Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

interes2012

Истории 90-х годов. Многие задаются вопросом - а как было в 90-х? А вот так было

Истории 90-х годов

После сданного зачета решимость отметить данный факт распитием огненной воды у Димыча и Вади достигла невиданных высот. Димыч просто попёр, как танк по огородам, к знакомому пивному ларьку на Садовом кольце, не разбирая дороги и расталкивая прохожих. Вадя едва поспевал за ним. Добыв пива, они вернулись на последний этаж своего института, в самое малопосещаемое место – кабинет истории. Вылакав все и возжелав добавки, оба пошли к выходу из высшего учебного заведения. Пока Вадя стрелял сигареты, Димыч от скуки стучал по перилам о взятой из шкафа в кабинете исторической книжонкой, восторженно описывающей какой-то съезд КПСС. Вдруг из книжки вылетела одинокая страничка. Димыча это привело в экстаз и он стал рвать книгу и разбрасывать клочья бумаги, как Киса Воробьянинов бублики. Выходивший из института преподаватель строго сказал, глядя на творившееся безобразие:
- А кто убирать будет?
- Ты и будешь. – лаконично ответствовал Димыч и ушел, подхваченный Вадиком. Преподаватель не рискнуть вступать заведомо проигрышный бой с двумя отморозками.
На Маяковке уже поддатые друзья в забегаловке взяли вина, познакомились с прибившимися к ихнему столику хиппи и отполировали знакомство водкой. Хиппи пили на халяву, пользуясь добротой Димыча. Через некоторое время сознанием Димыча завладело его подсознание, и он рванул через дорогу к приключениям, не обращая внимания на машины. Его горящий взгляд был безумен. На другой стороне дороги Димыч принял милиционеров за очередных хиппи, а менты приняли его в дружеские объятья, и привели в вытрезвитель, выписали штраф и прогнали, так как он мог стоять на ногах и клятвенно обещал завязать на сегодня. Итак, выйдя на свободу, Димыч помчался к хиппи, как ошпаренная пуля. Комментарии радостно орущего Димыча про ментов-мусоров были слышны по всему переулку, и в подворотне его сгребла терпеливо сидящая в засаде новая группа ментов. Серо-синие товарищи были отборные, натуральные бройлеры-мутанты, знавшие о борьбе самбо не понаслышке. Менты тщательно изваляли Димыча по асфальту за длинный несдержанный язык, но поняв из его категоричных воплей, что он только что выпущенный из ментуры и спешит домой, милиционеры сжалились и не потащили его в отделение. Как потом вспоминал Димыч, схватка неожиданно приняла спортивно-благородный формат, он не отрывал погоны и не пытался выколоть глаза, а его не били дубинками.
В это время Вадя ходил с хиппами, которые имитировали латышский акцент и под разными предлогами клянчили деньги у прохожих. Когда наконец явился начавший свирепеть Димыч в своей новой куртке, грязной до неузнаваемости, хиппи сразу подло слиняли, не отдав денег бухому Ваде, и тот с обиды разругался с Димычем и поехал домой. Но по дороге у Вади включились собственные пьяные механизмы (тот в пьяном виде становился совершенно другой личностью, хамской и мелочно коварной) и он сорвался в самостоятельное плавание. Димыч же недолго путешествовал, пока его не замели снова, но он уговорил начальника вытрезвухи его отпустить и поехал домой. Натерпевшийся и почти протрезвевший к тому времени Димон отправился в путь с твердым намерением добраться до дома. Когда до подъезда ему оставалось сделать шагов двадцать, новая облава его запихнула в воронок и повезла в трезвяк. Димыч в тот день запросто мог выполнить милицейский план по пьяным в одиночку. Начальник вытрезвителя, в третий раз увидев Димыча, рассвирипел и приказал его немедленно вышвырнуть. Слегка растерявшиеся подчиненные тем не менее выполнили распоряжение. Буквально. Взяли Димыча за шкирдон и вышвырнули его на улицу.

БАНКА ПИВА и ФИЛОСОФИЯ

Действие происходит в начале 90-х годов, времена СССР. В перерыве между занятиями в институте Димыч и Вадик взяли трехлитровую банку пива в розлив и пошли на философию. Но времени перерыва не хватало для планомерного уничтожения пива, и Димыч прикрыл банку своим черным большим прямоугольным портфелем «мечта фотографа», так как они сидели за передней партой в крайнем ряду, ближайшему к окну, сразу справа от стола преподавателя. Димыч потихонечку отхлебывал, прячась за свой громоздкий чемодан. Вадик сидел по левую руку от Димыча, ближе к окну, и тоже прикладывался. Наблюдая такое дело, сзади них в спину начал алчно шептать одногруппник Макс: «Дай мне, ну дай мне!», и ему передавали банку пива под партой. Прошло не очень много времени после начала занятия, как многоопытный преподаватель, который на самом деле был вполне адекватным мужчиной, обратил внимание на такое странное поведение. Ещё бы, только слепой не заподозрил бы неладное, глядя на вдруг заблестевшие глаза и постепенно краснеющие на глазах морды трех студентов. Макс так вообще, возлегая на парте всей грудью, жадно сопел в спину Димыча, с трудом сохраняя самообладание. Тем временем у Димыча началось психомоторное возбуждение. Стоило преподавателю кого-нибудь спросить по предмету, как вставал безудержный Димыч и начинал высказывать свое мнение по этому вопросу. Преподаватель его прерывал, и тогда тот садился, сразу начиная с кем-то на соседнем ряду спорить на эту тему. Призывы замолкнуть ни к чему не приводили. Димыч на время замолкал, но стоило прозвучать еще одному вопросу, как все начиналось снова – Димыч вставал и излагал своё мнение, причем необычайно красноречиво и убедительно. Наверно пиво открыло запертую информационную дверь его подсознания, потому что на преподавателя сыпались цитаты и ссылки на источники, Димыч смело и по-своему трактовал философские истины. Надо сказать, что обстановка на таком своеобразном и скучном предмете, как философия, всегда была довольно свободной, но слегка депрессивной. Всех убивала унылая необходимость изучать мысли каких-то мутных словоблудов, умудрившихся придумать целый раздел науки для изучения завихрений своей фантазии. Активными особями были только пара–тройка маньяков, которые шли на диплом с отличием и которые были просто повернуты были на том, чтобы не допустить в зачётке ни одной оценки ниже «отлично». Поэтому преподаватель философски относился к жизни и не придирался к практически открытой передаче любовных и прочих записок, выполнению заданий, полученных на других предметах, беседам на задних партах, смешкам, шуткам и прочему. Но тут происходило из ряда вон выходящее. Вся группа с удовольствием наблюдала за происходящим. Некоторые хитроумные провокаторы специально выдавали в эфир каверзную фразу, наблюдая, как на нее тут же отреагирует Димыч. Поэтому преподавателю было совершенно дико видеть активное участие в познании философии от прогульщика, хулигана и дебошира. Что совершенно неприкрыто удивляло преподавателя, так это то, что ораторствовал Димыч без использования ненормативной лексики и слов-паразитов, и, не подглядывая в учебник, логично и увесисто аргументировал свои доводы. Выступая в тот день на митинге, Димыч мог бы запросто собрать толпу поклонников и стать депутатом.
Спокойный преподаватель, подозревая, что корень зла находится в квадратной черной сумке, загораживающей полпарты, невозмутимо сказал, чтобы убрали сумку под стол. Но так как за сумкой стояло пиво, которое было видно всей группе, Димыч данное замечание просто проигнорировал. Философ, редкого спокойствия человек, вызвал студентку отвечать по заданной на дом теме, но только девчонка начала отвечать, как встал опять встал Димыч и сказав: «Это не так на самом деле, все неправильно», начал самостоятельно отвечать на вопрос. Преподаватель его опять посадил, Димыч едва уселся, как стал спорить со студенткой-отличницей в соседнем ряду, сатанински смеясь время от времени. Преподу наконец надоела эта бурная деятельность, и он решительно начал приподниматься со стула, нацеливаясь своим орлиным взором на чемодан. Произошла буквально четвертьсекундная заминка, и более находчивый Вадик натренированным движением мгновенно спрятал банку под столом, не допустив ни одного булька, а Димыч после этого нехотя убрал свой чемодан. Непродолжительное время занятие шло нормально, и казалось, вошло в свою обычную колею, но изобретательный Димыч уронил ручку на пол и полез под стол. Вслед за ним уронил тетрадку и Вадик. Потом на пол посыпался шквал всех предметов, им принадлежащих, а под столом друзья периодически отхлебывали из банки, иногда шумно хлюпая. Потом предметы стали сыпаться со стола Макса тоже, которому банку передавали под столом.
Димыч тем временем продолжил так некстати прерванное занятие и опять начал вступать в дискуссии со всеми подряд. Преподаватель махнул на него рукой, видя, что тот сегодня безобиден и даже подогревает интерес к предмету. Вадик же, распираемый гигантским количеством различных идей, впервые в жизни молчал с начала занятия, напряженно морща лоб в мучительной попытке оформить мысль. Такая интенсивная работа мозга вызвала отказ тормозных систем, и всего за три минуты до конца занятия он без спроса встал и выразил все накипевшее за два часа у него на душе. Его просто прорвало водопадом. Вадя закатил потрясающую речугу, мало кем понятую и местами трогающую публику за душу. Его слушали все, не перебивая. Самые пламенные речи ведущих политических лидеров казались жалким кваканьем по сравнению с полной неуёмной энергии речью обычно немногословного и слегка косноязычного Вадика. Философ, сидевший во время выступления Вади как громом к стулу прибитый, так и не понявший, как именно относилась речь к темам занятия, не сумел ничего возразить такому бурному напору, и, с трудом вынырнув из кратковременного ступора, на всякий случай поставил тому трояк (что было весьма неплохо, учитывая глубину знаний Вадика).
После окончания занятия Димыч и Вадик опять пошли за пивом, причем по пути Димыч прошел по припаркованному у обочины жигуленку, взобравшись на капот, оставив следы на крыше и сойдя на асфальт по бамперу, а потом в переулке расшатал водосточную трубу так, что кусок в пять метров длиной оторвался и рухнул на дорогу с дребезжащим лязгом.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Вова, В. и друг Вовы пригласили на Вовин день рожденья двух баб. Все дружно нажрались водки. В. заплевал все шторы вишневыми косточками. Очумевший от выпитого друг Вовы ходил по комнатам и открывал все двери кулаком, а в минуты просветления восклицал: «Как рука болит».
Вова и В. разделись и плясали голые на столе, включив на видеомагнитофоне мультики. Вова недвусмысленно затащил одну из баб в комнату, и только собрался трахнуть ее, как дверь распахнулась и к ним ввалился В. Вова его вежливо выпроводил, но В. вернулся за Вовой опять, а потом еще. Кипевший уже от злости Вова произнес: «Теперь время, чтобы пнуть некоторого осла», после чего выпроводил В. пинками, а в следующий раз вышвырнул за шкирку. Когда через минуту упорный В. пришел опять и спросил у Вовы - «Ты более трезвый чем я или просто менее пьяный?», Вова не выдержал и ударил надоедливого друга в глаз. В. упал и заснул, а потом неделю ходил в больших солнцезащитных очках. Вова упился так, что три дня не курил.

ВРЕД ОБЕЩАНИЙ

Нажравшись бухла, Д. и В. стали стрелять деньги у прохожих, чтобы догнаться. Один опрометчивый мужик в кепке сказал, что денег нет, но зато есть у него дома пузырь водки. Все поехали к мужику домой, и в метро на «Баррикадной» мерзавец-мужик начал подло сдавать Д. и В. метрошному менту. Оба быстро убежали, но в Д. взыграл дух мщения, и они стали следить за падлой-мужиком. Кепарик был тоже слегка поддатый, и не замечал слежки. На «Курской» Д. подошел к нехорошему мужику сзади, положил руку на плечо и спросил:
- Ну что, сучарос?
Обернувшийся мужик мгновенно получил от Д. удар ботинком между ног, кулаком по морде и они с В. сразу убежали с торжествующими воплями. Тетка-дежурная возмущенно сделала им замечание, когда оба проносились мимо, и тогда Д. снял с нее красную шапочку и бросил на рельсы.
Когда Д. в боевом настроении ехал потом домой на автобусе, на него всю дорогу нагло пялился сидевший почти напротив мелкий пацан, сопровождаемый бабкой. Д. такое наглое разглядывание постепенно приводило в ярость, и он грозно показал мелкому мерзавцу кулак. Тот, ухмыляясь и думая, что бабка защитит в случае чего, показал кулак тоже. Д. чуть не задохнулся от бешенства. Он копил слюну несколько остановок, делая вид, что не обращает на невоспитанного пацана внимания. Подъехав к своей остановке, он встал, харкнул в мгновенно переставшего ухмыляться ублюдка и вышел из автобуса.

СЮРПРИЗЫ ЖИЗНИ

В перерыве между занятиями Макс и В. пошли в подвал покурить. Проказник Д. погасил свет в подвале и на переходе между этажами, а сам встал за дверью в коридор, ведущей в комнату для занятий. Покурив, Макс и В. пошли обратно, но, увидев спускающегося сверху ужаснейшего и наводящего ужас на студентов преподавателя по кличке «Ага», тормознули и вежливо пропустили его вперед.
Препод, он же заведующий учебной частью, безмятежно открыл дверь, ничего не подозревая, как вдруг на него вылетел Д. с леденящим криком «У-у-у», растопырив руки и пальцы, напоминая своим видом дружелюбное приведение Каспера. На лице преподавателя не дрогнул ни один мускул, а сзади подло ухмылялись В. и Макс. Жуткий препод высокомерно посмотрел на Д. сверху вниз и пошел дальше. По иронии судьбы именно он вёл бесшабашную группу, в которую входили Д., В. и Макс, и поняв после этого случая, что завинчивать гайки и что требовать знаний с этих олухов бесполезно, он махнул на группу рукой и иногда даже неплохо относился к троице обормотов. По крайней мере, они не подсунули ему под Новый год бутылку шампанского, из которой шприцом вино было выкачано, а вместо него залита вода, как сделал другой мстительный студент.

ПРАЗДНИК

Д. и В. накачались пива на Третьяковке, отлакировали заранее заначенной водкой и стали отмечать 1 мая. Внезапно решивший выразить протест против всего В. топтал клумбы, а Д. снял флаг с угла дома и бегал с ним, размахивая полотнищем. Флаг случайно улетел в Москву-реку, вырвавшись из пьяных некрепких рук Д. Потом оба нахрапом проникли в ресторан-пароход «Бургас», и хотя денег у них не было, они взяли на последние деньги дешевую жратву. Высматривая столики со жратвой, откуда уходили посетители, они бросались туда и дожирали оставшиеся куски, запивая недопитым бухлом в бокалах.
Д. был бывший гимнаст, и вспомнив о том, что он был когда-то кандидатом в мастера спорта, вышел на середину зала и начал делать сальто под оркестр, а не растерявшийся В., плодотворно используя момент, под шумок упер треть торта с едва начатым пузырем шампанского, пользуясь отлучкой хозяев столика. После этого они сразу покинули ресторан.

ДЕНЬ ЗНАНИЙ

Первое занятие 1 сентября было на кафедре у метро «Каширская». Д., В., Макс и Славик пошли отмечать этот светлый праздник. Компания, взяв шашлык и водку, размеренно начала нажираться. Славик опрокинул в себя гигантскую для него дозу – стакан водки. И пропал. Троица не прерывала основное занятие, но периодически каждый в одиночку ходил искать пропавшего друга, но безуспешно. И тут отъехал «Камаз», разгрузивший арбузы, и перед компанией предстал Славик, лежавший на арбузах с задравшейся майкой и распугивая мух своим голым пузом.
Макс стал приводить вырубившегося компаньона в чувство деликатными шлепками по щекам, но тут на помощь пришел В. и начал будить Славика такими тяжеловесными пощечинами, что Макс испугался за жизнь товарища.
Как всегда не вовремя, приехал трехколесный мотоцикл с ментами, но Д., иногда бывавший очень убедительным, объяснил, что у студентов праздник и милиционеры на своей тарахтящей догонялке уехали. А Д. и В. взяли Славика под руки и потащили в метро. Макс прошел по проездному, а троица, опустив один пятак, прорвалась в едином порыве через турникет и рухнула на землю. Макс стал смеяться, но не удержался на ступеньках и сам упал. Славика посадили в вагон, причем совестливый Д. написал записку, в которой говорилось, что Славик пьян и его надо высадить на м. Октябрьское поле, с указанием адреса Славика. Записка была торжественно пришпилена на грудь, и Славик добрался до дома, но без наручных часов, которые снял какой-то доброхот. А Д., идя по дороге к себе домой, с апломбом расколошматил непочатую бутылку водки об столб, изумив прохожих своим неадекватным поступком.

СУМБУРНЫЙ ДЕНЬ

Однажды Д. заблудился, когда ехал впервые на новую кафедру и вышел не там. У него было только два пятака на метро, и один он уже израсходовал. Не тратя пятак на обратный путь, Д. вошел в метро опять и хотел объяснить дежурной, что его надо пропустить, как увидел своим орлиным взором, что один турникет заклинило на пропускном режиме и он не переключается. Д. сделал вид, что опускает пятак и прошел.
В перерыве между занятиями по физике, где группа делала лабораторную работу по преломлению лазерных лучей, Д. схватил один из лазеров и стал играть с В. в звездные войны. В., спасаясь от разыгравшегося Д., выбежал в коридор. Д. хотел продолжить сражение там, но не хватило провода, и тут в дверном проеме показался препод. Д. уставился на него, не выпуская лазера из рук. На груди у препода светилось красное пятно от лазерного луча.
- Отчислен! – сурово произнес препод одно лишь слово, но потом оттаял и поставил Д. перед дилеммой – или он сдает компьютерный зачет после занятий, или физик приведет угрозу в исполнение. Д. пошел сдавать зачет. На его счастье, физика позвали его товарищи пить чай из водки, причем краем уха Д. слышал возмущенные высказывания в адрес молодого кретина-лаборанта, который поставил замаскированную водку в чайнике на плиту и кипятил, пока весь спирт не выветрился. Пользуясь таким подарком судьбы, немного понимавший в компьютерах благодаря школьным урокам информатики Д. прогнал зачетную программу и получил неуд. Но он остановил вывод оценки на принтер, и начал экспериментировать с ответами, подбирая правильные. К приходу препода Д. наполовину вопросов уже ответил правильно, а с остальными справился без труда. Справедливый препод поставил ему «хорошо».

ГАРИК и ЛЕНИН

Когда толпа студентов на автобусах вернулась с уборки урожая картошки, всех привезли к главному зданию института. Все студенты разъехались, а Гарик ждал знакомого с тачкой, чтобы тот помог доставить домой честно привезенный из колхоза мешок с картошкой. Тот не ехал, и тогда Гарик нажрался дешевым винищем вдрызг, зашел в холл института и от нечего делать стал демонстрировать бюсту Ленина, стоявшем на постаменте, приемы каратэ. Возмущенный Ленин, не выдержавший такого обращения, обиженно рухнул на пол и разбился. Гарик убежал с мешком, и никто бы ничего не узнал, если бы его не заложили. Две стукачки-вечерницы, видевшие избиение скульптуры с последующим ее падением из коридора, тут же помчались в деканат и сдали беднягу Гарика как стеклотару, заложив с потрохами.
Заместитель ректора на собрании сказал, что или он положит партбилет на стол, или этого хулигана выгонят. Гарика отчислили, но он год прокантовался на какой-то кафедре и потом восстановился. Но пить не перестал.

БАНДИТСКОЕ НАПАДЕНИЕ

Д. с женой купили ковер и несли его домой. В подъезде на них напал агрессивный узбек с дубинкой и явным намерением отнять ковер. Д. принял бой и мужественно отбивался от бешеного узбека ковром, пока не устал, а потом бросил ковер и вцепился в лицо узбекской национальности. Они вместе боролись и упали на пол, а верная жена в это время позвонила соседям, которые и вызвали милицию. Д. с узбеком яростно катались по полу, и Д. крикнул жене: «Бей его». Та стала методично колошматить узбекское отродье по спине, а потом вцепилась тому в волосы. Узбек в ответ вцепился в волосы Д., и даже вырвал клок. Тогда Д. скомандовал жене отпустить волосы узбека. Узбек отпустил волосы Д. Д. держал бандюгу до приезда милиции. Злодея-узбека посадили на 5 лет.

ЛЮБОВЬ

Высокий, статный, с уверенными жестами и надменными манерами длинноволосый Д. производил впечатление решительной натуры с богатым жизненными опытом, от которой сквозило невероятным самоуважением, но в сущности он был легкоранимым, крайне неуравновешенным, обидчивым и мнительным меланхоликом истерико-холерического типа с болезненным самолюбием.
После залития в себя водки с шампанским Д. решил поехать к знакомой бабе, которая хотя и была замужем, но все равно любила Д., причем давно и без взаимности. Оставив В. у метро, и отдав тому свои пакет с книгой, которую долго искал и купил за немалые для его бюджета деньги, Д. позвонил с таксофона любящей женщине. Та пришла с цветами, но уже пьяный Д., у которого поменялись все желания, вырвал у нее букет и подарил его В. Баба обиделась и пошла обратно, видя невменяемого Д. Тот решил извинится, но догнав ее, сказал бабе, что у нее лифчик «Мечта Чикатилы», и обогнав её по пути домой, сообщил мужу бабы, что он давно любит его жену, после чего прошел мимо заплаканной бабы к В. Но у В. включились собственные пьяные механизмы, и он сорвался на ВДНХ. Там по пьяни В. пристал к группе мужиков, назвав их по своему обыкновению «петухами» и даже успел ударить одного, получив в ответ от другого нокаут. Некоторое время В. валялся без сознания.
Очнувшись, В. обнаружил отсутствие французской кожаной сумки, в которую был вложен пакет Д., ключей, ботинок и денег. Стрельнув двушку у сжалившейся над побитым видом В. продавщицы цветов, он позвонил жене и уговорил ее приехать и забрать В. Пока жена везла ботинки, В. смирно сидел скамейке, пугая прохожих своим видом.
interes2012

Истории 90-х годов. Как это было

Многие задаются вопросом - а как было в 90-х? А вото так было. Из Цоя слушали только "группу крови" и "мы ждем перемен", в осноном слушали ДДТ и Черный обелиск. Пили из общих стаканов газировку и ни у кого не было герпеса.

Реальные жизненные истории, действительно происшедшие в разное время и в разных местах в 90-х годах
Действующие персонажи - Д. и В.

ПОСТОРОННЯЯ ИСТОРИЯ

Как-то Д. хлопнул стакан водки, взял В. и поехал с ним на Октябрьское поле развлекаться. В автобусе развеселившийся Д. пел Гимн и «Интернационал», орал из окна на прохожих «Сволочи!», непристойно приставал к бабам. В трех-этажных домишках, стоявших рядом с метро, они уперли 2 граненых стакана, свинтили 3 лампочки и пошли крушить почтовые ящики в соседнюю высотку.
Д. приподнял и оторвал от стены и без того еле державшийся блок почтовых ящиков и пытался найти в них что-нибудь почитать, а В. нашел в каком-то подъездном тайнике заначенную кем-то полпачки сигарет «Winston».
В подъезд зашел мужик. Д. подумал, что это В. и спросил у мужика: «Что, шухер?», а мужик молча на негнущихся ногах прошествовал к лифту. Д. поставил ящики на место и закурив по найденной сигарете, они пошли гулять дальше, причем Д. мучился всю дорогу вопросом, почему не болит голова у дятла.
На автобусной остановке они увидели пьяного пролетария, который пытался тормозить машины, едущие по улице Бирюзова, а те его объезжали. Наконец вставший поперек дороги пьянчуга остановил тачку с особями кавказской национальности, ухватившись за зеркало. Из тачки повыскакивали, как чертики из шкатулки с секретом, три маленького роста кавказоида и стали резво отпихивать алкаша, что-то лопоча. Алкаш, разглядев, что их трое, позвал своих дружбанов, писавших на светофор. Корефаны дружно налетели на автомобилистов, и тогда один разгорячившийся кавказоид вынул из машины деревянную палку, разбежался и толчком ноги опрокинул одного друга алкаша, ударил палкой по ноге главному алкашу и еще отвесил ему пинка.
Алкаш оказался крепышом и отобрал палку. Абреки быстро позапрыгивали в свой автомобиль, но могучий алкоголик вцепился в дверцу. Малютка-кавказоид разбежался и ударил ногой по пузу алкаша, но увидев, что тот даже внимания на него не обратил, вскочил в тачку, которая тут же рванула с места. Алкаш-победитель стал опять тормозить машины, уже с палкой. Один из автомобилей отъехал обратно. Это так понравилось окончательно распоясавшемуся алкашу, что он стал орать «Назад!» и даже расщепил трофейную палку о жигуль, промчавшийся мимо. Водила жигуля, остановившись на пару секунд, метнул в алкаша зонтик и уехал. Образовался затор машин в 10, когда приехали менты. Посмотрев на творящееся безобразие, менты в бронежилетах накинулись на дебошира, побили его резиновыми дубинками, запихали в сине-зеленый «Москвич» и уехали, подобрав зонтик.

ПЬЯНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Однажды после занятий Д. и В. взяли вина на 11-й Парковой улице, дошли до кондиции и сели в трамвай, где Д. стал курить, стряхивая пепел в компостер. Один приблизившийся к пенсии сухощавый пердун сделал Д. замечание, но Д. послал его за горизонт, как всегда элегантно. Старый пенс (в смысле пенсионер почтенного возраста) затеял потасовку, взывая общественность его поддержать.
Очнувшийся от ступора своих мечтаний В. внезапно залепил наглому пенсу в ухо и злобно дал пинка, но тут инициативу перехватил Д., который стал колошматить по старческой башке маразматика зонтиком, причем так, что ручка отлетела от зонтика. Тогда злобный старикан схватился за поручни и стал пинать Д. двумя ногами, раскачиваясь, как обезьяна на ветке. Водила остановил трамвай, достал монтировку и сказал, что дальше не поедет, пока Д. и В. не выйдут. Первым вышел В., но только начал выходить Д., как вдруг встал пакостливого вида мужик в очках, тихо сидевший во время бурного столкновения, ухватился за поручни и лягнул не ожидавшего такой подлости Д. в спину.
Д. вылетел из трамвая, как пробка из бутылки с шампанским, и стал вызывать обоих негодяев на бой. Трамвай увез подлецов от расправы.
По дороге к метро В. чрезвычайно вежливо приставал ко всем лицам женского пола, высокопарно изъясняясь в своих дружеских чувствах к ним, перемешивая лирические отступления с матерными выражениями. Ввалившись в метро, оба дружно облевали надпись «Не прислоняться», причем В. дополнительно заблевал рукав куртки Д., которая была на нём.
Д. уселся на освободившееся сидение и ждал, когда задумавшийся о чем-то В. сядет рядом, но тут некая старухина задница вознамерилась примоститься на зарезервированное место и Д. тут же плюнул на сидение, а когда бабка уселась, приветливо ей улыбнулся.
Выйдя из вагона на своей станции, Д. захотел харкнуть и харкнул, повернув голову вбок. Он попал прямо в грудь плюгавенького мужичка, некстати подошедшего к Д. На груди плевок смотрелся как медаль. Мужичок с вытянувшимся лицом зашел в метропоезд и молча уехал. По дороге к выходу из метро Д. споткнулся и разбил в своей сумке кетчуп, который залил ему зачетку и конспекты. Потом оба пошли к другу Д., у которого долго пили водку, так что В. успел основательно заблевать весь унитаз, а Д. подрался с другом. Обидчивый Д. несколько раз выбегал из квартиры в расстроенных чувствах, бегал по окрестностям и потом возвращался. После очередного возврата Д., ни слова не говоря, дал другу по харе и друг выгнал их обоих. Д. впал в истероидно-меланхолическое состояние, вспомнил какие-то известные только ему одному обиды и убежал от В.
В метро Д. отключился и его загребли менты на конечной остановке. У Д. был атлас анатомии человека, и менты, наткнувшись на него при обыске, стали изучать строение женских половых органов, хохоча при этом. Придя в хорошее настроение, они отпустили Д., бубнящего, что он студент. Приехав домой, Д. схватился за вешалку с намерением удержаться, рухнул на пол вместе с ней и жена за ноги затащила его в дом.

ПЬЯНКА В КРЫЛАТСКОМ

В один прекрасный зимний день, плавно переходящий в вечер Д. и В. поехали в Крылатское, распивая портвейн в автобусе. По дороге они радостно шумели, и ничего им не портило настроение, пока сидящий впереди них мужик сделал им замечание, думая, что он самый крутой и только он может всем делать замечания. В ответ на колени мужику отлетела очередная пробка, уже от вина «Терек». Мужик заткнулся, зато к Д. пристал пьяный мент-гувэдэшник в штатском, махая замусоленной ксивой, которую с большой натяжкой можно было бы назвать служебным удостоверением. Д. обозвал его кондуктором, натянул ему шапку на нос и отшвырнул от себя. Выйдя в Крылатском из автобуса Д. крикнул чмошнику менту, что тот как подлецом был, так негодяем и остался. Борец с преступностью побоялся выйти под недвусмысленно сжатые кулаки Д., которыми тот зловеще описывал вращательные движения.
Возбудившийся В. раскатил с горки местного пацана на санках, который совсем не хотел съезжать вниз, и сам на ногах лихо съехал с горы. Д. одолжил у другого пацана пластиковый снегокат, оседлал его и поехал вниз с горы. В это время В. нашел неподалеку ведро с заледеневшим песком, и не нашел ничего лучше, как поставить его на пути у Д. Налакавшийся винища Д. не сумел отвернуть, да и не очень пытался. Снегокат вместе с хохочущим Д. врезался в ведро, а дальше его путь разделился – сам Д. на сиденье с лыжами поехал влево, а руль с передней лыжей отлетел вправо. Плачущий пацан горестно зарыдал и пошел домой, волоча за собой обе половины снегоката.
Д. пошел погреться в подъезд, но скоро В. его повел гулять к какому-нибудь магазину в поисках приключений, так как в подъезде отогревшийся Д. начал буянить и производить действия вандального характера. По дороге к универсаму Д. с воплем «Гитлер капут» с размаха хлопнул по заднице тетку с сумками и поздравил ее с 23 февраля. Та стала всячески охаивать Д., но получив от него в подарок куском замерзшего сугроба по спине, резво побежала домой. Д. и В. зашли греться в универсам. Именно тогда прозвучала фраза «после водки коньяк как вино, после коньяка водка как вода».
В универсаме В. захотел кушать и Д. упер для него булочку. Сожрав булку, они решили взять еще бухла, но тут В. куда-то исчез. Д. без очереди (которая протянулась метров на 15) и без сдачи купил пузырь «Славянского», встал посреди универсама, в котором имелась охрана, но её нигде не было видно, и начал пить винище из горла, ни на кого не обращая внимания. На него смотрели с немым ужасом. Тут его подхватил решительный В., который потащил Д. к ларькам. У комков (коммерческих ларьков) они встретили капризного пьяного мужика с кучей денег и почти пустой бутылкой водки, который жеманно попросил найти ему стакан. Сам он пройти три метра до окна киоска и купить стакан не хотел. Д. купил ему пластиковый стакан на его же деньги, но их немного не хватило (мужик дал 400 рублей, а стакан стоил 500). Мужик предложил выпить на троих. Д. сказал, что у мужика водка на донышке уже, и гордо отказался. Тот поломавшись, предложил купить бутылку водки для Д. просто так. Мужик дал денег, Д. взял бутылку «Распутина». Мужик задолбал своими переменами настроения, и они ушли от него. В автобусе они откупорили бутылку и начали весело ее хлестать. Приехав в родной подъезд, Д. бутылкой сшиб бутылкой звонок на первом этаже и на этом успокоился.

ОТДЫХ

Однажды В., Макс, Д. и тупоголовый Зиновий распили шесть литров пива в сквере на Щукинской и пошли к Д. пить водку. Успев раздербанить один пузырь, все были изгнаны строгой женой Д. Уходя из квартиры Д., В. издевательски попрощался с женой Д., сказав ей: «Отличный кофе этот ваш чай». Стояло лето, и все захотели на пляж.
Подцепив по дороге трех девчонок, которых охмурил неожиданно для себя В., тусовка отправилась на Строгинский пляж, где расположились посреди вагончиков, принадлежащих лодочной станции. Все продолжили пить водку и играть в порнографические карты, захваченные из дома Д. Потом девчонки исчезли, но этого никто не заметил, а Д. позвал компанию купаться, хотя был конец мая, и вода была не очень-то теплая, он разделся зашел недалеко в воду и только подумал вслух, что пожалуй не стоит купаться, как придурок Зиновий толкнул Д. в воду. Отогревшись на берегу, Д. окосел окончательно.
Все разделись догола, кроме застенчивого Зиновия. Его пытались раздеть принудительно, но он не согласился, а так как он был самый большой и высокий из компании, от него отстали. Макс орал нудистам на другом берегу, чтобы те плыли к ним. Расшалившийся Д. толкнул голого В. в крапиву, а за это тот дал ему кулаком в нос, после чего Д. опять запихнул В. в заросли крапивы.
Вороватым Максом завладели захватнические инстинкты, он подкрался к вещам спокойно ловившего до этого рыбу мужика и упёр сумку, сразу побежав прятаться. Рыбак заметил это безобразие и помчался на поиски Макса, захватив свою телескопическую удочку. Возмущенный наглым разбоем, мужик пристал к Д. с вопросом, не видел ли он парня с сумкой, и тут из-за вагончика показалась физиономия остолопа Макса. Не разобравшийся в ситуации Д. указал на Макса.
Хотя рыбак был ниже Макса на голову, но им двигало стремление восстановить справедливость. Подскочив к Максу, мужик хрястнул того сложенной удочкой по носу. Макс упал, свернулся калачиком и захлюпал кровью. Спас Макса от дальнейшей расправы Д., оттащив окрыленного своим первым успехом рыбака, который принялся злобно пинать лежащего на земле Макса. Рыбацкий мужик хотел кинуться и на Д., но тот отговорил мужика от столь опрометчивого поступка. На шум сбежались В. и Зиновий. Макс стал оправдываться, типа он пошутил. Все разбрелись по кустам искать вещи рыбака, которые Макс попрятал в разные места. Скоро рыбак нашел свои шмотки и скандал затих сам собой.
На следующий день Макс ныл, что друзья не могли его защитить и в отместку зажал порнокарты Д., но Д. не обиделся, так как его жена плохо к таким картам относилась и грозилась их выкинуть.

ПИВНОЕ ПРИСШЕСТВИЕ

Д., В. и Макс пошли пить пиво в ларек на Садово-Самотечной. Только они взяли в трехлитровую банку пива, как вдруг на местность обрушилась ментовская облава. Алкашей со стажем как ветром сдуло. Забрав добычу, милиционеры уехали, а к троице присоединился некий постоянно кашляющий доходяга-туберкулезник, и совместными усилиями пиво было уничтожено. Тубик (в смысле туберкулезник со стажем) начал наезжать на компанию, якобы он тут завсегдатай и все такое, но был послан далеко, после чего откололся.
В. Наехал на местных постоянных обитателей, назвав их по своему обыкновению «петухами», и если бы не оказавшийся рядом его корефан Гена, тоже постоянный клиент пивного ларька, зарвавшегося В. порвали бы на мелкие кусочки. Уже вчетвером они снова взяли пива, как тут к Гене подошли два амбаловидных мужика, которые, видимо, произошли не от обезьян, а от помеси бегемотов с носорогами, и устроили разбор каких-то старых полетов. Один из амбалов, вспомнив старые Генины дела, врезал не ожидавшему такого поворота событий Гене локтем так, что тот перелетел через поваленное дерево, на котором пил пиво. Другой шкафообразный амбал добавил Гене ногой. Рожа Гены была в крови, и он пошел зализывать раны.
В очередной раз примчалась толпа усердно выполняющих план ментов и стала запихивать не успевших убежать алкашей в воронок. Макс тут же потерялся. Замели под горячую руку и Д., который плохо соображал к тому времени и позволил посадить себя в желто-синюю таратайку. Но уже внутри у Д. отомкнуло и он стал брыкаться, а потом уселся на пол УАЗика и стал отпихивать пытающихся забить его внутрь ментов длинными ногами, мешая им захлопнуть дверцу. Его утихомирили синегнойной палочкой (резиновой дубинкой), врезав несколько раз по плечам и рукам, и увезли.
Еще один ретивый служака схватил В., но тот иногда проявлял редкую прыть в экстремальных ситуациях и сумел выкрутиться. Произошла небольшая пауза, во время которой оба смотрели друг на друга, тяжело дыша, а потом В. рванул с двумя нагруженными сумками, собственной и Д., вверх по пригорку в парк. Он бежал, как гепард на стероидах, а в метре от него бежал упорный мент, примериваясь дубинкой к спине В. Если ментом двигало стремление к победе, то В. спасал свою шкуру и бежал к институту, зная что там на людях его бить не будут.
Вбежав во двор института, В., чувствуя поддержку студенческой братии, вскочил на крыльцо и кричал оттуда оскорбительные лозунги, показывая фак по локоть раздосадованному менту, который ушел без добычи.
Д. штрафанули на сумму, равную его месячной стипендии, и он занимал деньги потом у сокурсников. Жена ему сказала, что еще один подобный инцидент, и она его бросит. Трусливый Макс отсиделся за ларьком, и потом выпячивал из себя крутого, рассказывая небылицы о том, как он своим представительским видом отпугнул от себя облаву.

КУЛЬТПОХОД

Задуплив по пять кружек пива каждый, Д., В. и Макс решили окультуриться и пошли в кино на «Зверя». Посмотрев сеанс под жизнерадостные вопли Д. «Бис», «Браво», «Хочу секса» они пошли в буфет, где налакались портвейна, а потом совершили повторный заход и пошли снова на тот же фильм, не выходя из кинотеатра. Усевшись во втором ряду, Д. опять орал «Хочу секса», положив ноги на спинку кресла, на котором сидел мужик. Пришедший в кинотеатр расслабиться и получить удовольствие мужик набрался храбрости и высказал робкую просьбу убрать ноги с его кресла, которую Д. прокомментировал следующим образом:
- А не до фига вопросов, а?
Дальнейшая попытка бунта со стороны мужика была безжалостно подавлена решительным Д., который пригрозил, что выколет мужику глаза, если тот ещё раз вздумает поднять шум.
После кино веселая троица выжрала пузырь водки и все поехали к дяде В. В метро фантазер Д. глумился над Максом, игриво хватая того за ляжки и приставая к нему, как к женщине, похотливо улыбаясь. С придумщиком Д. всегда было интересно. В. стало стыдно при виде непотребных действий глупо хихикающего Д., и он ушел в другой конец вагона. В конце концов стало стыдно и Максу, и он присоединился к В.
Перед посещением дяди все зашли пожрать в пельменную, где В. блеванул. Д. назвал случившееся извержение «Бахчисарайским фонтаном». У дяди они выпили пузырь «Сахры Мадеры», после чего Д. проявил редкостный эгоизм, в одиночку сожрав все пельмени дяди. Жадного дядю и так с великим трудом растащили на жратву, а хамский Д. в ответ на попытку взять сковороду с картошкой сказал, что дядя этой сковородой сейчас по башке и получит. Впервые в жизни В. был трезвее всех.
В. и Макс ушли, а дядя с горя достал бутылку водки и порнографический журнал и они вдвоем с Д. стали рассматривать голых баб и бухать. В комнате у дяди был бардак, валялись подобранные дядей на улице доски и просто разное барахло. У Д. появилась идея скоммуниздить что-нибудь у дяди, и заманив того в ванную, он запер дверь. Буквально через секунду с оглушительным ревом вылетел на свободу из ванной могучий дядя вместе с напрочь вышибленной дверью. С воплем «Ворюга» дядя кинулся на Д., но тот умудрился завалить мощного дядю на диван и стал душить его доской, но потом бросил это занятие и ушел, великодушно подарив хрипящему дяде жизнь.
Через пять минут после ухода Д. нагрянула вызванная соседями милиция, но нашла только вдребезги бухого дядю.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 41

На дворе стоял вечер субботы, так что жители Цевла вовсю готовились к очередной дискотеке. Вспоминая Сосновский сельский клуб – грязный дощатый пол, хрипящий двухкассетный магнитофон, ряды потертых парт да старенькую елочную гирлянду – мы не ждали от Цевлинской дискотеки чего-то особенного. И очень зря.
Примерно в полдевятого я, Строри, Браво и Тень подошли к невзрачному кирпичному зданию. Одеты мы были в то же, во что и раньше – переодеваться нам было особенно не во что. Я был в шинели и порвавшихся на коленях штанах от «афганки», Строри щеголял в кителе от той же «афганки» (она перешла ему от нашего наставника из «Эфы» Лексеича, который когда-то служил в этой «афганке» на югах, в окрестностях г. Заравшан) и широких замшевых шароварах. На Браво были джинсы и ватник, а Тень расхаживал в серых портках ХБ и форменном камуфляжном бушлате. Вернее будет сказать, в бесформенном: за месяц без малого наши костюмы превратилась в набор живописных лохмотьев.
На ногах у всех были лихо подвернутые резиновые сапоги, на поясах болтались ножи, в зубах зажата дымящаяся «Прима». От беспробудного пьянства лица товарищей осунулись, глаза запали, а во взглядах появился подозрительный блеск. Взявшись за металлическую ручку, Строри потянул тяжелые двери на себя, заявив при этом:
– Пошли, посмотрим на местных гопников!
Двери отворились – и мне в лицо ударил яркий свет, заставляющий глаза болезненно щуриться. Следом за ним пришла музыка: пронзительные ноты рвали пространство на части, мощности установленных здесь динамиков хватило бы на вдвое большее помещение. Пара стробоскопов напротив дверей осыпала пространством серей ослепительных вспышек, из подвешенного к потолку зеркального шара по комнате разбегались мерцающие цветные лучи. Весь зал был наполнен танцующими людьми. Темные брюки изящно гармонировали с белоснежными рубахами, кожаные туфли выбивали по каменному полу легкую, звенящую дробь. Девушки щеголяли в ярких открытых платьях, в топиках и прозрачных коротеньких юбках. В помещении явственно ощущался дух праздника – аромат хороших сигарет, мешающийся с тонкими запахами парфюма.
Жители Цевла словно преобразились: куда-то подевалась щетина и кирзовые сапоги, исчезли ватники и уродливые промасленные комбинезоны. Ошарашенные этой переменой, мы смотрели на них во все глаза, а собравшиеся, в свою очередь, точно также смотрели на нас. Неожиданно музыка смолкла. Мы заметили, что стоим в кругу настороженных лиц, выражающих, мягко говоря, некоторое недопонимание. Девчонки смотрели на нас, как на странных животных, а кое-кому из парней все это уже начало надоедать:
– Откуда такие будете? – послышался голос из толпы, причем слово «такие» говоривший весьма явственно подчеркнул. – А?
– С Питеру, – ответил Тень, и в толпе тут же послышались обидные смешки.
– Здесь че надо? – беседа явно переходили в агрессивное русло, но тут из угла зала, где стояли в ряд несколько круглых столов, послышался голос Старого:
– Остынь, Птица. Это из Ручьев парни, я тебе про них говорил. Друзья наши.
– А че они… – спросил кто-то, но тут в разговор вмешался сидящий за соседним столиком Карцев:
– Я тебя, блядь, Тимоша, конкретно не понял! Ты не слышал разве: это наши друзья!
– Да я ничего, я просто… – ответил Тимоша, и на этом претензии к нам кончилось. Собравшиеся отвернулись, включили музыку – и праздник пошел своим чередом. Впрочем, как оказалось, на улице нас подстерегала парочка сюрпризов. Проблемы начались, как только мы с Браво вышли покурить на крыльцо дискотеки.
Было довольно-таки темно, единственный фонарь освещал пространство перед входом едва ли на несколько метров. И пока мы с Браво курили, из темноты к нам вышел невысокий, плечистый парнишка. Сунув руки в карманы, он несколько секунд оценивающе глядел на нас, а потом сплюнул и спросил:
– Сигаретой угостите?
Как выяснилось позже, это был Чакушкин-младший (третий из братьев Чакушкиных), предводитель Цевлинской гопоты среднего и младшего возраста. Под ним ходило человек сорок парней от четырнадцати до двадцати лет, так что в районных масштабах он был серьезной фигурой. Понятное дело, что против взросляка (Старого, Карцева, старших Чакушкиных и остальных) они бы не поперли – но те остались на дискотеке, а мы с Браво были во дворе.
– Держи, – предложил Браво, протягивая нашему собеседнику «Приму». – Угощайся! В это время я старательно вглядывался в окружающую нас темноту. Ни малейших сомнений насчет того, что я там увижу, у меня не было. Нас уже окружило минимум пятнадцать человек, и, судя по всему, сзади подходили еще.
– Че ты мне даешь? – возмутился Чакушкин, выбивая у Браво из рук протянутую сигарету. – Нормальную дай!
– Сука, ты драться со мной хочешь? – мгновенно зверея, спросил Браво и сделал шаг вперед. – Давай!
Бля буду, нас бы там замесили. Браво был на этот счет другого мнения, но проверить это не удалось – двери дискотеки открылись, и на крыльцо выскочил Карцев. Мешкать он не стал: сразу же схватил Чакушкина за голову своею огромною лапой, прижал к стенке и принялся трясти.
– Я чего сказал насчет парней? – рычал он. – Был такой разговор?
– Говорил, – не стал отпираться Чакушкин. – Типа, друзья это твои.
– А тебе, значит, похуй? – возмутился Карцев. – Ну, пойдем!
С этими словами он вздернул Чакушкина вверх, поднял над землею и потащил в темноту. Собравшихся вокруг друзей Чакушкина он совершенно игнорировал, да по правде сказать – не много-то их и осталось. Разошлись от греха.
Что было дальше – не знаю. Последнее, что долетело до нас из темноты, был жалобный вопль Чакушкина:
– Прости, Карц! Карц, прости-и-и! Потом все стихло.

С утра мы развернули крупнейшую в истории нашего путешествия «алкогольную кампанию». Мы притащили из Ручьев немало брошенных нашими товарищами вещей, и теперь намеревались обменять это имущество на самогон. К полудню мы успешно справились со взятыми на себя обязательствами, совершив бартер по следующему списку:

1. Одеяло армейское – 0,5 л
2. Спальник – 2 л
3. Бушлат ментовской – 1 л
4. Плащ-палатка – 1 л
5. Гитара – 4 л
6. Резиновые сапоги – 0,5 л
7. Паспорт Кристины (не удалось обменять)
Итого: 9 литров

Самогон мы брали у Чакушкина-старшего (отца братьев Чакушкиных), славного в Цевле тем, что он на спор выходил с рогатиной на медведя. Дважды ему была в этом удача, но третий медведь обломил рогатину и подмял Чакушкина под себя. Медведя пристрелили наблюдавшие за пари мужики – так что Чакушкин выжил, хоть и ходит теперь хромой.
После совершения сделки мы думали выдвигаться на базу в Сосново, но по нескольким причинам не сумели вовремя этого сделать. Вчера Строри и Тень сняли на дискотеке баб, увлекших их на ночную эротико-романтичекую прогулку в местный центр досуга под названием Липки. А жадные до питерских женихов родители девочек вздумали устроить для наших товарищей званый обед. На самих «подружек» мы с Максимом насмотрелись еще вчера, когда Панаев подвалил к нам и говорит:
– Мы тут четырех баб сняли. Двух получше – для себя, и двух похуже, для вас. Вон, смотрите, две уже идут! Тогда Браво посмотрел в ту сторону и спрашивает:
– Слышь, Панаев, а это которые две? Получше или похуже?
– Получше, – отвечает Панаев.
– Тогда, – говорит Браво, – я тех, что похуже, видеть не хочу!

Званый обед назначили на три часа дня. Мы с Браво идти на это позорище отказались, а зря: зрелище оказалось недурственное. Вышло так потому, что в оставшееся до мероприятия время мы усиленно налегали на самогон, и когда Строри с Панаевым пришло время выходить, они оба уже полностью «перекинулись».
Карнавал начался сразу же по приходу наших товарищей в дом одной из девиц. Почтенные члены двух семейств даже не успели толком посидеть за праздничным столом. На котором, между прочим, было все самое лучшее, что только можно раздобыть в середине осени на селе: румяные помидоры, крепкие соленые огурчики, отварное мясо, копченая рыба и обжаренная с грибами картошка.
Для наших товарищей приготовили наиболее почетные места, девчонок (разодетых, как невест на выданье) усадили рядышком, а напротив расселись их уважаемые матери и отцы. Все с интересом ждали – что же скажут дорогие питерские гости?
Никто из собравшихся не дал себе труда отметить тот факт, что у каждого из них уже сидит во лбу по восемьсот граммов самогона. Любому, кто хорошо знает наших друзей, сразу стали бы заметны характерные признаки: налитые кровью глаза, потемневшие лица и жесткие, затвердевшие взгляды. Я, например, когда вижу, что мои товарищи схожим образом изменились – стараюсь тут же покинуть занимаемое ими помещение.
Видя, что «гости из Питера» сидят недвижимо, ровно пни, хозяин дома сделал знак жене (чтобы она подавала горячее), а сам поднял вверх стопку водки. Увидев знакомый жест, Строри отреагировал мгновенно – нашарил собственную стопку рукой и выпил, не дожидаясь тоста. Но, видать, местная водка после самогона легла как-то не так.
И когда улыбающаяся хозяйка подскочила к Костяну со сковородой, полной горячей «жаренки» – Строри благодарно улыбнулся в ответ, а затем наклонился и выблевал выпитое на сковороду. Этого ему показалось мало: повернувшись к столу, он сблевал еще раз, в это раз на поднос с мясом. После этого он шумно высморкался, взял со стола бутылку водки, сунул ее во внутренний карман и вышел из помещения. Панаев вышел сразу за ним, причем за все время оба не проронили ни одного слова.
Понятное дело – были крики и ругань, девичьи слезы и громкоголосый ор матерей. Но помочь делу было уже нельзя: выйдя из дома, оба «питерских гостя» взяли четкий курс на здание дирекции. В конце концов, нам пора было выдвигаться в Сосново.

Легко сказать, да трудно сделать. Время близилось к семи, а мы все никак не могли тронуться в путь: сидели в дирекции заповедника и нажирались. К какому-то моменту я уже почти ничего не соображал – отличный самогон гонят братья Чакушкины! Разум уже ушел, а вот руки-ноги все еще слушаются, не ясно только, кого.
Посредине застолья между Браво и Строри неожиданно вышел разлад. К этому уже давно дело шло – оба наших приятеля люди в общении мягкие, словно наждак. От их разговорчиков и так искры сыпали по сторонам, а под водочку пламя вспыхнуло еще пуще прежнего. Оба уже извелись, выискивая хоть какой-нибудь повод для ссоры (Максим, например, совершенно безосновательно утверждал, что это из-за Строри мы до сих пор не можем тронуться в путь). А тут Строри выкатил такой повод, что залюбуешься.
В это время Максим стоял в одном конце комнаты, а Строри сидел в кресле напротив, с другой стороны длинного директорского стола. Уронив голову на руки, Строри с мрачным видом слушал, как Максим толкует про свою службу в армии. (По словам Браво выходило, что служил он где-то на севере, в морской пехоте). Вот тут Строри и говорит:
– Слышь, Максим! Пидор ты, а не морской пехотинец!
Услышав это, Браво прямо-таки взвился вверх. В несколько прыжков достигнув края стола, он бросился вперед, проехался по столешнице животом и изо всей силы зарядил Строри кулаком по еблу. От удара Строрино кресло опрокинулось, а сам он упал и перевернул стоящий за креслом короб с директорской клюквой. Но на этом, понятно, дело не кончилось.
Бывают драки и драки. Есть мгновенные стычки, в которых исход боя решается всего за пару секунд. Связка из нескольких ударов, хриплый стон – и все. Кто-то уже лежит. Бывает, что противникам приходится повозиться с друг другом – такое часто можно видеть в профессиональном боксе. И лишь иногда случаются настоящие затяжные бои, навроде сечи на Калиновом Мосту, где «бились они три дня и три ночи».
Битва Строри с Максимом продолжался пять часов – то полыхая, как французская революция, то затихая, как коммунизм в период Брежневского застоя. В первые же несколько минут оппоненты разбили друг другу все, что только можно, а потом лишь добавляли к этому понемножечку. Весь в пол в дирекции был щедро залит юшкой, с первого взгляда и не отличить было – где кровь, а где раздавленная ботинками директорская клюква. Попутно поединщики слегка перепланировали помещение: опрокинули стол, выбили стекла в серванте и отломили с петель дверцы настенного шкафа.
Поначалу я еще пытался их унять, всовывая между противниками подушку от дивана, но напрасно. Из-за этого я пропустил пару таких тумаков, что разнимать дерущихся передумал – наоборот, принялся сам их подзуживать.
– Давай, давай! – орал я. – Бейте друг друга, хуярьте безо всякой пощады!
Вот они и били. Рожи у обоих были окровавлены, кулаки сбиты чуть ли не до костей, а они все никак не могли успокоится. Явного перевеса не было, и когда становилось совсем уже невмоготу, Строри и Браво рассаживались по разные стороны комнаты и отдыхали, глядя друг на друга с плохо скрываемой злобой. Во время одной из таких передышек вышел вот какой случай. Браво подошел к окну, взял со стола железную кружку и налил в нее самогона из стоящей на подоконнике бутылки (там была примерно половина), а затем выпил. Тогда Строри полез в рюкзак, достал оттуда другую бутылку, отвинтил колпачок и нацедил себе около половины стакана.
– Чего бы тебе не пить из вон той бутылки, – спросил я. – Там же еще полно! Зачем новую-то открывать?
– Не хочу пить из одной бутылки с пидором! – громко заявил Костян. – Так-то!
Тут все началось заново – только на этот раз Строри был наготове. Когда Браво бросился на него, он отступил в сторону, схватил Максима за куртку и с разгону вышвырнул его через входную дверь на лестничную площадку. После этого Строри мгновенно наложил засов и со счастливым лицом вернулся к столу.
Но счастье его продолжалось недолго. В несколько сильных ударов высадив хлипкую дверь, Браво попытался снова ворваться в помещение. Строри встретил его в проеме, они сцепились, и вскоре драка переместилась на лестничную площадку, а затем и во двор.
Крик при этом стоял такой, что из домов повыскакивали почти все соседи. Надо отдать им должное – вмешиваться никто не стал, просто стояли и смотрели, хотя времени был уже одиннадцатый час. По правде сказать, им было на что поглазеть – швыряя друг друга, Строри с Максимом умудрились погнуть набранный из железных труб газонный заборчик. В конце концов явился Капралов (его вытащили из дома, рассказав, что в дирекции творится черт знает что), увидел учиненный в помещении погром и пришел в страшную ярость.
– Убирайтесь отсюда, нелюди! – орал он, размахивая пудовыми кулаками. – Одних оставить нельзя! Давайте сюда ключи!
Но Строри с Максимом пиздюлями было не запугать – на угрозы Капралова они не обратили вообще никакого внимания. Поэтому Капралов сам выволок из дирекции наши вещи, повесил на искореженную дверь амбарный замок и пошел спать, костеря нас самыми последними словами. Ночь в этот раз выдалась дюже холодная, идти по темноте через болота нам здорово не хотелось, поэтому мы составили вот какой план.

В пятиэтажке, в которой располагается здание дирекции заповедника, далеко не все квартиры жилые. Некоторые стоят запертые, с заколоченными фанерой окнами, так что мы решили вскрыть какую-нибудь из них и там заночевать. Чтобы долго не выбирать, мы решили взломать ближайшую – то есть соседнюю с той, в которой располагается офис дирекции заповедника. С двух ударов выломав фанерную дверь, Браво первым вошел в темное, запыленное помещение. В квартире было две комнаты с паркетным полом, причем стены в обоих были заботливо отделаны лакированной вагонкой. Мебели не было, поэтому мы просто прошли в одну из комнат и расположились на полу.
Батареи не работали, свету тоже не было (вернее будет сказать, нигде не было лампочек). Окна в квартире были забиты фанерой, в помещении стояла чернильная тьма, которую мы сумели чуточку рассеять, подсвечивая себе зажигалкой. Холодно было так, что аж скулы сводило. Чтобы не околеть от холоду и хоть что-нибудь видеть, Строри решил развести на полу костер. Для этого он взял куски сорванной со стен вагонки, поломал их на части, положил на паркет и поджег. Через пару минут костер разгорелся: помещение наполнилось густым дымом, а на стенах заплясали веселые отсветы пламени. Впрочем, отсветами дело не ограничилось – вскоре костер разгорелся как следует, и тогда вспыхнул покрывающий паркет лак.
Как завороженный, я смотрел на стремительно расширяющееся огненное кольцо. Казалось, оно только что появилось – но вот пламя уже на стенах, на потолке, везде. В этот момент Тень (ему показалось, что в помещение стало трудно дышать) выбил закрывающую оконный проем фанеру, и в комнату с улицы проник свежий воздух.
– У-у-у, – загудело вокруг. – У-У-У-У!
Этот звук я узнаю из тысячи: голос нарождающегося Большого Огня. Получив доступ к кислороду, пламя мгновенно окрепло. Огненный язык уже не помещался в комнате, теперь он на несколько метров высовывался в окно, жадно облизывая верхние этажи.
Удивительно, но Строри отнесся к этому чрезвычайно легкомысленно. Сидя на корточках возле своего «костра» (основное пламя шло поверху), Строри пил самогон и смотрел в огонь бессмысленными глазами. В этот момент в комнату зашел привлеченный шумом пожарища Максим Браво.
– Ну что, пидор, – мгновенно отреагировал Строри, – пришел погреться у моего костра? Тут Максим шагнул вперед и ударил Строри ногою в лицо. Так начался последний раунд их схватки: беспощадная дуэль в самом средоточии пламени. Температура в комнате стремительно повышалась, у меня уже волосы начали трещать – а Браво и Строри все никак не унимались. Первым опомнился Панаев:
– Пожар! – одними губами прошептал он, глядя на беснующееся в комнате огненные языки, а потом вдруг заорал во весь голос:
– Атас, братья! Пожар!
Это имело успех: Строри и Браво услышали. Мы попробовали кое-как сбить пламя, но куда там – в комнате прогорела перегородка, и огонь перекинулся на соседнее помещение. Пока мы бегали туда-сюда, вся квартира уже горела.
Единственную серьезную попытку тушения пожара предпринял Тень. Он нашел где-то жестяное ведро, сбегав в подвал и набрал в него стоячей воды. Сунув это ведро в руки Браво, Тень показал на стену и проорал:
– Максим, лей!
Максим вылил, и в следующую секунду какая-то невидимая сила вырвала ведро у него из рук, а самого Максима отшвырнула к дальней стене. Он упал прямо в огонь, причем так неудачно, что на нем загорелась одежда. Оказалось, что Браво плеснул из ведра на подключенную к сети розетку, и его крепенько оприходовало электрическим током.

Это было последней каплей. Вытащив Браво из угла и кое-как поставив его на ноги, мы похватали свои вещи и гурьбой выбежали на улицу. Из окон подъезда уже вовсю валил дым, видно было яркое зарево, с верхних этажей слышались испуганные крики жильцов. Кое-где в окнах уже вспыхнул электрический свет, так что теперь нам оставалось только одно – бежать. Бежать из Цевла, где за поджог жилой пятиэтажки местные жители распнут нас без суда и следствия. Бежать, в прямом смысле слова спасая свою жизнь, прочь из города, в котором у нас нет больше ни покровителей, ни друзей. Бежать, так как за эту хуйню на нас ополчатся не только население и инспектора заповедника, но и местные менты. Нужно бежать, ведь неизвестно еще – не возьмет ли этот пожар чьи-нибудь жизни?
По правде говоря, было сильно на то похоже. Пламя у нас за спиной разгорелось пуще прежнего и успокаиваться не собиралось. Если кто-нибудь из местных сгорит, охота на нас развернется нешуточная. Влипли, ебись оно конем!
Мы в один миг утратили все наработанные позиции: из ловцов превратились в дичь, лишились инспекторских полномочий и перешли в диверсионный режим. Надо было срочно рвать когти – что мы и сделали, на максимальной скорости удаляясь от Цевла по заброшенному проселку в направлении деревни Макарино.
Я думал, что (в свете горящей пятиэтажки) давешний инцидент между нашими товарищами исчерпан – да не тут-то было. Оказалось, что дела обстоят с точностью до наоборот. Вид пламени зародил в сердца Строри и Браво нехорошие мысли – одной драки им теперь было недостаточно, им захотелось пустить друг другу кровь. Мгла воцарилась в их сердцах, словно лоскутья нашего истинного знамени – черного, как ночь, стяга кровавого блудняка.
Они больше не разговаривали: достали ножи и следили друг за другом, стараясь не показывать противнику спину. Лица у обоих были черные от запекшейся крови, в бледном свете луны они выглядели до невозможности жутко. Благо еще, что сразу не сцепились – может, и обойдется еще. Так мы и шли: в темноте, по подмерзающим лужам, между высящимися по сторонам черными громадами деревьев. Я был такой пьяный, что еле держался на ногах – если бы не прочищающий мозги холод, я бы и шагу сделать не смог. Будь ночка потеплее, и мы бы далеко не ушли. А так мы понемножечку продвигались вперед, напоминая группу из четырех зомби – пошатываясь, оступаясь и кровоточа. Одно зомби у нас было музыкальное – Панаев на ходу переделал пару строчек и теперь во весь голос их распевал:

Вчера нам крупно повезло
Спалили мы дотла
Не как всегда – одно Цевло
А целых три Цевла…

Страна болот (часть 5)
Повсюду только кровь

«Товарищ, опять в пизде мы!
Да в такой, что не каждый влезет.
На хуй такие темы,
Где с нами инспектор Крейзи!»

Фото Антона Крэйзи Островского
https://vk.com/id146893531








Утро застало нас в деревне Макарино, на сеновале. Солнечные лучи, словно золотые кинжалы, отвесно падали сквозь прохудившуюся крышу, в проемы между гнилыми досками проникал свежий ветер. Я лежал на спине, закопавшись по шею в душистую траву, а неподалеку от меня торчали из сена головы остальных.
Мне было дурно. Потолок раскачивался и как будто куда-то плыл, во рту царил стойкий привкус жженой резины, глотка растрескалась и пересохла. Голову словно проволокой стянули, руки-ноги не слушались, все тело покрывал липкий пот, отдающий сивухой. Мысли путались, словно клубок гнилых ниток, тело рвала на части нестерпимая жажда.
– Аа-аа, – донесся до меня исполненный муки стон. – А-а-а…
Я с трудом повернулся на бок и увидел Панаева. Он лежал поодаль, смутно напоминая Люцифера наутро после падения: черты лица еще хранят следы былого величия, но в остановившемся взгляде уже виднеется ад.
– Петрович… – еле шевеля губами, произнес он. – У тебя вода есть?
– Не… – прохрипел я. – Ни капли. Надо за нею идти!
Впрочем, сделать это было не просто: мы попали в осаду. Возле нашего сарая собрались едва ли не все деревенские псы, сквозь дощатые двери доносились рычание и визг целой своры. И кабы мы не притворили за собой дверь, макаринские киноиды еще ночью выкопали бы нас из сена и попытались сожрать.
Разумение и честь призывали нас подняться на ноги и надавать наглым тварям по зубам, если бы не одно «но». Вчера мы бы сами с удовольствием перекусали в этой деревне половину собак, но сегодня и пару кроликов не смогли бы одолеть. Еле ворочая головой, я лежал в сене и с чувством нарастающего ужаса пытался припомнить вчерашние обстоятельства.
Прежде всего следовало определить наши убытки. Наиболее существенной потерей казалась планшетка с документами, в которой, помимо прочего, хранились мое удостоверение и выписанные Остроумовым «путевые листы». Скорее всего, она осталась в горящем доме вместе с курткой Браво и Строриной ксивой.
Хорошо еще, коли наши документы сгорели, а не обнаружены на пожарище разъяренными жильцами. По уму, нам следовало срочно уносить из Макарино ноги, но из-за бодуна и собак это оказалось непросто. Не знаю, что бы мы делали, если бы не Максим Браво. Собрав волю в кулак, Браво выкопался из сена, открыл дверь и пинками разогнал собачью стаю по сторонам. Затем Максим прошел вдоль забора до колодца, напился, набрал полное ведро, снял его с цепи и принес нам. Его метания разбудили Строри – он открыл глаза и принялся с интересом оглядываться.
Вынужден признать, что насчет Браво и Костяна я испытывал некоторые опасения. Но, как оказалось, напрасно. Маленько придя в себя, Строри посмотрел на Браво прояснившимся взглядом, придирчиво осмотрел руки (в одной из которых все еще был зажат нож), ощупал лицо и произнес:
– Напарник, как же это мы так?
– Максим некоторое время смотрел на Строри с сомнением, а затем подошел и молча протянул ему руку. Строри ответил тем же, ладонь ударила о ладонь – и мир в коллективе был полностью восстановлен.
Мы столпились возле принесенного Максимом ведра, спеша притушить огонь мучившей нас жажды. Вскоре в мир вернулись краски, сознание прояснилось, руки и ноги налились новою силой. Даже наглые псы разбежались и больше не показывались на глаза. Мы были свободны и могли снова двигаться в путь.

Когда мы прибыли в Сосново, дом Крючка оказался пуст. Ни Кримсона, ни Крейзи там не было, а на столе лежала вот какая записка:

«Братья! Кримсон уехал вчера, сегодня я тоже собираюсь в город. Обратно вернусь только через неделю. Обязательно дождитесь меня, я получу в Комитете проездные документы для всех нас. Поедем домой вместе. До встречи!
Крейзи».

По своему обычаю, даты под документом Крейзи не поставил, так что нам оставалось только гадать – когда именно он уехал? Мы ни за что не стали бы его ждать, но у нас не было особого выбора. Мы лишились документов, пропили все деньги, а из одежды у нас остались только рваные (а у некоторых еще и горелые) обноски. В таком виде непросто было добраться до Питера: на трассе ради таких пассажиров никто не остановится, а в поезд нас и подавно не пустят. Ситуацию осложнял тот факт, что в доме Крючка совершенно не было еды, а гоголевская Ира-Ангел уехала на зиму к себе домой в Сертолово. Из более-менее ценных вещей в доме оставался только магнитофон Королевы, за который продавщица местного магазина предложила нам аж сто двадцать рублей. Магнитофона нам было жаль (он через многое с нами прошел), но делать было нечего.
На шестьдесят рублей мы купили картошки, хлеба и колбасы, а остальное потратили на приобретение пары литров самогона. И как только над тарелками заклубился горячий пар, а в руки легли массивные бутерброды, мы разлили по металлическим кружкам спиртное. И хотя местный сэм по сравнению с напитком братьев-Чакушкиных – просто сивуха, крепости ему не занимать. Мы поздравляли друг друга, отмечая завершение Цевлянского анабазиса, но, как оказалось – несколько преждевременно.

На вторые сутки нашего пребывания в Сосново к нам в дом ворвались двое Цевлянских государственных инспекторов. Судя по всему, разговор с нами они собирались начать с пиздюлей, но немного не рассчитали свои силы. Как только они появились в дверях, мы похватали то, что подвернулось под руку, и со всех сторон обступили незваных гостей.
Увидав, что легких пиздюлей раздать не получится, мужики начали потихонечку переосмыслять ситуацию. Им было над чем поразмыслить – дело пахло нешуточной дракой.
– Ладно, мать вашу! – сказал в конце концов один из них. – Не с пустыми же руками нам уезжать, напишите хотя бы объяснительную! Должны же мы хоть что-нибудь привезти директору! Сказано это было таким тоном, будто говоривший собирался привезти директору наши головы, и только сейчас передумал.
– Хорошо, – кивнул Максим, ни на секунду не отрывая от наших собеседников настороженного взгляда. – Объяснительную мы напишем. Петрович?!
– Угу, – отозвался я. – Сейчас сделаю!
Положив топор, я взял с подоконника лист бумаги и шариковую ручку, подсел к столу и написал вот что:

«Директору заповедника „Полистовский“ от старшего группы общественных лесных инспекторов ___.
Объяснение.
Инспекторской группой в составе четырех человек (список группы прилагается), находящейся в ночь с субботы на воскресенье неподалеку от офиса дирекции заповедника, были обнаружены признаки сильного задымления. Дым шел из-под дверей соседней с офисом квартиры. Вскрыв дверь, мы обнаружили очаг самопроизвольного возгорания и приняли ряд мер для его устранения.
Локализовать пожар не удалось из-за отсутствия в нашем распоряжении адекватных противопожарных средств. В ходе тушения пожара инспектор Огурцов был поражен электрическим током (вода попала на оголенный участок электросети). Увидев, что в тушении пожара стали принимать активное участие другие люди (жильцы дома и т. д.), мы немедленно покинули место происшествия, так как нам было необходимо создать для инспектора Огурцова приемлемые условия и оказать ему посильную медицинскую помощь.
Число, подпись».

– Мы требуем, – процедил сквозь зубы один из инспекторов, как только прочитал составленный мной «документ», – чтобы вы свернули свою деятельность и убирались. В заповеднике вам больше делать нечего, с этого дня вам запрещается заходить даже в охранную зону. Это приказ директора, вы меня поняли?
Меня вдруг разобрала злость. Я неожиданно припомнил все обстоятельства нашей поездки: и «ГТС с запасом топлива», и «питание и форму», и дом с мухами. Вспомнил, как мы охраняли эти ебучие болота, как ссорились с местными, как сидели с помповым ружьем у слухового окошечка на чердаке. И так мне стало от всего этого досадно, что я вышел вперед и заявил:
– Нам ваш директор не указ! Мы подчиняемся только нашему куратору из Комитета, так что идите куда подальше со своими требованиями! Мужики от такой наглости только рты пооткрывали, и тогда я говорю:

– Могу написать вам бумагу, что вашу рекомендацию насчет прекращения нашей деятельности мы слышали. Идет?
– Ах ты… – взбеленился поначалу мой собеседник, но затем подумал немного и махнул рукой: –Хер с вами, пишите что хотите! На том и порешили.

На четвертый день подошли к концу запасы «Примы», так что мы были вынуждены перейти на самокрутки из махорки местного производства. Ее у нас было еще преизрядно: в привезенном Костяном из Ручьев пакете оставалось не менее половины. К сожалению, кончилось не только сигареты – в закромах осталось лишь двести граммов уксуса да полкило слежавшейся соли. По счастью, на поле возле нашего дома принялись резать коров, так что мы упросили местных мужиков слить несколько ведер крови в сорокалитровый бидон. Поставив бидон на печь, мы сварили кровь с солью, получив около двадцати килограммов рассыпчатой коричневатой субстанции, отдаленно напоминающей по вкусу говяжью печенку.
Теперь наш рацион выглядел так: сдобренный брусничными листьями кипяток и вареная кровь с уксусом (половина чайной ложки на брата, ответственный за выдачу – Максим Браво) на завтрак, морс из клюквы и обжаренная кровь с уксусом на обед, отвар из еловых лап и запеченная на сковороде кровь на ужин.
Зарядили проливные дожди, так что мы целыми днями только и делали, что курили махорку да играли в «козла». Летели дни, наполненные воем ветра и барабанными ударами дождя по крыше – треснувшая печь дымила, потолок потихонечку протекал.
Весь мир как будто сжался до размеров закопченной, оклеенной подмокшими обоями комнаты: грязная печь, груда тряпок в углу, провалившийся местами пол и бидон с кровью. Последняя вскоре приелась до такой степени, что даже уксус не помогал. Я не мог без содрогания смотреть себе в миску и во время еды закрывал глаза, но через пять дней вареная кровь начала тухнуть, и от этого способа стало мало толку.
Не знаю, пробовал ли кто-нибудь из вас тухлую кровь? Никакие слова не в силах описать это сложное, затрагивающее все системы восприятия чувство. Передать её мерзкий вид, напоминающий комья коричневой слизи, ее трупный запах и ни с чем не сравнимый гнилостный вкус. Уксус по сравнению с этим кажется небывалым нектаром, а аромат махорки возносит человека до самых небес.
Однажды утром Строри, получивший от стоящего у плиты Панаева свою миску, вцепился руками в волосы и принялся раскачиваться на стуле с выражением непереносимого страдания на лице. Так он провел с десяток секунд, а затем встал и решительно отодвинул миску подальше от себя.
– Что с тобой? – спросил у него я. – Что-то не так?
– Я… – начал Костян голосом ветерана, только что вернувшегося домой с долгой и опустошительной войны. – Я устал от крови!

Шел девятый день нашего пребывания в Сосново, а от Крейзи не было ни слуху, ни духу. Все чаще можно было услышать осторожные и как бы шутливые разговоры о том, как мы будем здесь зимовать, вот только смешно уже не было. Так что когда вареная кровь окончательно протухла, мы решили из Сосново бежать.
Для этого Строри пошел в дом к проживающей неподалеку еврейской семье и стал набиваться в работники – за малую плату и за кое-какие харчи.
– Кровлю можем перекрыть, – авторитетно заявил он, – или забор поправить. Ваш-то совсем прохудился! Много не возьмем: нам бы поесть, да денег на автобус до Локни. Спрошено – отвечено, только вот условия найма показались нам несколько тяжеловаты. За стоимость четырех автобусных билетов до Локни, ведро картошки, поллитру самогона и буханку хлеба хитрые евреи потребовали от нас вот что.
Нужно было отправиться в лес (то есть в охранную зону заповедника), срубить там около двухсот лесин (толщиной в самой тонкой части не менее чем в руку), ошкурить их и положить в штабель сушиться. Затем следовало выкопать по периметру участка тридцать восемь ям глубиной самое меньшее по полтора метра. В них надо было установить столбы (их тоже надо принести из лесу), низ которых предполагалось укрепить принесенными с другого конца деревни камнями. Затем мы должны были повыковыривать из кучи гнилых досок все гвозди, распрямить и с их помощью сделать вокруг еврейского участка настоящий часткол. Но Строри даже бровью не повел, когда выслушал эти условия.
– Все сделаем в лучшем виде, – заявил он. – Только еду и выпивку пожалуйте вперед, а то мы работать не сможем: не ели очень давно! Давайте харчи, и завтра с утра мы примемся за работу! Но наши наниматели не хотели ничего давать вперед, и тогда Строри говорит:
– Не хотите – как хотите. Придется нам к Мусе на работу проситься. Он хозяин видный, с ним голодным наверняка не останешься!
Угроза подействовала, и к обеду у нас в доме появились самогон, картошка и хлеб. Кроме того, нам достались две луковицы, три морковки и несколько соленых огурцов. Так что мы наелись как следует, выпили самогону и разомлели. Мы со Строри сидели на лавке, а Браво с Панаевым расположились на лежаках по разные стороны стола. Вскоре между ними вышла вот какая история.
– Эй, Тень! – крикнул Браво. – Хочешь огурцов?
– Хочу, – отозвался Панаев, которому из-за стола не видно было хитрое выражение лица Браво. – Давай!
Тогда Браво взял миску с нарезанными огурцами и запустил ее по дуге, целясь на голос. Миска взмыла вверх и через секунду приземлилась Панаеву на лицо, залив ему глаза крепким огуречным рассолом. И пока Тень промаргивался, Браво отправил в полет массивную металлическую кружку. Взлетев к потолку, кружка на какое-то время зависла в верхней точке своей траектории, а затем стремительно спикировала вниз. Бросок вышел, что надо: Максим умело подкрутил кружку, и она ребром сломала Панаеву нос.
Вечером того же дня мы договорились с водителем автобуса (который бывает тут всего раз в неделю), чтобы он совершенно бесплатно подкинул нас в Подберезье. Оттуда (как я тогда думал) останется всего тридцать километров до Новгорода, из которого до Питера можно доехать на электричке. Почему я в это верил – остается загадкой, но за небольшое время я сумел заразить своей уверенностью Панаева и Браво.
– От Подберезья до Новгорода ровно тридцать километров! – декламировал я. – Пройдем их за ночь и на утренней электричке двинем домой!
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 40

Чуток отдохнув с дороги, Браво принялся рассказывать нам о непростой жизни в Ручьях. Рассказ его лился медленно и неторопливо, рисуя перед нашими глазами особенности быта затерянного в болотах браконьерского села. По его словам выходило вот что.
Ручьи – примостившаяся на острове деревенька, которую с трех сторон окружают болота, а с четвертой примыкает здоровенное озеро Полисто. Населяют деревню охотники и рыбари, которые в 1994 г. (год основания заповедника) были переквалифицированы и низведены до статуса «браконьеров». Впрочем, брэками считаются далеко не все – некоторые (порасторопнее да поумнее) успели нацепить зеленые куртки с надписью «Полисто» и теперь числятся в заповеднике «государственными инспекторами».
Особенной разницы, впрочем, между ними нет. И те, и другие занимаются тем же, чем занимались – охотой, сбором клюквы и ловлей рыбы сетями. Что и неудивительно: больше в Ручьях заниматься нечем. И если Гоголево и Сосново больше напоминают о временах совхозов и коллективизации, то Ручьи все еще не вышли из «временного пояса» гражданской войны. Обычаи там царят до того жуткие, что удивлялся даже привыкший ко всякому Браво. Указанные обстоятельства неплохо иллюстрирует история молодого участкового, на прошлой неделе прибывшего в Ручьи посмотреть «на свою новую вотчину».
– Он в среду приехал, – объяснял нам Браво, – вместе с местными инспекторами. Молоденький еще мент, скромный да вежливый. Мы как раз пить усаживались, когда к нам в дом местные потянулись – Старый, Карцев, да еще братья Чакушкины. Это, значит, самые конкретные местные пацаны. Тут Браво подумал немного и поправился:
– Не совсем, чтобы местные – Цевлянские они. Чакушкины, например, самогонный бизнес держат. Без пизды, их самогон самый лучший в округе. Карцева вы уже видели – у него кулак, что моя голова, мужик здоровья редкого. А заправляет там Старый – ему уже за тридцак, он вроде как мент бывший. Прочие-то будут заметно его помоложе. Браво притормозил на секундочку, опрокинул стопку самогона и продолжал:
– Так вот, приезжает к нам участковый, а они собрались вокруг него, словно стервятники – и все об одном. Помнишь, говорят, до тебя тут был мент? Эх, так жаль мужика – в сетях запутался, утонул. А какой работник был! Помнишь его? Так они его и донимали, они, да еще рыбак местный, дядя Коля. Тот больше всех разорялся, что и неудивительно: бывший участковый у него две лимонки отнял, когда дядя Коля их вместо гирек на ходики приспособил. Не дам, говорит, сволочи, гранатами рыбу глушить! А потом утонул, в сетях запутался, до того жаль мужика! Участковый сначала все это как шутку воспринимал, а потом смекнул, в чем дело. Посидел, водки выпил, а с утра только его и видели. Не понравилась ему новая вотчина.
– В Ручьях основное время, – толковал нам Браво, – проходит за игрою в «козла». Мы поначалу здорово местным просирали, но потом сработались, «мигалки» выучили и теперь ни хуя им спуску не даем. Строри при сдаче ловко жулить приноровился, так что зауважали нас, теперь каждый вечер ходят играть. А вот работы почти никакой: за все время только и захватили, что болотоход да двенадцать мешков клюквы.
– Да ну? – враз встрепенулись мы. – Расскажи!
– Не кипишитесь, – степенно ответил Браво, неторопливо намазывая бутерброд. – Дело было так…

Оказалось, что Ручьи богаты не только на браконьеров, но и на изобретателей. Так, в этой скромной деревеньке прописан человек, которому принадлежит государственный патент Российской Федерации на особый тип четырехколесного болотохода. Это устройство на легкой дюралюминиевой раме, оснащенное вместительной корзиной и мощным мотоциклетным мотором. Оно способно передвигаться даже по непроходимым топям, опираясь на неимоверно перекачанные камеры от ЗИЛа, туго обмотанные прочной транспортерной лентой. Эти «подушки» не дают болотоходу проваливаться и имеют такую плавучесть, что устройство можно спокойно транспортировать даже по открытой воде.
Добро бы только изобретать, так хозяин болотохода принялся вовсю на нем браконьерничать. Его машина способна ехать по топям на скорости около тридцати километров в час, так что за полдня коварный изобретатель способен пересечь чуть ли не все болото, совершая браконьерства не только в Псковской, но (буде он того захочет) и в Новгородской области, в районе заповедника «Рдейский».
По счастью, груженый болотоход оставляет за собой приметный след из примятого мха и травы, по которому его и выследили наши товарищи. Честь обнаружения болотохода принадлежит инспектору Строри, вставшему на след этого устройства во время своего одинокого путешествия в окрестности затерянной в болотах нежилой деревеньки под названием «Ратча».
Ходу до туда несколько часов, причем большую часть пути нужно идти по проложенным в болоте гатям. Гнилые бревна давно скрылись под водой, которая доходит кое-где до колена, а местами так и до пояса. По сторонам раскинулась бескрайняя голая топь, лишь у самой Ратчи местность повышается, и становятся видны одинокие деревья и обветшалые деревянные строения. В этот раз в самой Ратче Строри побывать не удалось. Напрасны были его надежды передохнуть в расположенной там охотничьей сторожке, погреться у печки и испить горячего чайку. Когда он подошел к избушке метров на сто, потемневшие от времени ставни приоткрылись, из окна высунулось ружье и прогремел выстрел.
Стреляли явно не в него (иначе подпустили бы ближе и не промахнулись), а ради предупреждения. Дескать, дом занят, и тебе, инспекторская рожа, тут делать нечего! Нечего так нечего – Строри, плюнув в сердцах, развернулся и поплелся назад.
Так бы это путешествие и пропало впустую, если бы Строри не заметил неподалеку от «тропы» характерный вдавленный след. Про болотоход тогда уже все знали, так что долго раздумывать Строри не стал.
Утром следующего дня общественные лесные инспектора Строри, Браво и Тень вместе с государственным инспектором Капраловым вышли к Ратче и захватили спрятанный неподалеку болотоход аж с двенадцатью мешками «некатаной» клюквы. Хозяина болотохода захватить не удалось, так что они просто конфисковали машину и перегнали ее на постой в Ручьи, прямо под окна инспекторского дома. Там, полагали они, им будет легче за ним уследить.
В чем-то они оказались правы: теперь следить за болотоходом было нетрудно. А вот за инспекторской лодкой товарищи не уследили, и коварный враг нанес удар в ту же самую ночь. Пока друзья обмывали «поимку» болотохода, местные брэки угнали моторку от пирса и где-то тихонечко притопили. Так что на время связь Ручьев с «большим миром» прервалась.

– Одичали мы там, – рассказывал Браво, – а от конопли и водки совсем обезумели. Странные мысли начали в голову лезть. Недавно Строри пришиб точильным кругом мышь, так мы сделали для нее нечто навроде подвесной платформы. В центр прямоугольной доски воткнули гвоздь, а к нему приделали цепь из скрепок. Когда мышь оклемалась, мы подвесили эту конструкцию к потолку, так что у нас теперь живет собственная «цепная мышь». А про бабочек-людоедок вы что-нибудь слышали?
– Про что? – удивился я.
– Про бабочек-людоедок, – спокойно ответил Браво. – Ночью они прилетают с болот и стучатся в окна нашего дома. Размером они с крупный чемодан, а крылья у них синие, словно армейское одеяло. Между прочим, вы знаете, что на планете Венера есть такие же болота и такие же бабочки?
Тему с Венерой Браво творчески развил следующим же вечером, когда к нам в дом приперся охочий до бесплатного угощения Крючок. В этот раз он притащил с собой полбутылки ацетона, и принялся поучать нас, рассказывая, каким именно способом его следует пить.
– Чтобы не было беды, – толковал Крючок, – нужно в одну стопку лить ацетону не больше, чем двадцать грамм. Затем мы доливаем туда холодной кипяченой воды до пятидесяти граммов, пьем и тут же запиваем все это большим стаканом холодного кипятка. Выпьешь так несколько стопок – и никакой водки не надо!
Свою науку Крючок сопровождал живейшими примерами, так что через полчаса его было уже не узнать – до того он «наацетонился». Тогда Браво решил воспользоваться его состоянием с тем, чтобы кое-чего внушить впечатлительному Крючку. Для этого он присел рядом с ним за стол и повел вот какой разговор:
– Слушай, Крючок, а ты где служил?
– Под Саратовом, в пехоте, – тут же отозвался Крючок. – Только давно это было. А что?
– Да, теперь-то люди не так служат, – многозначительно проронил Браво. – Ты, поди, и не знаешь об этом ничего!
– Да о чем не знаю-то? – заинтересовался Крючок. – Ты скажи, может и знаю!
– Я бы рассказал, – гнул свою линию Браво, – да не могу. Я же подписку давал! Секретное это, брат, дело!
– Да не скажу я… – прошептал потрясенный таким поворотом Крючок. – Мне и говорить-то некому!
Видно было, что ему здорово хочется узнать, о чем идет речь. Тогда Браво выждал еще немного и говорит со всей возможной значительностью:
– Вот ты сидишь тут и не знаешь, что война началась!
Столько уверенности, столько внутренней силы вложил Максим в эти слова, что Крючок чуть со стула не упал.
– Во… во… – захрипел он, не в силах выговорить страшное слово, но потом все же собрался с духом и спросил: – А с кем?
– Угроза из космоса, – сухо ответил Максим, и, не давая Крючку опомниться, напористо продолжал: – Планету Венера знаешь? Оказалось, там есть разумная жизнь! От народа это скрывают, но ты, Крючок, этим сказкам не верь! Ты же умный мужик! Знай – шесть лет назад на Венеру высадились наши первые корабли. И летели на них обычные парни, срочники-космодесантники, гордость страны…
Тут Браво склонился к Крючку и зашептал ему в самое ухо. Рассказывал он жуткие вещи: про населяющую Венеру свирепую расу «проксов», про худые скафандры, про режимы секретности и про суровый и безрадостный космический быт. Поначалу я не понял, к чему Браво клонит, но затем въехал: мы и есть те самые космодесантники.
Скорее всего, к этому вранью Браво подвиг фильм «Звездный Десант», но Крючку-то неоткуда было про это знать. К его чести замечу, что поверил Крючок далеко не сразу, а лишь после того, как Браво показал ему свои «десантные ботинки» (оказавшиеся неведомыми Крючку туристическими вибрамами) и довольно-таки странный поясной ремень.
Вынужден признать, что такого ремня не то что Крючок, но даже я ни разу раньше не видел. На вид это была обычная офицерская портупея, только вот шпеньков на ней было не два (как положено), а целых три. Соответственно и застегивалась она не на две, а на три дырочки.
– Видишь? – спросил Браво у потрясенного Крючка. – Знаешь, зачем это? Чтобы при повышенной гравитации штаны не спадали!
При кажущейся простоте довода, Крючку показалось его более чем достаточно. Он до того проникся идеей межпланетной войны, что принес к нам в дом собственную бутылку самогона (чего раньше за ним не водилось) и предложил помянуть погибших на Венере российских космодесантников. С тех пор на Крючка стало не налюбоваться: он прекратил выпрашивать подачки, перестал дерзить, а вместо этого принялся бродить по деревне с просветленным лицом, размышляя над сказанными ему напоследок Максимом словами:
– Ты только подумай, Крючок: пока ты у себя на болоте ацетон пьешь, кто-то защищает нашу планету от угрозы из космоса!

На этом неожиданные визиты не кончились. Через пару дней после Браво в Сосново приехала его подруга Светка Иванова, ради любимого пустившаяся в путешествие едва ли ни через всю Псковскую область.
Это была невысокая хрупкая девушка, сильно злоупотреблявшая героином. У нее были острые черты лица, жесткие светлые волосы и непримиримый, вспыльчивый нрав. В Цевле Иванова оказалась всего на сутки позже Максима, но сумела быстро выяснить нужную информацию и на следующий день уже стучалась в двери нашего дома.
Следующим же вечером Светка и Наташа ушли в Гоголево за самогоном. Их долго не было, а ближе к середине ночи к нашему дому подкатил УАЗ, за рулем которого сидел племянник видного Гоголевского землевладельца, старейшины местной дагестанской общины по имени Муса. Племянника звали Заур, и он всего четыре дня как откинулся с кичи, где мотал за изнасилование долгие восемь лет. Из машины он вынул бесчувственную Наташу и пьяную «в дугу» Иванову, а рассказал вот что:
– Еду, – сказал Заур, – и что вижу? Идет одна баба, вторую на плечах тащит. Думаю – нет, не дело это. Вот и подъехал помочь!
Оказалось, что на ломающуюся с героина Наташу самогон оказывает неблаготворное, даже вредное действие. После двухсот грамм лицо у нее побелело, глаза закатились – и Наташа упала, не подавая почти никаких признаков жизни. А поскольку приключилось все это на темной ночной дороге, да еще под первые заморозки – Ивановой пришлось несколько километров тащить Наташу на себе.
По ходу дела Светка пыталась привести Наташу в чувство, вследствие чего та оказалось довольно-таки сильно избита. Пьяная Светка меры не знает, так что Наташе пришлось несладко. Нос у нее оказался сломан, губы разбиты, под обоими глазами расплывались огромные синяки. Но это, как говорится, дело десятое. Не замерзла насмерть, и то хорошо.

На утро Браво влез в соседский огород, срезал пук садового мака и заварил целый чайник кокнару. Напившись ароматного настоя, мы ушли на болота, где провели весь долгий день. Солнце растопило тонкий ледок на многочисленных лужах, было довольно-таки тепло, но глаз уже различал в окружающем мире первые признаки подступающей перемены. Золото и багрянец тронули кроны деревьев, сменили свой цвет пышные болотные травы, в воздухе витало холодное дыхание осени.
Возвращались мы под вечер, и на подходах к дому увидели странную картину. В темноте возле сарая жалась серая приблудная лошадь (их немало было на свободном выпасе возле Сосново), а перед ней стоял Крейзи с зубной щеткой в руках. Ухватив лещадь за подбородок, он с остервенением тер ее щеткой по морде, а несчастное животное фыркало, трясло головой и пятилось назад. Но Антон держал крепко – так, что не вырвешься.
– Ты что делаешь? – спросил я, но тут Крейзи повернулся ко мне, и все вопросы сразу же отпали. Лицо у Крейзи было белое от кислоты, взгляд туманился, а из глаз текли слезы. Выглядел он до того страшно, что мне враз стало не по себе. Силуэт его лица в темноте напоминал абрис вампира – отрешенный, пустой, утративший все человеческое. Некоторое время он пристально смотрел на нас, а потом отвернулся и вновь занялся своим делом.

На следующий день в Сосново прибыл ЗИЛ, груженный сборщиками клюквы из Локни – вперемешку бабами и мужиками. Машина с водителем осталась неподалеку от шоссе, а сборщики ушли в охранную зону и дальше, по дороге к Свиной.
Вооружившись помповиком (дробовик к тому времени пришлось отдать обратно Александрову), мы решили организовать на дороге засаду – Крейзи, Браво и я. Поначалу все шло хорошо: мы поджидали возвращающихся с заготовок людей, отнимали у них набитые клюквой мешки, а на самих нарушителей на месте составляли надлежащие протоколы. Но через полчаса дела у нас пошли наперекосяк, когда из придорожных кустов на нас выскочили восемь разъяренных мужиков.
Предводительствовал ими участковый из Локни по имени Семен – приземистый, широкоплечий мужик. Взбешенные тем, что мы вздумали чинить помехи их бизнесу, мужики сбились в кучу и перли, что называется, напролом.
– Антон, стреляй! – заорал Браво, но Крейзи подумал немного и стрелять не стал.
В следующую секунду наши противники сорвали дистанцию и набросились на нас. Думаю, нам бы здорово досталось – но тут Браво вышел вперед и ударом в челюсть опрокинул участкового Семена на землю. Это несколько притушило начинающийся конфликт, но все равно мужики сохранили в нем явно лидирующие позиции.
– Похуй нам на ваш заповедник! – орали они, размахивая у нас перед лицами набитыми кулаками. – Устроили тут разбой! Найдется и на вас управа! Ночью приедем и дом вам сожжем, всех поубиваем на хуй!
– Засужу! – выл участковый Семен. – Пиздец тебе!
Тем не менее, пиздить нас мужики все-таки постеснялись. Так что Семен оказался единственным, кто пострадал во всей этой заварухе. Но отнятую нами клюкву мужики отжали обратно, и несколько конфискованных «грабилок» тоже пришлось отдать.
– Смотрите, блядь, – прошипел на прощание участковый. – Я вам этого не забуду!

С этого дня наш дом перешел на осадное положение. Наташу, Максима и Иванову мы отправили на автобусе в город, окна в комнате задвинули шкафами, а на чердак посадили наблюдателя с дробовиком. От администрации заповедника вести перестали приходить еще неделю назад, местные инспектора от знакомства с нами открещивались, так что мы оказались словно подвешены в пустоте.
Из обещанных нам Остроумовым «бесплатного проезда, двух базовых лагерей, питания, формы, оружия и транспорта» мы видели пока что только дом с мухами, но ни еды, ни каких-либо субсидий на питание нам не перечисляли. Про транспорт, оружие и форму я даже не говорю: у нас были только выданные Благодетелем бушлаты да одинокий Крейзин помповик.
Пуще того, оказалось, что Остроумов, сосватавший нам эти чудные каникулы, уже две недели как уволился с должности заместителя начальника охраны. Со своего прошлого места жительства он уже съехал, и где он теперь – в администрации заповедника ни слухом, ни духом. Так что мы остались одни не только в финансовом, но и в морально-юридическом плане. Выходило, что никто нас сюда вроде как и не звал.
Постепенно припасы у нас стали подходить к концу, все чаще приходилось продавать перекупщикам в Гоголево что-нибудь из личных вещей. За спальник давали два литра самогона или четыре ведра картошки, резиновые сапоги ценились несколько ниже. За Крейзин рюкзак предлагали просто-таки баснословную цену: ведро самогону и столько картошки, сколько унесем. В Ручьях дела с едой обстояли несколько лучше, вот только администрация заповедника тут ни при чем: пищу нашим инспекторам носили тамошние браконьеры.
Так мы и жили, спиваясь и стремительно нищая, покуда к нам неожиданно не вернулся брат Кримсон. Он приехал на машине вместе с парой своих друзей, лелея надежды организовать в Гоголево скупку парной говядины. Но скупкой говядины в Гоголево занимался Муса, так что пришлось Кримсону вместо этого скупить все пиво в обоих деревенских магазинах.
Жить в осажденном доме Кримсон отказался, вместо этого поселившись у одной девицы из Гоголево. Звали ее Ирка, родом она была из Сертолово (это такое местечко под Питером), а в Гоголево оказалась по настоянию родителей. Проще говоря – была сослана на лето за наркоманию, распутство и непробудный алкоголизм.
Это была мировая девка, быстро получившая между нами трогательное прозвище Ира Ангел. Благодаря ее заботе (ее сводный брат держал в Гоголево самогонную лавку) мы быстро отъелись, отпились и повеселели. Вместе с ней и ее братом мы еще пару раз ходили в Свиную, где вышел в том числе и вот какой случай.

Сидя на крыльце ветхой охотничьей сторожки и слушая, как Кримсон с Иркой в порыве страсти раскачивают ветхие стены, мне пришла в голову вот какая мысль. Браво принес с собой из Ручьев немало паркопану, так что я решил истолочь его в порошок и смешать с местными запасами сахара – чтобы охуели испившие чаю местные браконьеры и инспектора.
Несколько таблеток паркопана оказывают сокрушительное действие даже на подготовленного человека, а уж с непривычки может вообще черт знает что показаться. Пузырящиеся стены, появляющиеся и пропадающие предметы, смутные видения и потусторонние голоса – вот далеко не полный перечень «чудес», на которые способен содержащийся в паркопане жуткий тригексифенидила гидрохлорид.
Местное население и без этого чересчур суеверно. Крючок, например, утверждал, что два года назад за ним гонялся по болотам полутораметровый огненный шар, и что вся здешняя область просто-таки набита ведьмами и колдунами. Так что когда к решившим заночевать в сторожке охотникам станут являться странные бесплотные гости, таких историй здорово прибавится. Да, скажут люди – недоброе там стало место!

Впрочем, в других местах тоже не видать было особенного добра. Иллюстрирующий это утверждение случай вышел на очередной гоголевской дискотеке, а причиной конфликта на этот раз послужили так называемые «понятия».
Благодаря Ирке мы стали в Гоголево едва ли не своими, никаких проблем с местным населением у нас не было. Так было до тех пор, пока из армии не вернулся видный гоголевский гопник по имени Андрей. Войдя в зал для игры в карты, Андрей уселся за отдельный столик и принялся пристально оглядывать собравшихся.
Это был высокий, ладно сложенный парень, отслуживший два года в разведке и только теперь вернувшийся в родную деревню. Человек он был суровый, быковатого нрава, вспыльчивый характер был прямо-таки написан у него на лице. Не заметить его было просто невозможно, поэтому Браво взял бутылку самогона и два стакана, подошел к Андрею и присел напротив него за стол.
– Дембель гуляешь? – с уважением спросил Браво. – Слышь, меня Максимом зовут! С этого начался их разговор. Поначалу собеседники только приглядывались друг к другу, но потом меж ними вроде как проскользнула искорка взаимной симпатии. Оба они были гордые, склонные к насилию люди, так что каждый почувствовал в другом родственную душу. Они могли бы стать друзьями, если бы дьявол не вбил между ними свое самое главное оружие – слова.
– Правильный ты пацан! – заявил своему собеседнику Браво, что было в его устах наивысшей похвалой.
Но Андрей в этих речах усмотрел нечто совсем иное. По деревням «пацанами» называют детей в возрасте до восьми лет, так что Андрей решил – более взрослый Браво называет его малолеткой. Но сразу в драку лезть не стал, а просто поправил Максима:
– Я не пацан!
– Что? – удивился Браво, воспитанный в духе бандитской культуры и термин «пацаны» понимавший вполне однозначно. – Ты пацан, я пацан, мы оба правильные пацаны! Кабы Браво знал, что в Гоголево для обозначения мужчин соответствующего возраста и убеждений служит формулировка «правильный малец» – он, возможно, не стал бы настаивать. А то Андрея его настойчивость уже начинала бесить:
– Пацаны дома на горшках сидят, – резко заявил он. – Так что я не пацан, да и ты тоже! Такого оскорбления Браво вынести не мог. И как только Андрей закончил свою речь (пацаны, значит, на горшках дома сидят), Браво встал, отодвинул в сторону стул и спросил:
– Значит ты, не пацан, предъявляешь мне, пацану, что я не пацан? Ты что, сука, драться со мной хочешь?
Дальнейшее произошло практически мгновенно: Андрей пинком опрокинул стол, вскочил и бросился на Максима. Их бой занял считанные секунды: противники схлестнулись и разошлись, а вернее сказать, развалились по сторонам. В ходе этой стычки у Браво появился синяк во весь бок и треснули ребра, а у Андрея оказалась выбита челюсть. Этим все и закончилось: типичная «понятийная ничья».

Страна Болот (часть 4)
Mortal Combat

«Вчера нам крупно повезло –
Спалили мы дотла
Не как всегда, одно Цевло,
А целых три Цевла».

Пришло время, и мы с Браво стали готовить «спасательную экспедицию» в Ручьи, за нашими товарищами. Cначала мы должны были добраться до Цевла (по шоссе до туда шестьдесят километров, а лесными тропами – всего около тридцати), а там попробовать договориться насчет лодки или найти себе толкового проводника.
Для этого мы организовали в Гоголево грандиозный обмен, в результате которого в наших руках оказалось почти полведра самогону. Разлив его в пластиковые бутылки, мы упаковали их в наш единственный рюкзак (Браво заместо рюкзака досталась мягкая перевязка во весь бок) и отправились в путь.
Первое время дорога шла по насыпи, оставшейся от разрушенной узкоколейки. Песчаный вал тонкой серой линией тянулся через заболоченный лес, утопая в подступающем с обеих сторон багряном море. Впрочем, кое-где уже виднелись темные пятна – ночью вовсю подмораживало, с некоторых деревьев листва почти полностью облетела. Ветра не было, лес по краям насыпи стоял неподвижной стеной – ни одна веточка не шелохнется, лишь иногда еле слышно прошуршит падающий на землю листок.
Примерно посредине пути нам попалась на глаза деревенька Макарино, где мы решили остановиться, испить воды и немного перекусить. А поскольку еды у нас с собой было немного (лишь краюха хлеба да два сваренных вкрутую яйца), я осмотрительно предложил съесть не все, а оставить половину на будущее. Но Максим Браво меня в этом не поддержал:
– Господь не оставит в своем промысле правильных пацанов! – пророчески заявил он. – Сьедим-ка мы лучше все!
Тут надо заметить, что, в отличие от прочих участников нашего коллектива (атеистов-материалистов, безбожников, бывших сатанистов, альбигойцев, последователей Асатру, буддистов, гарпианцев, азешистов, а также сторонников таких взглядов, у которых и названий-то нет) Максим Браво, хоть и по-своему, но все же веровал в Бога. Его Господь был суров, не терпел слабости и нытья, зато помогал в битвах и не заставлял своего паладина попусту голодать. В тот раз вышло по словам Браво. Когда мы в подступающей темноте добрались до Цевла и устроились на ночлег в дирекции заповедника, на столе нас поджидала латка чудесных фаршированных перцев. Рядом с ней лежало полбуханки свежего хлеба, а на подоконнике стояла банка свежего молока.
– Ешьте, ребятки, – предложил снабдивший нас ключами Капралов. – Сиживали мы тут давеча, вот от праздника и осталось. Угощайтесь!
Когда Капралов ушел, мы расположились на диване и принялись ужинать, попутно изучая кое-какую документацию, которую хитроумный Максим выудил из директорского сейфа. Сейф Максим открыл с помощью гнутой стальной проволоки, а из бумаг мы узнали вот что.

За четыре года существования заповедника на его счет были переведены многомиллионные средства. Эти деньги расходовались на разные благолепные вещи: капитальное строительство, коммунальные платежи, оплату труда и много еще на что. Всего так сразу и не перечислишь. В заповедник были выписаны: тяжелая техника (трактора и гусеничные тягачи), несколько автомобилей и едва ли не десяток моторных лодок. Эти транспортные средства расходовали такую уйму топлива, что мы с Браво удивлялись – почему это к Цевлу до сих пор не протянут отдельный трубопровод?
Если верить документам, в заповеднике был штат едва ли не из пятидесяти государственных инспекторов, которым регулярно выплачивались зарплаты и начислялись ежеквартальные премии. Эти инспектора были в изобилии снабжены питанием, оружием и формой, социальными пакетами и медицинским страхованием.
На самом же деле все обстояло не так хорошо. Из всех благ до местных инспекторов дошли лишь зеленые форменные куртки, а вот техники и автомобилей никто так и не увидел. На весь заповедник народу было дай бог десять человек, и на всех – один старенький УАЗ и две моторные лодки. Премиями не пахло, а про капитальное строительство я и говорить не хочу. Деньги на заповедник пришли и ушли – сгинули, затерялись в местном административном болоте.
– Прибыльное это дело – природоохрана, – философски заметил Максим Браво, – коли заниматься ею с умом.
– И не говори! – кивнул я, аккуратно укладывая бумаги обратно в сейф. – Закрой-ка ты все это обратно, покуда нас не пристрелили за излишнее любопытство.
– Твоя правда, – согласился Максим. – Не нашего ума дело.
С этими словами он запер сейф, а потом мы выключили свет и отправились спать. Но, как говорится – осадок все же остался, в недалеком будущем обернувшись для дирекции заповедника немалыми бедами. Так что им, вероятно, все же пришлось раскошелиться на «капитальное строительство».

С утра проживающий в соседней парадной Механик согласился подвезти нас на мотоцикле с коляской до половины пути, а потом спрятать мотоцикл и сопровождать нас дальше пешком. Механик принял это решение, как только узнал, что мы несем с собой в Ручьи полведра отличного самогону.
Он выкатил из гаража старенький «Урал», завел его, и мы тут же отправились в путь. Из Цевла выехали в районе одиннадцати, двигаясь по сельской дороге в направлении деревни Плавница. Дорога была неровная, так что «Урал» Механика то и дело влетал на скорости в заполненные водой глубокие ямы. Коляска на этом мотоцикле была только в названии, заместо нее была приспособлена узкая дощатая платформа. Доски в ней были набиты редко, и через здоровенные щели то и дело хлестала грязная вода. Но Механика это нисколько не беспокоило – он вел мотоцикл с отрешенным лицом, глубоко надвинув на лоб промасленную старую кепку. Через полчаса дорога настолько испортилась, что мотоцикл пришлось спрятать в кустах, укрыв от непогоды широким куском брезента. Дальше нужно было двигать на своих двоих. Сначала наш путь пролегал через березовую рощу, потом тропа вышла на затопленные поля и начала петлять – то поднимаясь на горки, то ныряя в заболоченные низины.
Часа через три мы вышли к мосту через речку, неподалеку отсюда впадающую в озеро Полисто. Деревня Ручьи была всего в часе пути, вот только добираться до нее предстояло по бездорожью, берегом озера. А здешний берег здорово напоминает фильмы про Вьетнам – сплошное болото, рассеченное на части множеством узких проток. Все вокруг заросло осокой и камышом, кругом вода, так что передвигаться тут сподручнее всего не пешком, а на моторной лодке. Через час, с матюгами вылив набравшуюся в сапоги воду, мы вступили в деревню. Инспекторский дом стоял на самом берегу, неподалеку от череды обветшалых от времени лодочных сараев. Прямо за ними расстилалась озерная гладь – серебряное зеркало с серыми росчерками камышей, все в мареве от рассеянных по поверхности воды переменчивых бликов. На деревянном крыльце сидел Строри, лениво почесывая отросшую лопатой рыжую бороду. В его голубых глазах не было ни единой суетной мысли – там отражались только озеро, небо да далекая гряда перистых облаков. К моменту нашего прибытия в Ручьи Строри провел на болотах ровно двадцать один день.
– А, приехали, – безразлично произнес он. – Ну, привет.

Панаев сохранил чуточку больше инициативы. Увидев, что мы пришли, он высунулся в окно и закричал:
– Вы вовремя: чайник почти вскипел, сейчас картошку поставим! Подождите секундочку, я только мышь покормлю!
Через полчаса мы вместе сидели за широким столом, распивая самогон и закусывая его рассыпчатой картошкой и отварной рыбой. Обстановка в Ручьях была не в пример лучше Сосновской – уютная комната, опрятные кровати, чистый стол и русская печь с занавесочкой. Вместе с нами за столом сидели Механик и дядя Коля – тот самый, у которого лимонки были заместо гирек на настенных часах.
Этот дядя Коля отличался заметными талантами – с одного удара мог пробить зажатым в кулаке гвоздем дюймовую доску. Сначала он оборачивал ладонь чистой тряпочкой в один слой, затем брал длинный кованый гвоздь и вливал в себя полстакана самогона. На этом подготовительная часть заканчивалась, и дядя Коля коротко, без замаха бил гвоздем в доску – как правило, насквозь.

Постепенно, по мере того, как самогону становилось все меньше в бутылках и все больше в нас, сознание начало меня оставлять. К середине ночи мне вздумалось забраться на печь, но тут я повстречался с неожиданным для себя (и весьма мучительным) сопротивлением. Оказывается, Строри вбил себе в голову, что ему необходимо защищать принадлежащее ему место на печи. Дескать – любой, кто захочет залезть на печь, унижает таким образом его человеческое достоинство. А объяснить мне все эти тонкости Костя придумал так.
– Иди сюда, – позвал он меня, как только увидел, что я приготовился карабкаться на печь. – Выйдем на крыльцо, у меня есть к тебе разговор!
Недоумевая, я отправился следом за ним на крыльцо, о чем тут же пожалел. Как только я вышел за дверь, Строри подошел ко мне вплотную, стремительно ухватил за большие пальцы рук и начал выкручивать. Невероятно, но в один миг он вывихнул мне оба пальца. Больно было настолько, что меня проняло даже сквозь алкоголь. Я заорал, и тогда Строри отпустил мои руки и ударил меня головой в лицо.
Из-за этого я скатился с крыльца, пересчитав едва ли не все ступеньки, и какое-то время молча лежал во дворе. Сто пудов, я бы это так не оставил (я видел в сенях отличную кованую кочергу), но Костян знал, что делал, когда выкручивал мне пальцы. В ближайшие несколько часов я едва мог держать сигарету, не говоря уже про что-нибудь более тяжелое.

Вечером следующего дня мы были уже в Цевле. В этом нам здорово помог дядя Коля, подбросивший нас на лодке до моста. Прямо как в песне: [Песня эта не совсем так поется. Называется она «Мы покинем эту страну», а вот автор ее мне неизвестен. Так пускай уж он не сердится, что мы ее чутка переделали]

Но рыбак дядя Коля наш верный друг,
И руки его сильны…
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 39


Слева направо - Юля Зубарева (мастер РИ), Гунтер, Алина Немирова. 2007 г.


По центру - Лустберг

Там по сию пору сохранилась охотничья сторожка, где должны были занять боевой пост Владик, Сержант и я. Мы должны были провести в Свиной ближайшую пару дней, а остальные намеревались нынче же вернуться в Сосново.
В путь вышли на рассвете, по холодку, покуда солнце не начало как следует припекать. Сначала проселочная дорога шла через поля, но у кромки леса нырнула в тень между деревьями. Постепенно местность понижалась, под ногами захлюпало, так что мы на собственном опыте познакомились с принятой между коренными жителями «классификацией местности».
– Вот это называется «посуху», – вещал наш проводник, пока мы шли через заболоченный лес, в котором воды было по щиколотку. – Так будет еще километра три, а затем «сос» начнется. «Сос» – это редкие елки и сосны, торчащие вразнобой из отвратительной жидкой грязи. Воды здесь самое малое по колено, каждый шаг сопровождается мерзким чавкающим звуком, создается впечатление, будто кто-то все время хватает тебя за сапоги. Посреди этого безобразия нам попался брошенный остов автобуса, с неведомой целью втащенный сюда по «зимнику» и здесь опочивший.
– Ну все, ребята, – сказал наш проводник. – Глядите в оба, дальше «мох» начинается! Он был прав: через полкилометра хилая растительность по сторонам от тропы расступилась. Горизонт открылся нашему взору многоцветным покрывалом из мха, в разрывах которого матово блестела неподвижная черная вода. Утренний туман почти рассеялся, местность просматривалась насколько это только возможно – от края леса до самого сердца болот.
Смутное чувство охватило меня: странная смесь удивления и опустошенности. Взгляд блуждал по раскинувшимся впереди просторам, но ему было не за что там уцепиться. Местность была ровная, словно доска, и лишь у самого горизонта виднелись смазанные очертания покрытых лесом холмов.
– Скажите, уважаемый, – обратился я к нашему проводнику, – а что это там виднеется?
– Не знаю, – буркнул в ответ провожатый. – Я там не бывал!
– А… – опешил я, но потом все же нашелся. – А вы давно здесь живете?
– С рождения, – был мне ответ. – Местный я, родом из Подберезья.
– Как же так? – еще больше удивился я. – Столько здесь живете, а нигде не были? Тут наш проводник обернулся и посмотрел на меня, словно на законченного кретина.
– Ты вот что, малец, – спокойно произнес он. – Не спеши судить, коли не разумеешь. Возле того урочища топи шестнадцати метров в глубину, а под землею ключи, так что болото даже зимою не схватывает. Нету туда толкового пути, а по бестолковому я не ходок. Коли тебе туда надо – ступай, тут я тебе не указчик. Только ружье отдай, а то Александров по нему скучать будет.
Емко сказал мужик, так что и ответить-то нечего. Видя, что вопросы закончились, наш проводник показал рукою направо, вдоль кромки болот. Местность в этом направлении повышалась, так что целый язык леса выдавался вперед и наподобие клина врезался в раскинувшиеся вокруг топи.
– Вон там была раньше деревенька Свиная, – пояснил наш проводник, – да потом, на беду, совсем запустела. Сторожка только осталась, мы в ней ночуем, бывает. Сейчас по краю пройдем, там старое поле будет, а потом…
Под эти неторопливые объяснения мы дошли до самой сторожки – небольшой скособоченной постройки, примостившейся на давно некошеном лугу. В сторожке была только одна комната два на четыре метра, большую часть которой занимали дощатые нары. Перед ними стояла печка-буржуйка, фанерный столик и табурет, а больше в комнате не было ничего.
– Ну вот, ребятки, располагайтесь, – предложил мне, Владу и Сержанту наш проводник. – Жить будете здесь. В случае чего дорогу обратно найдете?
– Обязательно найдем, – ответил Влад, – не сомневайтесь.
– Вот и хорошо. И еще – если из местных кто забредет, вы с ними особенно не церемоньтесь. Не давайте им здесь браконьерничать!
На этом разговоры закончились, и наш проводник ушел, забрав с собой Крейзи и остальных. Постепенно их фигуры скрылись за кустами, а затем смолкли и долетавшие до нас приглушенные голоса. Стало очень тихо: едва шелестел ветер в траве, да тихонько потрескивала растопленная Сержем буржуйка. Так мы остались одни.

Из нашего бдения в Свиной мне запомнилась история местного браконьера по прозвищу «Филин». Мы познакомились с ним утром следующего дня, когда Филин приоткрыл дверь нашей хибары и с порога впился в нас цепким, внимательным взглядом. Вот что он увидел: трое парней вроде как спят, расположившись на нарах ногами к двери и укутавшись одним одеялом. Тогда Филин распахнул дверь до конца, подошел к столу и принялся насмехаться: – Эй, молодежь, – ехидно толковал он, – а вот если я примусь браконьерничать? Как вы тогда будете меня ловить? Вы же городские, в сельской жизни ничего не смыслите! Ни ружья с собой не взяли, ни…
Так Филин продолжал ерничать до тех пор, пока я не пошевелил под одеялом правой рукой. Из-за этого краешек одеяла у меня в ногах отодвинулся в сторону, и Филину стали видны направленные ему в грудь два черные дула. Ружье я еще с вечера положил вдоль тела, приспособив в ногах валик из куртки таким образом, чтобы стволы были приподняты вверх и смотрели в направлении двери.
Этого оказалось более чем достаточно: Филин свои издевательства тут же прекратил, достал из сумки флягу с молоком и принялся нахваливать нас и угощать сигаретами. Человек он оказался скользкий, зато приятный в общении – такой может зарезать, продолжая улыбаться и травя нехитрые истории из своей жизни.
– Ай-яй-яй! – причитал Филин, разглядывая единственный в сторожке табурет. – Что же это с ним приключилось? Третьего дня совсем целый был, а сейчас…
С табуретом действительно получилось нехорошо: вчера Влад, стреляя из двустволки, начисто отстрелил ему одну из ножек. Решение стрелять в табурет было принято спонтанно, после того, как мы расстреляли половину патронташа в подвешенный на шесте скворечник, но по крайней нажратости так и не смогли попасть.
История с Филином приключилась с утра, а к середине дня мы с Владом выбрались на болота с ружьем, ручкой и стопкою протоколов. Никогда еще я не ощущал своей ненужности так остро, как в этом походе. Вокруг раскинулась голая топь, в которой не было ничего, кроме мха и воды – ни деревца, ни зверя, ни человека.
А и был бы кто, то поймать его все равно не представлялось возможным. Местные знали болота как свои пять пальцев и перемещались по ним с уму непостижимой, сверхъестественной скоростью. А если даже кого и догонишь, так что? Добром тебе здесь никто не сдастся, а угрожать ружьем мне не шибко хотелось. Мы и в скворечник-то не смогли попасть, а местные мужики очень даже неплохо стреляют.
Примером этому мог послужить недавний случай, когда я только-только выпросил у Александрова ружье, и товарищи решили его «опробовать». Для этого мы вышли на край деревни, приладили на сарай картонную мишень и принялись стрелять, да только не шибко-то попадали. Тут мы заметили, как от угла соседнего дома к нам движется какой-то скособоченный, хромоногий старик. Оба глаза у него закрывали мутные бельма, его часто трясло, а из уголка рта вязкой струйкой сочилась слюна.
– Ре-ре-бятки! – заикаясь, прошамкал старик. – Да-дайте стрельнуть!
– Да куда тебе, дед! – удивились мы, но ружье старику все-таки дали.
А в следующую секунду застыли, как вкопанные. Едва старик прикоснулся к оружию, как его руки перестали дрожать, спина выпрямились, а из глаз исчезла мутная белизна. На секунду взгляд старца полыхнул чистым сапфировым огнем, черты лица разгладились – и два выстрела ударили, как один.
– Спасибо, ребятки, – прошамкал старик, разворачиваясь и уходя обратно по улице. – Повеселили. Подойдя к мишени, мы увидели, что оба жакана старик положил так кучно, что и пальца не всунешь. Позже мы узнали, что этот старик приходится дедом Крючку, и в бытность свою молодым слыл первейшим стрелком на всю область. Так что стоит пять раз подумать, прежде чем угрожать такому деду ружьем.

Из Свиной мы вернулись только к вечеру следующего дня. Вышло так, что возвращались мы впятером – нынче ночью к нам пришли Родик и Ирка, которые принесли нам еще самогону и конопли. На обратном пути мне удалось собрать на окрестных лугах пригоршню псилоцибиновых поганок, так что домой я шел в отличном настроении, премного довольный собой. Оказалось что пока нас не было, пришли известия из базового лагеря «Ручьи», от остальных наших товарищей. Пришли, разумеется, не сами по себе: их принесли в Сосново Кримсон, Королева и Фери, а вместе с ними притащилась еще и Кристина. Давайте же выслушаем историю их путешествия в Ручьи и обратно в исполнении Королевы:
«Выплывали мы в кислоте, так что я не очень-то это помню. Карцев нас вез, здоровый такой местный мужик. Первое, что мы увидели, когда до места доплыли – остров на болоте, а на нем какие-то деревянные строения. Причем наиболее приличное – местный инспекторский дом. Там внутри даже холодильник был, а еще там была русская печь, на которую Строри и Браво залезли. Сказали, что больше никого туда жить не пустят.
Потом мы с Фери пошли клюкву собирать и накурились перед входом на болото, а там береза здоровая стояла, прямо на краю леса. У Фери с собой топор был, он обтесал половину березы, а у меня оказался маркер. Вот я и написала там крупными буквами: „Здесь была природоохранная инспекция!“
Затем собирали клюкву и видели, между прочим, урочище „остров Темненький“. Там вокруг мох красный от клюквы и корявые березки, а далеко-далеко, словно в тумане, видно что-то такое непонятное, маленькое совсем. Тут этот мужик, который с нами был, и говорит: „Это остров Темненький виднеется“. Вот мы и подумали – ага, блядь, остров Темненький, самый край мира! Потом с овцами вышла история. Они у нас возле самого дома паслись, и я решила – будет хорошей шуткой, если накрошить на ступеньки маленькие кусочки хлеба. Там крутые такие ступеньки перед входом в дом, вот я и накидала на них хлеба аж до самой комнаты. Понятное дело, овцы всей толпой поперлись прямо туда. А я захожу перед ними и говорю: „Пацаны, к вам овцы пришли“. Наши сначала не поняли, а тут действительно – овцы прямо в комнату входят. Затем мы поплыли на рыбалку – я, Кримсон, Фери и Тень. А весел не было, так что отталкивались шестом. Но Фери упустил шест, так что мы посреди протоки на лодке встали – вообще никак, хоть кричи „помогите“. Хорошо, там топор лежал, вот Кримсон и говорит: „Ты, Фери, шест упустил – тебе и грести“. И Фери греб обратно топором.
Тут мы узнали, что у мальчика и девочки, которые с нами были, есть фотоаппарат. Мы им говорим: „Дайте его нам, мы хотим фотографироваться!“, а они: „Нет, ни хуя, у нас мало пленки осталось“. Тут мы и замыслили недоброе. У Панаева оказалось с собой семьдесят колес паркопана, вот и мы и решили: когда эти гады сядут пить чай, мы его растолчем и подсыплем им в сахар. А потом заведем их подальше на болото и бросим. Спрячемся от них, и пускай они пиздуют под паркопаном куда хотят. А мы вернемся, и все их вещи себе заберем.
Спас их Карцев, который приплыл на лодке и говорит: „Так и так, я сюда только через неделю приплыву, так что если кто хочет, валяйте со мной“. Ну а мне надо было в институт, и эти мальчик с девочкой тоже уезжали, и Кримсон, и Фери, и Кристина эта несчастная. На нее уже вовсю Браво посматривал, все думал, как будет ее ебать.
Кристина это просекла и все за Кримсона пряталась, чтобы он ее от Браво спас. Браво со Строри уже специальную занавеску приспособили на печи, но Кристина узнала про это и от Кримсона ни на шаг. До того перепугалась, что когда уезжала, половину своих вещей оставила в Ручьях. Карцев сказал, что ему на бензин нужно семьдесят рублей. Тогда я пошла к этим хуилам с фотоаппаратом и говорю: „Отсюда на лодке плыть стоит семьдесят рублей с человека“. Взяла с них денег, половину отдала Карцеву, а половину оставила себе. Помню, что неплохо на них нажилась – яблочный самогон в Цевле стоил тогда за поллитра пятнадцать рублей. Между прочим, первое, что мы увидели по возвращению в Цевло – это местных, которые чинили разбитый Кримсоном мотоцикл. И как-то очень недобро на нас поглядывали. Видно, они его всю прошлую неделю ковыряли. Мы мимо них просочились втихую, пошли в магазин и накупили там бухла, а потом завалились в дирекцию и начали там „зажигать“.
Помню, как я монолог Гамлета на столе читала, а потом упала и перевернула стол. Наутро мы решили, что в город ни хуя не поедем, а лучше навестим товарищей. Тут как раз в контору Капралов пришел, вот мы его и спрашиваем: „Как идти до Сосново?“ А он нам в ответ: „До Сосново шестьдесят километров идти, причем первые сорок пиздовать, а еще двадцать – хуярить“. Так что мы весь следующий день шли – то по шоссе, а то проселками, вдоль каких-то ебаных деревень. На середине пути у Фери подрыв начался, он вырвался вперед и бежит. Мы уже его и за лямки сзади дергали, и кричали: „Фери, не гони!“. А он нам: „Не мешайте, у меня открылось второе дыхание!“
Под вечер, когда солнце стало садиться, мы основательно заеблись. Никакая машина нас не подвозила, вот мы и легли на обочину. Странное у нас было состояние – не знаем, ни куда идем, ни сколько еще идти осталось. Легли прямо не снимая рюкзаков, и вдруг видим – едет мимо нас бензовоз. А до этого мы голосовали и так, и этак – и никто не останавливался. А тут Фери поднимает руку, легонько так, едва-едва – и бензовоз остановился!
Мы с Кристиной забрались в кабину, а Кримсон и Фери влезли на подножки и ехали так. Водилой оказался некто Гена Баранов, который из Гоголево. Он-то нас сюда и привез».

С указанным Геной Барановым связана презанятнейшая история, хорошо показывающая царящие в Псковской области нравы. У этого Гены был младший брат, который проживал в Гоголево в собственном доме с женою и двумя детьми. Раз между братьями вышел разлад, который Гена урегулировал следующим образом: подпер дверь в дом брата доской, облил стены керосином и поджег. Брат сгорел вместе со всей семьей, но Гене никто даже слова поперек не сказал. С чего бы, спрашивается, ведь это был его брат!
– Сгоревший-то брат был младшенький! – прокомментировал это дело охочий до сплетен Крючок.
– А отца у них нет, так что Гена полностью в своем праве. Виданное ли дело, поперек старшего выступать? Вот если бы наоборот вышло, тогда бы люди этого сильно не поняли! Историю Баранова мы узнали вечером в субботу, в день нашего возвращения из Свиной. А когда свечерело, Макута припомнил, что в местных селах есть обыкновение крутить по выходным дискотеку, и что неплохо было бы ее посетить. Дескать, они с Владом одну дискотеку уже пропустили, и нехорошо было бы облажаться и со второй.
По ходу расспросов выяснилось, что в Сосново своего клуба нет, и что танцулек здесь не проводят. Местным культурным центром считается деревня Гоголево. По слухам, тамошняя дискотека пользуется огромной популярностью, туда едут за пиздюлями люди со всего края, некоторые аж с самого Подберезья. Решили посетить эту всенародную Мекку и мы. В путь выдвинулись почти всем коллективом, на всякий случай взяв с собой длинные, остро отточенные ножи. По сторонам от дороги лежал стылый сумрак, над асфальтом плотной стеной высился вечерний туман. Его липкие языки поднимались с окрестных полей, скрадывая звуки и превращая окружающее в череду смутных, постоянно меняющихся картин. Минут через сорок впереди замаячило пятно желтого света, и в тумане начали материализовываться очертания заборов и смутные контуры деревенских домов. Вскоре световое пятно распалось на отдельные составляющие – превратилось в стоящие у дороги фонари, туман схлынул, и мы оказались в деревне.
По сторонам от дороги потянулась длинная череда домов, кое-где горел свет, в приоткрытые окна доносились звуки работающих телевизоров. Вскоре впереди замаячило здание Гоголевского сельского клуба – одноэтажная кирпичная постройка, подсвеченная лучами нескольких фонарей. При входе в клуб перед нами встал выбор: комната налево от входа и небольшой зал, вид на который открывается по правую руку. В зале никакой мебели нет, на стене напротив дверей повешена елочная гирлянда, а всю музыку создает обычный двухкассетный магнитофон. Здесь пляшет целая толпа томящихся от похоти пьяных баб, а вот комната слева служит совсем иным целям.

В прямоугольном помещении установлены обычные школьные парты, за которыми здешние молодцы пьют самогон, обмениваются мнениями и играют в «козла». [Здесь: карточная игра в двух номинациях: «пара на пару» и втроем, то есть «на мизер». Любопытно, что при парной игре партнеры используют так называемые «мигалки», посредством особой жестикуляции показывая друг другу розданные карты и сговариваясь о будущей стратегии игры. Для этого применяются специальные жесты, обозначающие старшинство карт и значение мастей, причем игроки стараются не только скрыть собственные «переговоры», но и подметить и правильно расшифровать «переговоры» противника. Все это делает «козла» одной из самых интересных карточных игр, требующей от партнеров едва ли не экстрасенсорной чувствительности и наличия очень четкого взаимопонимания]
Воздух в помещении словно наэлектризован, здесь царит предгрозовая атмосфера, способная в любой момент разразиться молниеносными пиздюлями. Чужаков здесь не любят, но для гостей из Питера местные сделали исключение. Трудно сказать, как так вышло, но через полчаса после нашего прибытия мы уже сидели за партами и вовсю квасили самогон.
Жаль, но с этой дискотеки мне запомнилось совсем немного. А спросить-то не у кого – остальные помнят едва ли больше меня. Помню, как крутились в сумасшедшем танце выкрашенные в желтый цвет стены, когда мы всей толпою направились плясать в общий зал. Музыка била в уши, будоража кровь, ноги сами собой пустились в пляс, а в следующую секунду у товарищей в руках появились ножи. В переменчивом свете елочной гирлянды тускло вспыхнула отточенная сталь, местные девки бросились в стороны, и на середину зала выскочил Фери.
Подпрыгивая и кружась, Фери исполнил самый удивительный танец с ножом, который я когда-либо видел. Доски пола скрипели и содрогались, когда Фери приземлялся на них своими ста пятнадцатью килограммами, а в руках у него блестел крошечный ножик-брелок, с лезвием всего в пять сантиметров. Фери держал его двумя пальцами, чуточку приподняв над головой, а вокруг прыгали остальные, размахивая жуткого вида финками и тесаками.
Как мы вышли с этой дискотеки – не помню, но до дому мы добирались в кузове старенького «ЗИЛа», принадлежащего одному из местных парней. Вместе с нами ехали человек пятнадцать гоголевских, а по дороге вышла вот какая история. Виновником её оказался водитель, пьяный в такое «говно», что это трудно представить.
По дороге до Сосново водила мчал, будто его черти гнали: где девяносто, а где и все сто. Все это время я ехал на крыше кабины, свесив ноги на лобовое стекло, и орал песни. По ходу дела я с удовольствием наблюдал, как стремительно появляются и исчезают в свете фар различные придорожные объекты: мокрые кусты, холмы да овраги. За моей спиной три десятка глоток выводили пьяные песни, слитный вой разносился далеко окрест, будоража крошечные придорожные села.
Так мы и ехали, покуда я не заметил, что водитель на скорости высунулся в окно и блюет на дорогу. Для этого он вылез в окно едва ли не по пояс, согнулся пополам и оперся обеими руками о дверцу. Желая убедиться, что кто-то из находящихся в кабине в это время держит руль, я заглянул в окно и увидел, что второй пассажир кабины крепко спит. Тогда я принялся изо всех сил колотить по крыше кабины, но понимания не нашел. Скорее уж наоборот. Вместо того, что бы вернуться к управлению автомобилем, водитель прекратил блевать, извернулся в окне и заорал:
– Хуй ли колотишь, сука? – с этими словами он попытался ухватить меня за ногу и стащить вниз. – Всю крышу помял!
Так он разорялся, покуда из кузова не высунулись его товарищи и не порекомендовали ему в самой настоятельной форме:
– Миша, пидор, спрячься внутрь и веди машину!
И хотя водитель еще не раз высовывался в окно и орал, что я помял ему крышу и что мне следует дать пизды, общественность его не поддержала. Под его крики мы прибыли в Сосново, причем увлеченный спором водила не рассчитал, снес ЗИЛом забор и въехал прямо на огород.

В это время оставшийся дома Крейзи приготовил все для спокойной наркоманской вечеринки: зажег свечи, поставил по углам комнаты благовонные палочки и развел в ложке кислоту. Ему грезилась ночь, полная видений, но вместо этого в комнату ворвалось два с половиной десятка пьяных в уматину человек.
Расположившись на кроватях и на полу, мы принялись обмениваться с местными различными историями (нам было о чем им рассказать), попутно играя в нашу любимую командную игру – «пиздуна перекатного».
Суть этого мероприятия заключается вот в чем: сначала люди рассаживаются в круг, а затем один (номер первый) легонько толкает своего товарища (номера второго) в плечо. Тот толкает третьего, но уже сильнее, третий бьет в плечо четвертому, тот лупит пятого, пятый передает этот пиздюль шестому, и так далее. Понятное дело, что играть в эту игру следует только по пьяни, сочетая указанные правила с вот какой нехитрой придумкой.
Наши товарищи расселись рядком, друг возле друга, и гоголевские поступили точно также. Поэтому у круга получились две очевидные «половины». Начал игру Кримсон, который легонько толкнул Фери в плечо и попросил:
– Передай дальше!
Фери просьбу исполнил, ткнув в плечо сидящего справа от него Кузьмича, тот стукнул меня – и понеслось. Вскоре, покинув нашу половину круга, «пиздун» покатился по гоголевским парням. Учитывая тот факт, что от нас от ушел «уже вполне взрослым», приходилось им нелегко. Некоторые после очередного «тычка» не удерживались на стульях и с грохотом валились на пол. Вскоре круг кончился, и «пиздун» докатился до соседа Кримсона слева. Тогда Кримсон, желая избежать незавидной участи, выждал момент, когда его сосед только-только получит увесистую плюху, и тут же ударил сам.
– В обратную сторону! – громко объявил он. – Задний ход!
Так «пиздун» покатился обратно, под оглушительный хохот собравшихся сшибая со стульев пьяных в доску людей. Этой ночью «пиздун» катался по комнате еще множество раз, пугая шумом соседей и не давая деревне заснуть. Лишь под утро местные погрузились в кузов грузовика и разъехались по домам, пьяные крики смолкли, и в деревеньке Сосново наступил мир и покой. Впрочем, совсем ненадолго.

Страна болот (часть 3)
Черное знамя

«Товарищ, верь и надейся
Наше дело – правое!
Забивает траву Крейзи,
Варит кокнар Браво!»

Я проснулся от оглушительной ружейной пальбы. Кое-как продрав глаза, я вышел на крыльцо и увидел пьяных «в дымину» Кримсона и Кузьмича, вооружившихся помповиком и двустволкой. Веселясь и посмеиваясь, братья постреливали по стоящему на краю огорода дощатому сараю. Похоже было, что они куда-то собрались: нацепили патронташи и рассовывали по карманам закуску и бухло.
– Утро доброе! – поприветствовал их я. – Вы куда?
– На озеро, – шатаясь, ответил Кузьмич. – Уток бить!
Судя по всему, братья со вчерашнего еще не ложились – раз уж собрались охотиться на уток с патронташами, полными картечи и пуль. Я-то точно это знал: патронташи у них были Крейзин и Александрова, ни в одном из них ни крупинки дроби не было. Но когда я указал им на эту несуразицу, Барин резко развернулся на месте и навел на меня ружье:
– У тебя ружье есть? – хрипло спросил он. – А?
– Нет, – как можно мягче ответил я, начиная понемногу нервничать (так как заметил, что взгляд у Кузьмича стал белесый, а лицо подозрительно вытянулось). – Ты успокойся, Кузя, ведь это же я…
– Головка от хуя! – перебил меня Барин. – Без ружья, а туда же! Советы мне подает!
С этими словами Кузьмич спустился с крыльца и пошел по направлению к калитке, а следом за ним отправился Кримсон. Повернув за угол, братья скрылись из глаз, но их путь сквозь деревню все равно можно было проследить. Ветер то и дело доносил до нас звуки беспорядочной стрельбы – сухой бой двустволки и гулкое уханье помповика.
Вернулись «охотники» только к обеду. Уток они не принесли, зато притащили рубаху Кримсона, в клочья изодранную картечью. Когда-то это была прекрасная цветная рубаха, но теперь от нее остались лишь разноцветные лоскуты. Вышло это так.
Забравшись на холм у окраины деревни, товарищи некоторое время пили самогон, разглядывая ленту дороги, пролегающую возле самого подножья. Наконец они заметили фургон скупщиков клюквы, движущийся по шоссе со стороны Гоголево в направлении Сосново.
– Ну и пидоры! – возмутился Кузьмич. – Вот мы им сейчас!

Частные скупщики являются важным звеном «незаконного оборота клюквы», выполняя роль посредников между крупными заготконторами и населением. В те годы за килограмм «некатаной» клюквы перекупщики платили 4 руб 30 коп., а за «катаную» [Клюква, очищенная ото мха и посторонних примесей посредством прокатывания по наклонной столешнице или широкой доске, установленной на ветру, либо же методом «пересыпания»] давали аж 6 руб. Для сравнения, тот же килограмм перекупщики сдают финским заготовителям по цене 1USD, что, согласитесь, составляет очень нехуевую разницу.

Подпустив фургончик поближе, Кузьмич и Кримсон залегли в траве и принялись обстреливать барыжную машину из двустволки и из помповика. Про уток к этому моменту братья и думать забыли. Дистанция была великовата, картечь дотуда не доставала, но пара жаканов, похоже, все-таки долетела и попала в крышу фургона. Во всяком случае водитель резко остановил машину, развернулся и на полном ходу заспешил обратно.
– Эх! – довольно произнес Кримсон. – Лепота!
Разойдясь по полю метров на двадцать, братья затеяли новую потеху, которая называется «пятнашки с дробовиком». Для этого они спрятались в траве и принялись выцеливать друг друга, сопровождая все это ожесточенной пальбой.
Кримсон, желая использовать преимущество своего оружия (он был вооружен пятизарядной помпой), снарядил полный магазин патронов. Затем он парой выстрелов вынудил Кузьмича прижаться к земле и только тогда побежал в атаку. Ружье Кримсон держал у пояса и время от времени стрелял, чтобы Кузьмич не вздумал поднять голову.
План Кримсона был хорош, и если бы у него в руках оказалась, скажем, восьмизарядная помпа – Кузьмичу бы не поздоровилось. Но когда Кримсон почти добежал до того бугорка, за которым укрылся Барин – он вдруг понял, что патроны у него кончились. На его беду, понял это и Кузьмич, который тут же высунулся из своего укрытия и выстрелил в направлении Кримсона оглушительным дуплетом.
Жизнь Кримсону спасло то, что он вовремя бросился на землю. Но его прекрасная цветная рубашка была расстегнута, и пока Кримсон падал – порыв ветра горбом задрал ее у него на спине. Именно туда и пришлись выпущенные Кузьмичом два заряда картечи.

Вечером этого дня у нас стало заканчиваться спиртное, и мы принялись спешно снаряжаться на его розыски. В Сосново самогона не продают, так что пришлось нам отправляться за бухлом в местный культурный центр – деревню Гоголево. Туда было отправлено сразу несколько экспедиций, из которых мне запомнились две.
Первыми в путь отправились Макута и Влад, собрав со своих товарищей (то есть с Сержа, Родика и Ирки) известную сумму и пообещав вскоре вернуться назад с двумя литрами самогона. Вместо этого они отсутствовали часов пять, а самогона принесли едва ли двести грамм, на донышке полуторалитровой бутылки.
Следом за ними в путь отправились Королева и я. Своих денег у нас уже не было, но Королева нашла пятьдесят рублей, шаря по карманам одетой на неё Фериной разгрузки. Так что самогон мы все-таки купили, а обратно в Сосново нас вез на мотоцикле один из гоголевских парней. Так как я взял с собой в дорогу двустволку, мне пришла в голову вот какая мысль: выстрелить на ходу в знак, отмечающий начало охранной зоны заповедника «Полистовский». И поскольку ради этого я перестал цепляться за водителя, а сидящая позади Королева держалась только за меня – отдачей нас обоих опрокинуло на дорогу.


Покуда мы ездили в Гоголево, товарищи истопили у нас на участке баню. Королева и Кримсон решили раскуриться, для чего взяли подаренный Крейзи индеанистами в знак примирения глиняный чилим. [Чилим – прямая трубка для курения лежа]
Уединившись за домом, они собирались пыхнуть, но тут, как назло, появился Фери.

– Что это вы делаете? – лукаво спросил он. – Никак курить собрались?
– Ага, – ответил Кримсон, незаметно убирая чилим в карман. – Вот только папирос у нас нет. Вот если бы ты нашел папироску, мы бы тут же раскурились.
– Сейчас найду, – обрадовался Фери. – Я мигом!
Фери убежал за дом, и тогда Кримсон достал из кармана чилим, забил в него оставшийся план, поднес огонь и с наслаждением затянулся. Ночь была ясной, товарищи лежали в густой траве, глядя на раскинувшийся над их головами купол осенних звезд. Неторопливо потрескивали в чилиме конопляные семечки, ароматный кумар поднимался вверх, смешиваясь с пряным запахом сена и смолистым дымком от растопленной бани.
Когда вся шала прогорела, Кримсон наклонил чилим и легонько, едва-едва постучал по нему указательным пальцем. Он хотел вытрясти оставшийся пепел, но духи чилима рассудили иначе. Устыдившись лицемерного обмана, невольным участником которого он нечаянно стал, чилим с треском раскололся на две половины.
Одна из них осталась в руках у Кримсона, а другая упала в траву – и в ту же секунду из-за угла дома выскочил Фери. Он бежал, сжимая в высоко поднятой руке папиросу, и радостно кричал:
– Друзья, я нашел! – издалека звал он. – Я нашел папиросу!

Наутро выяснилось, что наши бесчинства переполнили чашу терпения хозяина дома. Выйдя на крыльцо, он с ужасом осмотрел раздавленный ЗИЛом забор, разоренные грядки, расстрелянный сарай и все остальное. А затем заявил, что нам придется съезжать.
В качестве новой базы нам предоставили давным-давно заброшенный дом, принадлежащий семейству Крючка: стоящую на отшибе халупу с видом на старую скотобойню. Во всем доме была только одна комната с дощатым столом и покосившейся русской печью, оклеенная старыми обоями, превратившимися в лохмотья и повсеместно отслаивающимися от стен. Как вскоре выяснилось, этот дом облюбовали еще одни постояльцы.
Оказалось, что в щелях под обоями гнездится чудовищное, невообразимое количество мух. Никто не взялся бы их пересчитать, но когда кто-нибудь входил в комнату, на стенах тут же начинала шевелиться и жужжать отвратительная черная туча. Глянув на это впервые, мы едва не охуели – но делать было нечего. Запасшись в местном магазине баллонами с дешевым дезодорантом, мы взяли зажигалки и за несколько часов выжгли всех мух до единой, чудом не спалив при этом сам дом. Без шуток, после этой экзекуции мы вымели из комнаты не меньше полутора ведер обугленных мушиных трупов.
Расправившись с мухами, мы как могли прибрались в доме, а затем водрузили над коньком крыши наш флаг. Дом отлично просматривался с дороги, и теперь любой, кто въезжал в деревню, п ервым делом видел развевающееся черное полотнище с поганками.
Но, хотя обустраивались мы надолго, оставаться в заповеднике собирались далеко не все. Наступила осень, у многих предвиделись дела в городе – так что товарищи побыли с нами еще пару дней, а потом сели на автобус до Локни и разъехались по домам. Уехали Макута и Влад, Сержант, Родик и его Ира, укатил истомленный пьянством Кузьмич (забрав с собой свою Ирку), уехали Кримсон, Фери, Сарделечка и Королева. Даже Кристина погрузилась в автобус и уехала. Двери-гармошки закрылись, автобус съехал с холма и плавно покатил в направлении Гоголево, оставив в Сосново меня, Крейзи и вялых от нехватки героина Наташу с Максимом.
Впрочем, в стратегическом плане мы были не так уж и одиноки. Где-то мыкали судьбу еще трое наших товарищей, затерянные в самом центре великих болот. Этими героями были оставшиеся в Ручьях Строри, Браво и Тень. И, поскольку никакой связи с ними не было, мы решили предпринять вот что.
По слухам, в инспекторском доме в Ручьях работал радиоприемник, ловивший единственную станцию – псковское областное радио «Пилот». У Александрова в доме был телефон, поэтому мы позвонили на студию и попросили передать сообщение для наших товарищей. Но наши голоса, обратившись в волны ультракороткого диапазона, лишь напрасно ионизировали воздух над исполинскими топями. Ни весточки ни пришло в ответ, связи не было, так что мы не знали уже, что и думать.

Так продолжалось еще примерно с неделю. Мы по целым дням пропадали в патрулировании, осваиваясь с местностью и помаленечку обучаясь стрелять. На третей неделе нашего пребывания в заповеднике я вполне мог подстрелить с полста метров пустое ведро, а проклятый скворечник в Свиной висел на шесту совершенно изрешеченный.
Вечерами мы с Крейзи садились возле печи и вели степенные разговоры, слушая, как мечутся в абстинентном бреду несчастные Наташа и Максим. Им было нехорошо: они не то что на болота, а и к колодцу-то выйти не могли. Они вели разрушительную войну с собственными демонами, когда из Ручьев прибыл видный демоноборец, блистательный специалист, чье появление в один момент поставило Наташу и Максима на ноги.
Это произошло вечером. Мы как раз расположились у печи и глядели в огонь, когда на крыльце послышались шаги, дверь приоткрылась, и в комнату вошел Браво. Оказалось, что с утра он выехал на лодке из Ручьев, днем был в Цевле, а затем прошел больше тридцати километров по болоту и лесными дорогами. В конце концов он пересек границу штатов (Бежаницкого и Локнянских районов) и оказался тут.
На Наташу и Максима появление Браво подействовало, словно ушат холодной воды. Надо заметить, что у них были к этому веские причины. Наташа и Максим были профессиональные барыги, а основной работой Браво в то время было «выставлять хаты» мелкооптовых торговцев героином. У него сложился стойкий «профессиональный имидж», имя «Браво» немало весило в определенных кругах. А Наташа и Максим были барыги известные, так что Браво тоже их знал, хотя и заочно. Так что пришлось им немножко понервничать.
interes2012

Миф о смерти мозга - это миф, придуманный идиотами-трезвенниками

Для безмозглых идиотов-трезвенников, не способных на примитивные вычисления, сообщаю -
100 грамм водки могут погубить порядка 8 тыс. нейронов
http://narkoweb.ru/vliyanie-alkogolya-na-mozg-cheloveka-neobratimo.html

наш мозг насчитывает около 86 млрд нейронов
http://nauka21vek.ru/archives/29576

100 г водки - гибель 8.000 нейронов. 8.000/100 = 80, т.е. 1 г водки убивает 80 нейронов, 500 г водки (бутылка) убивает 500 x 80 = 40.000 нейронов.

Для примера возьмем человека, выпивающего в день бутылку водки (500 г) в течение, скажем, 40 лет.
365 дней x 40 лет = 14.600 дней
14.600 дней x 40.000 нейронов = 584.000.000 нейронов, т.е., если выпивать по 1 бутылке водки в день в течение 40 лет, погибнет, примерно, 0.58 миллиарда нейронов, что является 1/148 частью от мозгов.
Но допустим, что мозг использует только 3 % своего вещества, то есть 2,58 млрд. нейронов.
разделим на 40000 нейронобутылок = 64500, делим на 365 дней = 176 лет непрерывного бухания.
выдержит ли печень?

Жизнь в РФии по трезвому наблюдать нет сил. Русские пили, пьют и будут пить вечно

едавно подслашанный диалог в магазине "Отдохни" -
- что вчера делал? бухал?
- нет
- а что?
- пил
interes2012

Крымнаш и крымские вина. Пока еще сохранилось их качество.

Любопытное и познавательное наблюдение я сделал - в магазинах стали появляться вина республики Крым, довольно дешевые, и я решил их попробовать.
Неожиданно они оказались с чистым вкусом, как красные, так и белые вина, довольно качественные, четко выдержанные в своих рамках (я брал сухие и полусухие).
Крымская коллекция, мускат, полусухое - это действительно мускат.
Крымский погребок Республика Крым - АЛИГОТЕ сухое белое, им можно конечно и шашлык полить, но можно вполне этот шашлык и запить. Все вина линейки хороши.
КРЫМСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ SELECT СОВИНЬОН cухое белое - производитель Инкерманский завод марочных вин. Линейка приличная - саперави, шардоне-алиготе, каберне-мерло. Вкус не проваливается, никакого намека на трихлоранизол, вине не выдохлось и не стухло.
Не очень оказалось только вино Крымский берег, но и его пить можно (просто оно 189 рублей стоит, понятно, что дешевка).
Стоимость - от 270 до 300 рублей за бутылку.
В магазинах "Отдохни" еще есть Архадерессе белое сухое - тоже Крым, и тоже вполне приятное вино.
НЕ ПУТАТЬ с рф-винами (которые вином нельзя никак назвать) имеющими в названии слово "крымское" или подобное. Это пойло как правило гонит краснодар.

Крымские вина - это не краснодарская моча, это не разбавленная сахра мадера, это не испанское гавно (испания с 2013 года в рф гонит сдохшее пойло, которым бомжи свои ботинки помыть побрезгуют). Это настоящее качество, которые мы потеряли с развалом СССР.
Торопитесь попробовать качественные столовые вина, пока Крым не поглотила рф-коррупция, бандитский ублюдочный и бесполезный санэпиднадзор и прочие напасти рашки.
Крымские вина на данный момент - идеальное соотношение цена качество, причем это действительно хорошее качество за низкую цену.
interes2012

Экскурсия по аду

«Экскурсия по аду. В котлах варятся грешники. Около одного котла толпа чертей с вилами, котел обмотан цепями, крышка завалена камнями, наружу кто-то яростно рвется, крышка стучит, черти её держат. Главный черт поясняет:
— Тут евреи варятся. Постоянно наружу рвутся, если один вылезет — всех других вытащит.
Экскурсия идет дальше, видят – котел без крышки, один черт жарит сосиски и передают в котел, рядом стоит фургон с баварским пивом.
Главный черт поясняет:
- А тут у нас немцы, они любят порядок, мы в котле провели черту и написали «не перелезать», а черт караулит – так это немцы сами потребовали, для порядка, ну и сервис - всё-таки цивилизованная нация.
Экскурсия идет дальше, видят – котел без крышки, чертей рядом нет, из котла какие-то возгласы и бултыхание.
Главный черт поясняет:
— Там варятся русские. Если один попробует удрать, другие его назад затащат с криками «если сидеть, то всем вместе» и "ты че, самый умный нашелся"».
interes2012

Коран не запрещает пить вино.

Коран не запрещает пить вино.

Это статья о том, что с первоисточниками надо работать самому, не доверяя чужому мнению.
Наивные мусульмане, ни разу не читавшие корана, думают, что коран запрещает пить только вино. На самом деле об этом вопили только мусульманские кликуши, тоже не читавшие корана.
Причем их предупреждает их же коран - в котором регулярно повторяются угрозы о недопустимости необоснованных запретов от имени аллаха - ''чрезмерствования''.
Коран надо читать в первоисточнике на арабском, в этом языке бесчисленное количество нюансов. В суре 6 ''Скот'', 140 сказано: «Понесли урон те, которые убивали своих детей по глупости, без всякого знания, и запрещали то, чем наделял их Аллах, возводя навет на Аллаха. Они впали в заблуждение и не последовали прямым путем.». Следовательно, запрещать что-либо без точного знания опасно.
И в коране есть вполне определенные вещи, например, Сура 56 Аль-Ваки'а «Воскресение», 17-19 обещает истинным верующим: «Их будут обслуживать вечно юные отроки, обходя их с чашами и кувшинами, наполненными райским напитком и кубками, полными вина, из текущих источников, от него они не испытают головной боли, которая может отвратить их от него, и не потеряют разума», а Сура 5 «Трапеза», 93 говорит нам – «На тех, которые уверовали и совершают праведные деяния, нет греха за то, чем они питались… Ведь Аллах любит творящих добро». То есть ешь свинину, пей вино, но при этом делай добро, и всё будет в порядке.
В суре 37 «Выстроившиеся в ряды», 45-47 сказано: «Их (избранных аллаха) будут обходить с чашей родникового напитка (вина), белого, доставляющего удовольствие пьющим. Он не лишает рассудка и не пьянит». Омар Хайям тоже пил вино и прославился в веках.
На самом деле, если включить логику, то если следовать словам кликуш, то аллах получается обычным недальновидным обывателем, который не смог предвидеть, что русский химик  Менделеев изобретет 40-градусную водку, и что испанцы притащат из Месоамерики табак, и что физиологи докажут, что человек вырабатывает эндогенный алкоголь, что подпольные химики насинтезируют ЛСД и синтетические наркотики, подсаживающие на наркоманию с первого употребления.
Но если допустить, что аллах, как настоящий бог, это всё предвидел, то получается правильная картина
– аллах в своих истинных словах не запрещает пить вино, водку и употреблять прочие наркотики, он лишь спрашивает – удержитесь ли вы в рамках приличия? Сможете ли преуспеть? И тогда получается, что аллах в коране предупреждает о вредном влиянии этих веществ и как бы заботится о пастве.
Ведь путь мусульманина – путь воина. И воин, бросающий вызов вину (водке и так далее), и побеждающий его каждый день, является достойным человеком. Тот, кто испытывает себя на прочность и побеждает – достойный. А вот тот, кто опустится, сопьется или станет алкашом-хроником или наркошей – недостойный.
Вот эта цитата о вине (сура 2 ''Корова'', 219). - "Oни cпpaшивaют тeбя o винe и мaйcиpe. Cкaжи: "B ниx oбoиx - вeликий гpex и нeкaя пoльзa для людeй, нo гpex иx - бoльшe пoльзы"".
Тогда почему ученый Скляров А. доказал, что древние боги вовсю пили  вино? Более того, есть версия, что они же научили человеков выращивать виноград и делать из него вино, то есть наладили процесс. Если бы вино как продукт было бы столь неугодно Аллаху, то почему же ''реки вина, приятного для пьющих'' оказались в почетном списке наград для верующих в раю (сура 47 ''Мухаммад'', '15) - «Вот описание Рая, обещанного богобоязненным! В нем текут реки из воды, которая не застаивается, реки из молока, вкус которого не изменяется, реки из вина, дарующего наслаждение пьющим…»?
Или вот Сура 83 «Обвешивающие», 22-25 – «Воистину, благочестивые окажутся в блаженстве и будут на ложах созерцать райские блага. На их лицах ты увидишь блеск благоденствия. Их будут поить выдержанным запечатанным вином…».
Сура 16 «Пчелы», 67 – «Из плодов финиковых пальм и виноградников вы получаете опьяняющий напиток и добрый удел. Воистину, в этом – знамение для людей размышляющих.». Вопрос, если аллах целиком против пьянства, разве не исключил бы он саму возможность добывания опьяняющих напитков? Он же бог, для него это запросто.
Поэтому не надо слушать кликуш от любых религий, надо самому изучать вопрос и иметь только своё мнение.
Мусульманских агентов влияния подкупили хитрые европейцы, убрав навсегда арабских конкурентов с рынка виноделия.
Коран на самом деле не запрещает вино, водку, табак, героин, марихуану и азартные игры. Коран обозначает, что человек, не погрузившийся в соблазн - достойный.