немало песен:

За ветер добычи,
За ветер удачи,
Чтоб зажили мы
Веселей и богаче!

Этот ветер наполнил сердца подобно жаркому урагану, в одночасье круто изменив курс нашего корабля. Он неразрывно слился с остальными ветрами, о которых как раз пришло время рассказать. Поведать о могущественных силах, которые формировали наш мир и до настоящего момента были практически полностью скрыты от пытливого взора читателя. Если говорить образно, наше братство напоминает корабль, дерзко вышедший в море под своим собственным флагом. И команда на нем подобралась далеко не сразу. Кто-то взошел на борт раньше, кто-то позже – нынче это уже не имеет особенного значения. Кто-то ходил до этого под другими парусами, а кое-кто даже принес свои знамена с собой. [Так было, когда наша банда впитала в себя часть «Арнорской Дружины» и «Синих Гномов», а чуть позже – объединилась с людьми из Эйвовского коллектива. Невзирая на это, подавляющее большинство окружающих называет нас «Грибными Эльфами», что (думается мне) на данный момент является абсолютной и совершенно законченной исторической правдой]
Но посторонние люди склонны видеть над нашим кораблем только один флаг – черный, как ночь, с тремя белыми поганками в центре.
Плавая по океану жизни, мы избороздили немало разной воды. Видели сияющие неземным светом моря ролевых игр, в которых волны шепчут на незнакомых языках и навевают чарующие сны. Дрейфовали в пропитавшихся мазутом заливах огромных городов, полных барахтающихся в отравленной воде уголовников и опустившихся на самое дно наркоманов. Пересекали пустынные плесы далеких земель, боролись с диким ветром в штормовом море оперативной природоохраны, бросив весла и руль, плыли по размывающим границы сознания медленным рекам кислоты. Разные ветра, разные принципы, намерения и побуждения двигали нами на этом пути. Мне хотелось бы сказать о них хотя бы пару слов, чтобы вам стало ясно, что связывает этих странных и непохожих друг на друга людей. Чтобы вы на секундочку приблизились и смогли сами заглянуть в самые дальние, потаенные трюмы нашего корабля.
В начале пути (1994–1995 г.) наша первичная ячейка отталкивалась от принципов так называемого «Коалиционного Соглашения», текст которого приводится ниже. Эти принципы, пусть с некоторыми изменениями, всегда оставались актуальными для нас. Вот этот потрясающий в своей простоте документ, который может послужить отличным руководством для всех, кто хочет построить справедливое общество только для себя и для своих близких товарищей:
«Коалиция представляет собой Соглашение, которое участники (Коалиционеры) заключают с целью ограничения физического и имущественного насилия по отношению друг к другу. Это Соглашение подразумевает следующие пункты:
• Участники Коалиционного Соглашения заключают его между собой устно, каждый с каждым, при личной встрече.
• Данное Соглашение длится бессрочно.
• Новый участник может примкнуть к Соглашению только с согласия всех Коалиционеров.
• Участники Соглашения обязуются не причинять физический вред другому Коалиционеру.
• Имущество Коалиционера неприкосновенно для прочих участников Соглашения.
• Коалиционер обладает правом протекции в отношении близких ему людей. В случае объявленной протекции прочие Коалиционеры воздерживаются от причинения этим лицам физического и имущественного ущерба.
• В случае угрозы для жизни, здоровья, имущества или достоинства Коалиционера по вине обстоятельств или третьих лиц прочие Коалиционеры обязаны немедленно оказать ему Коалиционную Поддержку.
• Если третьи лица нанесли ущерб здоровью, имуществу или достоинству Коалиционера, остальные Коалиционеры помогут ему в осуществлении мести, либо осуществят её за него.
• Высшим правящим органом Коалиции, уполномоченным принимать любые решения, является Коалиционное Совещание.
• Коалиционное Совещание принимает решения большинством голосов, при минимальном кворуме в два голоса.
• Коалиционер обладает правом вето в отношении любых решений Коалиционного Совещания, имеющих к нему, его имуществу или статусу непосредственное отношение».

Фундаментальная мощь этих строк стала той основой, над которой впоследствии поднялся монолит нашего будущего братства. Его кладка была замешана на нашей собственной крови: наступил тот день, когда мы смешали её и назвали друг друга братьями. Ритуал оставил на наших руках шрамы, которые с годами стерлись и побелели – чего не скажешь об отметинах, которые он запечатлел в наших сердцах.
Значимой частью нашей «коллективной идеологии» мы обязаны Крейзи. Нельзя сказать, чтобы ему верило большинство братьев, но с помощью своих любимых методов (кислоты и бесконечного повторения одних и тех же вещей) Крейзи все же сумел добиться кое-каких результатов.
В основе излагаемых им взглядов лежали анархические принципы времен махновского движения 1918–1921 годов. [В свое время Крейзи написал об этом монографию, озаглавленную им «Н. И. Махно. История анархического движения на Украине»]
У возглавляемой Нестором Ивановичем революционно-повстанческой армии Украины Крейзи позаимствовал черное поле для нашего флага, а ряд идей Махно нашли отражение в структуре нашей собственной организации. Аналогичное влияние на наши взгляды оказала популяризируемая Крейзи книга Эрнесто «Че» Гевары «Эпизоды революционной войны». Оттуда в нашу речь пришло слово «команданте», которым мы обозначали формального лидера, ответственного за организацию масштабных кампаний и акций. [Команданте (исп. comandante). – 1) воинское звание майора в испаноязычных странах (в ряде случаев означает «комендант», «командир»). 2) высшее звание среди повстанцев в период революции на Кубе в 1956–1959 годах. 3)(грибноэльф.) – организатор и координатор масштабных акций, исполняющий функции официального лидера организации; в период с 1997 г. по 2000 г. эту должность занимал Крейзи]
Наравне с этим Крейзи выступал с идеями «психоделической» (за легализацию психоделических средств) и экологической (за создание новых ООПТ, охрану которых будут осуществлять бойцы «зеленых» организаций, за тотальный контроль над осуществлением вырубок, запрет охоты и т. д.) направленности. Именно он придал слову «эльфы» новую окраску, смешав в «идеологической палитре» черный, кислотный и зеленый цвета. Влияние Крейзи было значимым фактором формирования нашего имиджа, но было и еще кое-что, о чем стоит рассказать.
Начиная с 1997 года в среде наших товарищей начали набирать силу идеи, с леденящей четкостью сформулированные в приводящейся в одной из глав песне «Я – отморозок!». Пальма первенства на этом фронте принадлежит Маклауду, но (честно будет об этом сказать) в те времена подобными взглядами увлекся не только он.
Тяга к грабежам и погромам, неутоленная ненависть и огненно-кровавый кураж охватили практически весь коллектив. Тьма опустилась на мир, дух насилия будоражил сердца, наполняя копилку человеческих слухов жуткими прецедентами. По самым скромным подсчетам, хуевые истории происходили в те годы с частотой не менее раза в неделю, а в особенно удачные седмицы таких случаев выходило до десяти.
Эти побуждения коснулись и глубоко изменили многих из нас. Идеология ненависти заставляла умы пылать подобно знойному дыханию ада, не оставляя нашим врагам ни единственной минуты покоя. Некоторые из этих историй нашли свое отражение на страницах этой книги, а прочие мы пока что прибережем. Нам и без них будет о чем рассказать.

Зима 1998 года стала для нашей организации переломным моментом. Совершенно неожиданно наши товарищи поняли, что скапливающиеся в наших руках сотни (вернее, тысячи) единиц незаконно добытой лесопродукции могут быть обращены в немалые деньги. Это откровение сулило нам очень и очень многое: столы в кабаках, заполненные разнообразной снедью (вместо подсохших от времени «штабных» бутербродов), ледяную водку и прохладное пиво (заместо портвейна и спирта), карманы, приятно оттопыривающиеся от плотно набитых купюр. Как только это стало понятно, между товарищами разгорелось самое настоящее соревнование. Действуя группами и поодиночке, братья принялись самозабвенно «стричь бабло» на вверенной им территории, не считаясь при этом не то что с нормами морали и права, но даже друг с другом. Демон наживы проник в душу каждого, превратив Елочную Кампанию этого года в совершенно невообразимый, поразивший даже опытных товарищей «раздербан». Давайте насладимся этими историями по порядку, на живописных примерах «работы» Городского Штаба и нескольких «инспекторских групп».
В районе станции Купчино действовала «инициативная» группа, получившая кодовое название «бригада Водопроводчика» (по имени основателя этой удивительной ячейки). «Инициативной» я называю эту группу потому, что её члены действовали без удостоверений, исключительно по собственной инициативе. Получив у Крейзи устное разрешение на участие в кампании, Водопроводчик и его друзья принялись методично грабить окрестные елочные базары, стараясь ни одного мимо себя не пропускать.
И поскольку у них самих не было документов, то они не особенно интересовались наличием разрешений на продажу елей. То есть грабили даже те базары, у которых с бумагами все было в полном порядке. В таких (надо сказать, редких) случаях они отнимали у продавцов вместе с елками и означенные документы. Причем бланки последних они добросовестно передавали в городской штаб заместо протоколов, которых они принципиально не составляли. За небольшое время «бригада Водопроводчика» парализовала в районе станции Купчино всю торговлю елями. Телефон в городском штабе разрывался от тревожных сообщений о «летучих отрядах», которые разоряли по нескольку елочных базаров каждую ночь. И каждый раз успевали скрыться с «места зачистки» за несколько минут до приезда удельных ментов, не оставив по себе памяти, кроме расплывчатых ориентировок: «молодые люди в черных шапочках и камуфляжных бушлатах».

К штабу на Московском вокзале была приписана группа инспекторов под кодовым названием «Елкинская», лидирующая по числу совершенных ее членами должностных преступлений. В эту ячейку (состав которой менялся почти каждый день) входили такие видные оперативники, как Строри, Барин, Эйв, Трейс, Альбо и Гурт.
За основу своей работы они взяли рэкетирские методы, обложив торговцев елями в районе Московского вокзала значительной данью. «Елкинские» считали, что унести деньги проще, чем утащить елки, и что в этом присутствует гораздо больше смысла. Характер их действий столь полно описан в статье № 163 УК РФ (вымогательство), что к этому почти что нечего добавить. Название же самой группы связано вот с чем.
Вечером, объехав намеченные с утра торговые точки, товарищи собирались в баре «Диадор», чтобы разделить дневную выручку между собой. Бар «Диадор» расположен на цокольном этаже углового дома № 13 по Большому Казачьему переулку, в месте его пересечения с Загородным проспектом. И поскольку этот бар находился практически напротив Городского Штаба Кампании, он пользовался огромной популярностью между «наиболее продвинутыми» нашими инспекторами.
Цены в «Диадоре» были отнюдь не низкие, так что позволить себе отдыхать здесь могли только члены нашей партийной элиты, закореневшие во зле и запятнавшие себя множеством должностных преступлений. Сидя на ажурных стульях за стеклянными столиками, они вкушали салаты «Французкий» и «Клеопатра», селедочку по-русски и мясное ассорти, куриный крэш и свинину с яблоками по-польски.
Текли реки водки и пива, искрилось озорными брызгами ледяное шампанское, а из камуфляжных бушлатов и армейских штанов, из бездонных карманов разгрузок и курток на стол сыпались для дележки промокшие, мятые, а иногда и окровавленные купюры. Некоторые инспектора вынимали на свет целые комья слипшихся «разнокалиберных» банкнот, вокруг которых тут же поднимался многоголосый крик озверевших от «оперативной работы» товарищей:
– Мало, мало мы с них взяли! Надо было…
– Эти пидоры с Бакунина опять ни хуя платят! Может…
– Мне треть причитается, на базар-то я вас навел! Давай сюда…
– Убери грабли, сука! Какая еще треть? Ты что, опух?
Бар «Диадор» – заведение достаточно популярное, так что туда заглядывали не только наши товарищи. Расположенный напротив Витебский вокзал – очень хлебное место, поэтому в «Диадоре» можно было встретить людей самых разнообразных профессий: гопстопщиков, мошенников, ломщиков и бандитов. Как-то раз двое отдыхавших за соседним столиком «пацанов» подошли к нашим товарищам во время «дележки» и поинтересовались:
– Парни, а вы чьи будете?
В ответ на это Альбо, под мышкой у которого болталась кобура с новеньким «газовиком», поднял от стола взгляд, оценивающе посмотрел на собеседника, а затем спокойно ответил:
– Елкинские мы…

Шутка понравилась, так что теперь эту «инспекторскую группу» у нас стали называть не иначе, как «Елкинская». Она навсегда вошла в историю оперативной природоохраны, отложившись в памяти нарушителей, как «Елкинская преступная группировка».
[Впоследствии наши враги даже написали об этом статью: «В этом году защита леса проводится без бандитов»; Информационная служба «Эко-Согласие», 24 декабря 1999]
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 41

На дворе стоял вечер субботы, так что жители Цевла вовсю готовились к очередной дискотеке. Вспоминая Сосновский сельский клуб – грязный дощатый пол, хрипящий двухкассетный магнитофон, ряды потертых парт да старенькую елочную гирлянду – мы не ждали от Цевлинской дискотеки чего-то особенного. И очень зря.
Примерно в полдевятого я, Строри, Браво и Тень подошли к невзрачному кирпичному зданию. Одеты мы были в то же, во что и раньше – переодеваться нам было особенно не во что. Я был в шинели и порвавшихся на коленях штанах от «афганки», Строри щеголял в кителе от той же «афганки» (она перешла ему от нашего наставника из «Эфы» Лексеича, который когда-то служил в этой «афганке» на югах, в окрестностях г. Заравшан) и широких замшевых шароварах. На Браво были джинсы и ватник, а Тень расхаживал в серых портках ХБ и форменном камуфляжном бушлате. Вернее будет сказать, в бесформенном: за месяц без малого наши костюмы превратилась в набор живописных лохмотьев.
На ногах у всех были лихо подвернутые резиновые сапоги, на поясах болтались ножи, в зубах зажата дымящаяся «Прима». От беспробудного пьянства лица товарищей осунулись, глаза запали, а во взглядах появился подозрительный блеск. Взявшись за металлическую ручку, Строри потянул тяжелые двери на себя, заявив при этом:
– Пошли, посмотрим на местных гопников!
Двери отворились – и мне в лицо ударил яркий свет, заставляющий глаза болезненно щуриться. Следом за ним пришла музыка: пронзительные ноты рвали пространство на части, мощности установленных здесь динамиков хватило бы на вдвое большее помещение. Пара стробоскопов напротив дверей осыпала пространством серей ослепительных вспышек, из подвешенного к потолку зеркального шара по комнате разбегались мерцающие цветные лучи. Весь зал был наполнен танцующими людьми. Темные брюки изящно гармонировали с белоснежными рубахами, кожаные туфли выбивали по каменному полу легкую, звенящую дробь. Девушки щеголяли в ярких открытых платьях, в топиках и прозрачных коротеньких юбках. В помещении явственно ощущался дух праздника – аромат хороших сигарет, мешающийся с тонкими запахами парфюма.
Жители Цевла словно преобразились: куда-то подевалась щетина и кирзовые сапоги, исчезли ватники и уродливые промасленные комбинезоны. Ошарашенные этой переменой, мы смотрели на них во все глаза, а собравшиеся, в свою очередь, точно также смотрели на нас. Неожиданно музыка смолкла. Мы заметили, что стоим в кругу настороженных лиц, выражающих, мягко говоря, некоторое недопонимание. Девчонки смотрели на нас, как на странных животных, а кое-кому из парней все это уже начало надоедать:
– Откуда такие будете? – послышался голос из толпы, причем слово «такие» говоривший весьма явственно подчеркнул. – А?
– С Питеру, – ответил Тень, и в толпе тут же послышались обидные смешки.
– Здесь че надо? – беседа явно переходили в агрессивное русло, но тут из угла зала, где стояли в ряд несколько круглых столов, послышался голос Старого:
– Остынь, Птица. Это из Ручьев парни, я тебе про них говорил. Друзья наши.
– А че они… – спросил кто-то, но тут в разговор вмешался сидящий за соседним столиком Карцев:
– Я тебя, блядь, Тимоша, конкретно не понял! Ты не слышал разве: это наши друзья!
– Да я ничего, я просто… – ответил Тимоша, и на этом претензии к нам кончилось. Собравшиеся отвернулись, включили музыку – и праздник пошел своим чередом. Впрочем, как оказалось, на улице нас подстерегала парочка сюрпризов. Проблемы начались, как только мы с Браво вышли покурить на крыльцо дискотеки.
Было довольно-таки темно, единственный фонарь освещал пространство перед входом едва ли на несколько метров. И пока мы с Браво курили, из темноты к нам вышел невысокий, плечистый парнишка. Сунув руки в карманы, он несколько секунд оценивающе глядел на нас, а потом сплюнул и спросил:
– Сигаретой угостите?
Как выяснилось позже, это был Чакушкин-младший (третий из братьев Чакушкиных), предводитель Цевлинской гопоты среднего и младшего возраста. Под ним ходило человек сорок парней от четырнадцати до двадцати лет, так что в районных масштабах он был серьезной фигурой. Понятное дело, что против взросляка (Старого, Карцева, старших Чакушкиных и остальных) они бы не поперли – но те остались на дискотеке, а мы с Браво были во дворе.
– Держи, – предложил Браво, протягивая нашему собеседнику «Приму». – Угощайся! В это время я старательно вглядывался в окружающую нас темноту. Ни малейших сомнений насчет того, что я там увижу, у меня не было. Нас уже окружило минимум пятнадцать человек, и, судя по всему, сзади подходили еще.
– Че ты мне даешь? – возмутился Чакушкин, выбивая у Браво из рук протянутую сигарету. – Нормальную дай!
– Сука, ты драться со мной хочешь? – мгновенно зверея, спросил Браво и сделал шаг вперед. – Давай!
Бля буду, нас бы там замесили. Браво был на этот счет другого мнения, но проверить это не удалось – двери дискотеки открылись, и на крыльцо выскочил Карцев. Мешкать он не стал: сразу же схватил Чакушкина за голову своею огромною лапой, прижал к стенке и принялся трясти.
– Я чего сказал насчет парней? – рычал он. – Был такой разговор?
– Говорил, – не стал отпираться Чакушкин. – Типа, друзья это твои.
– А тебе, значит, похуй? – возмутился Карцев. – Ну, пойдем!
С этими словами он вздернул Чакушкина вверх, поднял над землею и потащил в темноту. Собравшихся вокруг друзей Чакушкина он совершенно игнорировал, да по правде сказать – не много-то их и осталось. Разошлись от греха.
Что было дальше – не знаю. Последнее, что долетело до нас из темноты, был жалобный вопль Чакушкина:
– Прости, Карц! Карц, прости-и-и! Потом все стихло.

С утра мы развернули крупнейшую в истории нашего путешествия «алкогольную кампанию». Мы притащили из Ручьев немало брошенных нашими товарищами вещей, и теперь намеревались обменять это имущество на самогон. К полудню мы успешно справились со взятыми на себя обязательствами, совершив бартер по следующему списку:

1. Одеяло армейское – 0,5 л
2. Спальник – 2 л
3. Бушлат ментовской – 1 л
4. Плащ-палатка – 1 л
5. Гитара – 4 л
6. Резиновые сапоги – 0,5 л
7. Паспорт Кристины (не удалось обменять)
Итого: 9 литров

Самогон мы брали у Чакушкина-старшего (отца братьев Чакушкиных), славного в Цевле тем, что он на спор выходил с рогатиной на медведя. Дважды ему была в этом удача, но третий медведь обломил рогатину и подмял Чакушкина под себя. Медведя пристрелили наблюдавшие за пари мужики – так что Чакушкин выжил, хоть и ходит теперь хромой.
После совершения сделки мы думали выдвигаться на базу в Сосново, но по нескольким причинам не сумели вовремя этого сделать. Вчера Строри и Тень сняли на дискотеке баб, увлекших их на ночную эротико-романтичекую прогулку в местный центр досуга под названием Липки. А жадные до питерских женихов родители девочек вздумали устроить для наших товарищей званый обед. На самих «подружек» мы с Максимом насмотрелись еще вчера, когда Панаев подвалил к нам и говорит:
– Мы тут четырех баб сняли. Двух получше – для себя, и двух похуже, для вас. Вон, смотрите, две уже идут! Тогда Браво посмотрел в ту сторону и спрашивает:
– Слышь, Панаев, а это которые две? Получше или похуже?
– Получше, – отвечает Панаев.
– Тогда, – говорит Браво, – я тех, что похуже, видеть не хочу!

Званый обед назначили на три часа дня. Мы с Браво идти на это позорище отказались, а зря: зрелище оказалось недурственное. Вышло так потому, что в оставшееся до мероприятия время мы усиленно налегали на самогон, и когда Строри с Панаевым пришло время выходить, они оба уже полностью «перекинулись».
Карнавал начался сразу же по приходу наших товарищей в дом одной из девиц. Почтенные члены двух семейств даже не успели толком посидеть за праздничным столом. На котором, между прочим, было все самое лучшее, что только можно раздобыть в середине осени на селе: румяные помидоры, крепкие соленые огурчики, отварное мясо, копченая рыба и обжаренная с грибами картошка.
Для наших товарищей приготовили наиболее почетные места, девчонок (разодетых, как невест на выданье) усадили рядышком, а напротив расселись их уважаемые матери и отцы. Все с интересом ждали – что же скажут дорогие питерские гости?
Никто из собравшихся не дал себе труда отметить тот факт, что у каждого из них уже сидит во лбу по восемьсот граммов самогона. Любому, кто хорошо знает наших друзей, сразу стали бы заметны характерные признаки: налитые кровью глаза, потемневшие лица и жесткие, затвердевшие взгляды. Я, например, когда вижу, что мои товарищи схожим образом изменились – стараюсь тут же покинуть занимаемое ими помещение.
Видя, что «гости из Питера» сидят недвижимо, ровно пни, хозяин дома сделал знак жене (чтобы она подавала горячее), а сам поднял вверх стопку водки. Увидев знакомый жест, Строри отреагировал мгновенно – нашарил собственную стопку рукой и выпил, не дожидаясь тоста. Но, видать, местная водка после самогона легла как-то не так.
И когда улыбающаяся хозяйка подскочила к Костяну со сковородой, полной горячей «жаренки» – Строри благодарно улыбнулся в ответ, а затем наклонился и выблевал выпитое на сковороду. Этого ему показалось мало: повернувшись к столу, он сблевал еще раз, в это раз на поднос с мясом. После этого он шумно высморкался, взял со стола бутылку водки, сунул ее во внутренний карман и вышел из помещения. Панаев вышел сразу за ним, причем за все время оба не проронили ни одного слова.
Понятное дело – были крики и ругань, девичьи слезы и громкоголосый ор матерей. Но помочь делу было уже нельзя: выйдя из дома, оба «питерских гостя» взяли четкий курс на здание дирекции. В конце концов, нам пора было выдвигаться в Сосново.

Легко сказать, да трудно сделать. Время близилось к семи, а мы все никак не могли тронуться в путь: сидели в дирекции заповедника и нажирались. К какому-то моменту я уже почти ничего не соображал – отличный самогон гонят братья Чакушкины! Разум уже ушел, а вот руки-ноги все еще слушаются, не ясно только, кого.
Посредине застолья между Браво и Строри неожиданно вышел разлад. К этому уже давно дело шло – оба наших приятеля люди в общении мягкие, словно наждак. От их разговорчиков и так искры сыпали по сторонам, а под водочку пламя вспыхнуло еще пуще прежнего. Оба уже извелись, выискивая хоть какой-нибудь повод для ссоры (Максим, например, совершенно безосновательно утверждал, что это из-за Строри мы до сих пор не можем тронуться в путь). А тут Строри выкатил такой повод, что залюбуешься.
В это время Максим стоял в одном конце комнаты, а Строри сидел в кресле напротив, с другой стороны длинного директорского стола. Уронив голову на руки, Строри с мрачным видом слушал, как Максим толкует про свою службу в армии. (По словам Браво выходило, что служил он где-то на севере, в морской пехоте). Вот тут Строри и говорит:
– Слышь, Максим! Пидор ты, а не морской пехотинец!
Услышав это, Браво прямо-таки взвился вверх. В несколько прыжков достигнув края стола, он бросился вперед, проехался по столешнице животом и изо всей силы зарядил Строри кулаком по еблу. От удара Строрино кресло опрокинулось, а сам он упал и перевернул стоящий за креслом короб с директорской клюквой. Но на этом, понятно, дело не кончилось.
Бывают драки и драки. Есть мгновенные стычки, в которых исход боя решается всего за пару секунд. Связка из нескольких ударов, хриплый стон – и все. Кто-то уже лежит. Бывает, что противникам приходится повозиться с друг другом – такое часто можно видеть в профессиональном боксе. И лишь иногда случаются настоящие затяжные бои, навроде сечи на Калиновом Мосту, где «бились они три дня и три ночи».
Битва Строри с Максимом продолжался пять часов – то полыхая, как французская революция, то затихая, как коммунизм в период Брежневского застоя. В первые же несколько минут оппоненты разбили друг другу все, что только можно, а потом лишь добавляли к этому понемножечку. Весь в пол в дирекции был щедро залит юшкой, с первого взгляда и не отличить было – где кровь, а где раздавленная ботинками директорская клюква. Попутно поединщики слегка перепланировали помещение: опрокинули стол, выбили стекла в серванте и отломили с петель дверцы настенного шкафа.
Поначалу я еще пытался их унять, всовывая между противниками подушку от дивана, но напрасно. Из-за этого я пропустил пару таких тумаков, что разнимать дерущихся передумал – наоборот, принялся сам их подзуживать.
– Давай, давай! – орал я. – Бейте друг друга, хуярьте безо всякой пощады!
Вот они и били. Рожи у обоих были окровавлены, кулаки сбиты чуть ли не до костей, а они все никак не могли успокоится. Явного перевеса не было, и когда становилось совсем уже невмоготу, Строри и Браво рассаживались по разные стороны комнаты и отдыхали, глядя друг на друга с плохо скрываемой злобой. Во время одной из таких передышек вышел вот какой случай. Браво подошел к окну, взял со стола железную кружку и налил в нее самогона из стоящей на подоконнике бутылки (там была примерно половина), а затем выпил. Тогда Строри полез в рюкзак, достал оттуда другую бутылку, отвинтил колпачок и нацедил себе около половины стакана.
– Чего бы тебе не пить из вон той бутылки, – спросил я. – Там же еще полно! Зачем новую-то открывать?
– Не хочу пить из одной бутылки с пидором! – громко заявил Костян. – Так-то!
Тут все началось заново – только на этот раз Строри был наготове. Когда Браво бросился на него, он отступил в сторону, схватил Максима за куртку и с разгону вышвырнул его через входную дверь на лестничную площадку. После этого Строри мгновенно наложил засов и со счастливым лицом вернулся к столу.
Но счастье его продолжалось недолго. В несколько сильных ударов высадив хлипкую дверь, Браво попытался снова ворваться в помещение. Строри встретил его в проеме, они сцепились, и вскоре драка переместилась на лестничную площадку, а затем и во двор.
Крик при этом стоял такой, что из домов повыскакивали почти все соседи. Надо отдать им должное – вмешиваться никто не стал, просто стояли и смотрели, хотя времени был уже одиннадцатый час. По правде сказать, им было на что поглазеть – швыряя друг друга, Строри с Максимом умудрились погнуть набранный из железных труб газонный заборчик. В конце концов явился Капралов (его вытащили из дома, рассказав, что в дирекции творится черт знает что), увидел учиненный в помещении погром и пришел в страшную ярость.
– Убирайтесь отсюда, нелюди! – орал он, размахивая пудовыми кулаками. – Одних оставить нельзя! Давайте сюда ключи!
Но Строри с Максимом пиздюлями было не запугать – на угрозы Капралова они не обратили вообще никакого внимания. Поэтому Капралов сам выволок из дирекции наши вещи, повесил на искореженную дверь амбарный замок и пошел спать, костеря нас самыми последними словами. Ночь в этот раз выдалась дюже холодная, идти по темноте через болота нам здорово не хотелось, поэтому мы составили вот какой план.

В пятиэтажке, в которой располагается здание дирекции заповедника, далеко не все квартиры жилые. Некоторые стоят запертые, с заколоченными фанерой окнами, так что мы решили вскрыть какую-нибудь из них и там заночевать. Чтобы долго не выбирать, мы решили взломать ближайшую – то есть соседнюю с той, в которой располагается офис дирекции заповедника. С двух ударов выломав фанерную дверь, Браво первым вошел в темное, запыленное помещение. В квартире было две комнаты с паркетным полом, причем стены в обоих были заботливо отделаны лакированной вагонкой. Мебели не было, поэтому мы просто прошли в одну из комнат и расположились на полу.
Батареи не работали, свету тоже не было (вернее будет сказать, нигде не было лампочек). Окна в квартире были забиты фанерой, в помещении стояла чернильная тьма, которую мы сумели чуточку рассеять, подсвечивая себе зажигалкой. Холодно было так, что аж скулы сводило. Чтобы не околеть от холоду и хоть что-нибудь видеть, Строри решил развести на полу костер. Для этого он взял куски сорванной со стен вагонки, поломал их на части, положил на паркет и поджег. Через пару минут костер разгорелся: помещение наполнилось густым дымом, а на стенах заплясали веселые отсветы пламени. Впрочем, отсветами дело не ограничилось – вскоре костер разгорелся как следует, и тогда вспыхнул покрывающий паркет лак.
Как завороженный, я смотрел на стремительно расширяющееся огненное кольцо. Казалось, оно только что появилось – но вот пламя уже на стенах, на потолке, везде. В этот момент Тень (ему показалось, что в помещение стало трудно дышать) выбил закрывающую оконный проем фанеру, и в комнату с улицы проник свежий воздух.
– У-у-у, – загудело вокруг. – У-У-У-У!
Этот звук я узнаю из тысячи: голос нарождающегося Большого Огня. Получив доступ к кислороду, пламя мгновенно окрепло. Огненный язык уже не помещался в комнате, теперь он на несколько метров высовывался в окно, жадно облизывая верхние этажи.
Удивительно, но Строри отнесся к этому чрезвычайно легкомысленно. Сидя на корточках возле своего «костра» (основное пламя шло поверху), Строри пил самогон и смотрел в огонь бессмысленными глазами. В этот момент в комнату зашел привлеченный шумом пожарища Максим Браво.
– Ну что, пидор, – мгновенно отреагировал Строри, – пришел погреться у моего костра? Тут Максим шагнул вперед и ударил Строри ногою в лицо. Так начался последний раунд их схватки: беспощадная дуэль в самом средоточии пламени. Температура в комнате стремительно повышалась, у меня уже волосы начали трещать – а Браво и Строри все никак не унимались. Первым опомнился Панаев:
– Пожар! – одними губами прошептал он, глядя на беснующееся в комнате огненные языки, а потом вдруг заорал во весь голос:
– Атас, братья! Пожар!
Это имело успех: Строри и Браво услышали. Мы попробовали кое-как сбить пламя, но куда там – в комнате прогорела перегородка, и огонь перекинулся на соседнее помещение. Пока мы бегали туда-сюда, вся квартира уже горела.
Единственную серьезную попытку тушения пожара предпринял Тень. Он нашел где-то жестяное ведро, сбегав в подвал и набрал в него стоячей воды. Сунув это ведро в руки Браво, Тень показал на стену и проорал:
– Максим, лей!
Максим вылил, и в следующую секунду какая-то невидимая сила вырвала ведро у него из рук, а самого Максима отшвырнула к дальней стене. Он упал прямо в огонь, причем так неудачно, что на нем загорелась одежда. Оказалось, что Браво плеснул из ведра на подключенную к сети розетку, и его крепенько оприходовало электрическим током.

Это было последней каплей. Вытащив Браво из угла и кое-как поставив его на ноги, мы похватали свои вещи и гурьбой выбежали на улицу. Из окон подъезда уже вовсю валил дым, видно было яркое зарево, с верхних этажей слышались испуганные крики жильцов. Кое-где в окнах уже вспыхнул электрический свет, так что теперь нам оставалось только одно – бежать. Бежать из Цевла, где за поджог жилой пятиэтажки местные жители распнут нас без суда и следствия. Бежать, в прямом смысле слова спасая свою жизнь, прочь из города, в котором у нас нет больше ни покровителей, ни друзей. Бежать, так как за эту хуйню на нас ополчатся не только население и инспектора заповедника, но и местные менты. Нужно бежать, ведь неизвестно еще – не возьмет ли этот пожар чьи-нибудь жизни?
По правде говоря, было сильно на то похоже. Пламя у нас за спиной разгорелось пуще прежнего и успокаиваться не собиралось. Если кто-нибудь из местных сгорит, охота на нас развернется нешуточная. Влипли, ебись оно конем!
Мы в один миг утратили все наработанные позиции: из ловцов превратились в дичь, лишились инспекторских полномочий и перешли в диверсионный режим. Надо было срочно рвать когти – что мы и сделали, на максимальной скорости удаляясь от Цевла по заброшенному проселку в направлении деревни Макарино.
Я думал, что (в свете горящей пятиэтажки) давешний инцидент между нашими товарищами исчерпан – да не тут-то было. Оказалось, что дела обстоят с точностью до наоборот. Вид пламени зародил в сердца Строри и Браво нехорошие мысли – одной драки им теперь было недостаточно, им захотелось пустить друг другу кровь. Мгла воцарилась в их сердцах, словно лоскутья нашего истинного знамени – черного, как ночь, стяга кровавого блудняка.
Они больше не разговаривали: достали ножи и следили друг за другом, стараясь не показывать противнику спину. Лица у обоих были черные от запекшейся крови, в бледном свете луны они выглядели до невозможности жутко. Благо еще, что сразу не сцепились – может, и обойдется еще. Так мы и шли: в темноте, по подмерзающим лужам, между высящимися по сторонам черными громадами деревьев. Я был такой пьяный, что еле держался на ногах – если бы не прочищающий мозги холод, я бы и шагу сделать не смог. Будь ночка потеплее, и мы бы далеко не ушли. А так мы понемножечку продвигались вперед, напоминая группу из четырех зомби – пошатываясь, оступаясь и кровоточа. Одно зомби у нас было музыкальное – Панаев на ходу переделал пару строчек и теперь во весь голос их распевал:

Вчера нам крупно повезло
Спалили мы дотла
Не как всегда – одно Цевло
А целых три Цевла…

Страна болот (часть 5)
Повсюду только кровь

«Товарищ, опять в пизде мы!
Да в такой, что не каждый влезет.
На хуй такие темы,
Где с нами инспектор Крейзи!»

Фото Антона Крэйзи Островского
https://vk.com/id146893531








Утро застало нас в деревне Макарино, на сеновале. Солнечные лучи, словно золотые кинжалы, отвесно падали сквозь прохудившуюся крышу, в проемы между гнилыми досками проникал свежий ветер. Я лежал на спине, закопавшись по шею в душистую траву, а неподалеку от меня торчали из сена головы остальных.
Мне было дурно. Потолок раскачивался и как будто куда-то плыл, во рту царил стойкий привкус жженой резины, глотка растрескалась и пересохла. Голову словно проволокой стянули, руки-ноги не слушались, все тело покрывал липкий пот, отдающий сивухой. Мысли путались, словно клубок гнилых ниток, тело рвала на части нестерпимая жажда.
– Аа-аа, – донесся до меня исполненный муки стон. – А-а-а…
Я с трудом повернулся на бок и увидел Панаева. Он лежал поодаль, смутно напоминая Люцифера наутро после падения: черты лица еще хранят следы былого величия, но в остановившемся взгляде уже виднеется ад.
– Петрович… – еле шевеля губами, произнес он. – У тебя вода есть?
– Не… – прохрипел я. – Ни капли. Надо за нею идти!
Впрочем, сделать это было не просто: мы попали в осаду. Возле нашего сарая собрались едва ли не все деревенские псы, сквозь дощатые двери доносились рычание и визг целой своры. И кабы мы не притворили за собой дверь, макаринские киноиды еще ночью выкопали бы нас из сена и попытались сожрать.
Разумение и честь призывали нас подняться на ноги и надавать наглым тварям по зубам, если бы не одно «но». Вчера мы бы сами с удовольствием перекусали в этой деревне половину собак, но сегодня и пару кроликов не смогли бы одолеть. Еле ворочая головой, я лежал в сене и с чувством нарастающего ужаса пытался припомнить вчерашние обстоятельства.
Прежде всего следовало определить наши убытки. Наиболее существенной потерей казалась планшетка с документами, в которой, помимо прочего, хранились мое удостоверение и выписанные Остроумовым «путевые листы». Скорее всего, она осталась в горящем доме вместе с курткой Браво и Строриной ксивой.
Хорошо еще, коли наши документы сгорели, а не обнаружены на пожарище разъяренными жильцами. По уму, нам следовало срочно уносить из Макарино ноги, но из-за бодуна и собак это оказалось непросто. Не знаю, что бы мы делали, если бы не Максим Браво. Собрав волю в кулак, Браво выкопался из сена, открыл дверь и пинками разогнал собачью стаю по сторонам. Затем Максим прошел вдоль забора до колодца, напился, набрал полное ведро, снял его с цепи и принес нам. Его метания разбудили Строри – он открыл глаза и принялся с интересом оглядываться.
Вынужден признать, что насчет Браво и Костяна я испытывал некоторые опасения. Но, как оказалось, напрасно. Маленько придя в себя, Строри посмотрел на Браво прояснившимся взглядом, придирчиво осмотрел руки (в одной из которых все еще был зажат нож), ощупал лицо и произнес:
– Напарник, как же это мы так?
– Максим некоторое время смотрел на Строри с сомнением, а затем подошел и молча протянул ему руку. Строри ответил тем же, ладонь ударила о ладонь – и мир в коллективе был полностью восстановлен.
Мы столпились возле принесенного Максимом ведра, спеша притушить огонь мучившей нас жажды. Вскоре в мир вернулись краски, сознание прояснилось, руки и ноги налились новою силой. Даже наглые псы разбежались и больше не показывались на глаза. Мы были свободны и могли снова двигаться в путь.

Когда мы прибыли в Сосново, дом Крючка оказался пуст. Ни Кримсона, ни Крейзи там не было, а на столе лежала вот какая записка:

«Братья! Кримсон уехал вчера, сегодня я тоже собираюсь в город. Обратно вернусь только через неделю. Обязательно дождитесь меня, я получу в Комитете проездные документы для всех нас. Поедем домой вместе. До встречи!
Крейзи».

По своему обычаю, даты под документом Крейзи не поставил, так что нам оставалось только гадать – когда именно он уехал? Мы ни за что не стали бы его ждать, но у нас не было особого выбора. Мы лишились документов, пропили все деньги, а из одежды у нас остались только рваные (а у некоторых еще и горелые) обноски. В таком виде непросто было добраться до Питера: на трассе ради таких пассажиров никто не остановится, а в поезд нас и подавно не пустят. Ситуацию осложнял тот факт, что в доме Крючка совершенно не было еды, а гоголевская Ира-Ангел уехала на зиму к себе домой в Сертолово. Из более-менее ценных вещей в доме оставался только магнитофон Королевы, за который продавщица местного магазина предложила нам аж сто двадцать рублей. Магнитофона нам было жаль (он через многое с нами прошел), но делать было нечего.
На шестьдесят рублей мы купили картошки, хлеба и колбасы, а остальное потратили на приобретение пары литров самогона. И как только над тарелками заклубился горячий пар, а в руки легли массивные бутерброды, мы разлили по металлическим кружкам спиртное. И хотя местный сэм по сравнению с напитком братьев-Чакушкиных – просто сивуха, крепости ему не занимать. Мы поздравляли друг друга, отмечая завершение Цевлянского анабазиса, но, как оказалось – несколько преждевременно.

На вторые сутки нашего пребывания в Сосново к нам в дом ворвались двое Цевлянских государственных инспекторов. Судя по всему, разговор с нами они собирались начать с пиздюлей, но немного не рассчитали свои силы. Как только они появились в дверях, мы похватали то, что подвернулось под руку, и со всех сторон обступили незваных гостей.
Увидав, что легких пиздюлей раздать не получится, мужики начали потихонечку переосмыслять ситуацию. Им было над чем поразмыслить – дело пахло нешуточной дракой.
– Ладно, мать вашу! – сказал в конце концов один из них. – Не с пустыми же руками нам уезжать, напишите хотя бы объяснительную! Должны же мы хоть что-нибудь привезти директору! Сказано это было таким тоном, будто говоривший собирался привезти директору наши головы, и только сейчас передумал.
– Хорошо, – кивнул Максим, ни на секунду не отрывая от наших собеседников настороженного взгляда. – Объяснительную мы напишем. Петрович?!
– Угу, – отозвался я. – Сейчас сделаю!
Положив топор, я взял с подоконника лист бумаги и шариковую ручку, подсел к столу и написал вот что:

«Директору заповедника „Полистовский“ от старшего группы общественных лесных инспекторов ___.
Объяснение.
Инспекторской группой в составе четырех человек (список группы прилагается), находящейся в ночь с субботы на воскресенье неподалеку от офиса дирекции заповедника, были обнаружены признаки сильного задымления. Дым шел из-под дверей соседней с офисом квартиры. Вскрыв дверь, мы обнаружили очаг самопроизвольного возгорания и приняли ряд мер для его устранения.
Локализовать пожар не удалось из-за отсутствия в нашем распоряжении адекватных противопожарных средств. В ходе тушения пожара инспектор Огурцов был поражен электрическим током (вода попала на оголенный участок электросети). Увидев, что в тушении пожара стали принимать активное участие другие люди (жильцы дома и т. д.), мы немедленно покинули место происшествия, так как нам было необходимо создать для инспектора Огурцова приемлемые условия и оказать ему посильную медицинскую помощь.
Число, подпись».

– Мы требуем, – процедил сквозь зубы один из инспекторов, как только прочитал составленный мной «документ», – чтобы вы свернули свою деятельность и убирались. В заповеднике вам больше делать нечего, с этого дня вам запрещается заходить даже в охранную зону. Это приказ директора, вы меня поняли?
Меня вдруг разобрала злость. Я неожиданно припомнил все обстоятельства нашей поездки: и «ГТС с запасом топлива», и «питание и форму», и дом с мухами. Вспомнил, как мы охраняли эти ебучие болота, как ссорились с местными, как сидели с помповым ружьем у слухового окошечка на чердаке. И так мне стало от всего этого досадно, что я вышел вперед и заявил:
– Нам ваш директор не указ! Мы подчиняемся только нашему куратору из Комитета, так что идите куда подальше со своими требованиями! Мужики от такой наглости только рты пооткрывали, и тогда я говорю:

– Могу написать вам бумагу, что вашу рекомендацию насчет прекращения нашей деятельности мы слышали. Идет?
– Ах ты… – взбеленился поначалу мой собеседник, но затем подумал немного и махнул рукой: –Хер с вами, пишите что хотите! На том и порешили.

На четвертый день подошли к концу запасы «Примы», так что мы были вынуждены перейти на самокрутки из махорки местного производства. Ее у нас было еще преизрядно: в привезенном Костяном из Ручьев пакете оставалось не менее половины. К сожалению, кончилось не только сигареты – в закромах осталось лишь двести граммов уксуса да полкило слежавшейся соли. По счастью, на поле возле нашего дома принялись резать коров, так что мы упросили местных мужиков слить несколько ведер крови в сорокалитровый бидон. Поставив бидон на печь, мы сварили кровь с солью, получив около двадцати килограммов рассыпчатой коричневатой субстанции, отдаленно напоминающей по вкусу говяжью печенку.
Теперь наш рацион выглядел так: сдобренный брусничными листьями кипяток и вареная кровь с уксусом (половина чайной ложки на брата, ответственный за выдачу – Максим Браво) на завтрак, морс из клюквы и обжаренная кровь с уксусом на обед, отвар из еловых лап и запеченная на сковороде кровь на ужин.
Зарядили проливные дожди, так что мы целыми днями только и делали, что курили махорку да играли в «козла». Летели дни, наполненные воем ветра и барабанными ударами дождя по крыше – треснувшая печь дымила, потолок потихонечку протекал.
Весь мир как будто сжался до размеров закопченной, оклеенной подмокшими обоями комнаты: грязная печь, груда тряпок в углу, провалившийся местами пол и бидон с кровью. Последняя вскоре приелась до такой степени, что даже уксус не помогал. Я не мог без содрогания смотреть себе в миску и во время еды закрывал глаза, но через пять дней вареная кровь начала тухнуть, и от этого способа стало мало толку.
Не знаю, пробовал ли кто-нибудь из вас тухлую кровь? Никакие слова не в силах описать это сложное, затрагивающее все системы восприятия чувство. Передать её мерзкий вид, напоминающий комья коричневой слизи, ее трупный запах и ни с чем не сравнимый гнилостный вкус. Уксус по сравнению с этим кажется небывалым нектаром, а аромат махорки возносит человека до самых небес.
Однажды утром Строри, получивший от стоящего у плиты Панаева свою миску, вцепился руками в волосы и принялся раскачиваться на стуле с выражением непереносимого страдания на лице. Так он провел с десяток секунд, а затем встал и решительно отодвинул миску подальше от себя.
– Что с тобой? – спросил у него я. – Что-то не так?
– Я… – начал Костян голосом ветерана, только что вернувшегося домой с долгой и опустошительной войны. – Я устал от крови!

Шел девятый день нашего пребывания в Сосново, а от Крейзи не было ни слуху, ни духу. Все чаще можно было услышать осторожные и как бы шутливые разговоры о том, как мы будем здесь зимовать, вот только смешно уже не было. Так что когда вареная кровь окончательно протухла, мы решили из Сосново бежать.
Для этого Строри пошел в дом к проживающей неподалеку еврейской семье и стал набиваться в работники – за малую плату и за кое-какие харчи.
– Кровлю можем перекрыть, – авторитетно заявил он, – или забор поправить. Ваш-то совсем прохудился! Много не возьмем: нам бы поесть, да денег на автобус до Локни. Спрошено – отвечено, только вот условия найма показались нам несколько тяжеловаты. За стоимость четырех автобусных билетов до Локни, ведро картошки, поллитру самогона и буханку хлеба хитрые евреи потребовали от нас вот что.
Нужно было отправиться в лес (то есть в охранную зону заповедника), срубить там около двухсот лесин (толщиной в самой тонкой части не менее чем в руку), ошкурить их и положить в штабель сушиться. Затем следовало выкопать по периметру участка тридцать восемь ям глубиной самое меньшее по полтора метра. В них надо было установить столбы (их тоже надо принести из лесу), низ которых предполагалось укрепить принесенными с другого конца деревни камнями. Затем мы должны были повыковыривать из кучи гнилых досок все гвозди, распрямить и с их помощью сделать вокруг еврейского участка настоящий часткол. Но Строри даже бровью не повел, когда выслушал эти условия.
– Все сделаем в лучшем виде, – заявил он. – Только еду и выпивку пожалуйте вперед, а то мы работать не сможем: не ели очень давно! Давайте харчи, и завтра с утра мы примемся за работу! Но наши наниматели не хотели ничего давать вперед, и тогда Строри говорит:
– Не хотите – как хотите. Придется нам к Мусе на работу проситься. Он хозяин видный, с ним голодным наверняка не останешься!
Угроза подействовала, и к обеду у нас в доме появились самогон, картошка и хлеб. Кроме того, нам достались две луковицы, три морковки и несколько соленых огурцов. Так что мы наелись как следует, выпили самогону и разомлели. Мы со Строри сидели на лавке, а Браво с Панаевым расположились на лежаках по разные стороны стола. Вскоре между ними вышла вот какая история.
– Эй, Тень! – крикнул Браво. – Хочешь огурцов?
– Хочу, – отозвался Панаев, которому из-за стола не видно было хитрое выражение лица Браво. – Давай!
Тогда Браво взял миску с нарезанными огурцами и запустил ее по дуге, целясь на голос. Миска взмыла вверх и через секунду приземлилась Панаеву на лицо, залив ему глаза крепким огуречным рассолом. И пока Тень промаргивался, Браво отправил в полет массивную металлическую кружку. Взлетев к потолку, кружка на какое-то время зависла в верхней точке своей траектории, а затем стремительно спикировала вниз. Бросок вышел, что надо: Максим умело подкрутил кружку, и она ребром сломала Панаеву нос.
Вечером того же дня мы договорились с водителем автобуса (который бывает тут всего раз в неделю), чтобы он совершенно бесплатно подкинул нас в Подберезье. Оттуда (как я тогда думал) останется всего тридцать километров до Новгорода, из которого до Питера можно доехать на электричке. Почему я в это верил – остается загадкой, но за небольшое время я сумел заразить своей уверенностью Панаева и Браво.
– От Подберезья до Новгорода ровно тридцать километров! – декламировал я. – Пройдем их за ночь и на утренней электричке двинем домой!