Tags: танк

interes2012

Из дома в дом (House to House) / Мемуары солдата - война в Ираке / часть 6 (+21)

Башня Джима поворачивается, высота орудия меняется. Вдруг вся улица снова загорается. Повстанец испарился. Акции Джима и Тайджерона растут с каждой секундой. Они стреляют из основного орудия, чтобы убить отдельных повстанцев. Реактивная граната с шипением вылетает из переулка на юг и взрывается об толстую, наклонную броню танка. Башня снова качается, 120-миллиметровая труба даёт вспышку. «Команда РПГ уничтожена».
Когда мы это слушаем, кто-то замечает: «У этих ебанутых танкистов есть стержень».
Радио-болтовня помогает нам скоротать время. Ожидание бесконечно, и мы не можем понять, почему нам не позволяют двигаться вперед. Через час мы узнаем, что позади нас случился большой сбой. По какой-то причине подразделения морской пехоты используют нашу брешь, и вокруг нее образовалась пробка. Если бы повстанцы знали, что происходит, и могли бы контратаковать силой, у нас были бы серьезные проблемы.
Винтовки готовы, SAW нацелены на юг, мы ждем контратаки. Нам дали так много инструктажей по наихудшему сценарию, что общее спокойствие кажется больше ловушкой, чем утешением. Но волны врага не приходят.

Я суечусь, ерзаю и беспокоюсь. Я не так представлял себе наш первый час в Фаллудже. Я ожидал, что буду идти вперед и атаковать кишащего врага всем оружием, имеющимся в нашем распоряжении. Вместо этого продвижение полностью остановилось ещё до того, как мы вступили в контакт, и мы даже спешились. Меня расстраивает этот нелепая сидячая война. Но в то же время я гиперактивен и постоянно прокручиваю в голове все возможные сценарии.
Это окно наверху ... это была бы отличная снайперская позиция ... следить за ним ... впереди есть переулок – это отличное место для размещения РПГ-команды ...
Работа боевого пехотинца подобна игре в бейсбол на приусадебном участке. Ты всегда думаешь: что я буду делать, если мяч попадет в меня? Вы должны постоянно оценивать угрозы. Позвольте мне закончить первый раунд. Сосредоточь внимание этих детей на задаче.
Я смотрю на своих ребят. Они просматривают все, что перед ними. Тристан Максфилд, мой наводчик SAW из Денвера, сильно потеет. Он также полностью сосредоточен. Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо: «Твой первый день в миссии с этим отрядом, ты разрезал пополам чувака, который пытался переехать через лейтенанта, помнишь это?»
«Роджер, сержант».
«Не у всех хватит смелости стоять перед мчащейся машиной и разряжать сто пятьдесят патронов. Прямо сейчас мудж бреет себе голову. Очищается. Молится. И я не боюсь, потому что ты со мной. И, чувак, ты ведь хочешь выгнуть этому ебаньку ребра наизнанку, верно?».
Максфилд начинает кивать, стараясь не отводить взгляд от пустых окон и дверей.
«Может, нам тоже надо было побрить голову. Всему отряду», - шепчет он в ответ.
«Чувак, если бы я хотел побегать с кучей лысых кисок, я бы тренировал футбольную команду своей дочери. Сканируй свой ёбаный сектор и не подведи меня, хер».
Наконец, я больше не могу ждать. «Эй, сэр», - зову я Мено, - «мы здесь как утки сидим. Давай займём ебаное здание».
Прежде чем он успевает ответить, на западе взрывается вспышка звездного скопления. Вся наша территория освещена подсветкой. За ним следует еще один. Он взрывается прямо там, где морские пехотинцы должны были схватиться за плацдарм, так что это должно быть стрельба снарядами. Свет звездного скопления заливает наши очки ночного видения.
«Боже», - бормочет кто-то, - «я надеюсь, что ебаного продолжения не будет».
«Да, как, черт возьми, мы должны использовать наши NOD» - приборы ночного наблюдения [NOD –night observation devices] - «если это дерьмо не утихает?»/
Мено включает радио. Через несколько секунд он кричит: «Хорошо, первый отряд: Вперед! Пошли! Пошли!».
Фиттс и его отряд бросаются в ночь. Фиттс явно хромает, но в мой лучший день он всё ещё проворнее меня. Я смотрю, как несколько парней спотыкаются о мусор и обломки, но никто полностью не теряет равновесие. Они добираются до двери целевого дома и проникают внутрь. Каждый мужчина носит на своей винтовке фонарик SureFire, и когда отряд входит в дом, Фиттс приказывает своим людям включить их. Через окна мы видим белые лучи света, танцующие на внутренних стенах, когда они освещают каждую комнату. Теперь отряд находится в самой уязвимой точке.
[SureFire: очень мощный фонарик, который можно установить на большинство M16 и M4. Это огромное преимущество при работе ночью. SureFire обеспечивает фантастическое освещение – настолько яркое, что может ослепить врага]
О мой бог. Вот-вот произойдет что-то ужасное. В здании разведенные провода – значит оно подключено для взрыва. Это место для засады. Нас загоняют в ловушку.
Мой разум разрушает меня. Ожидание, кажется, длится вечно.
А потом наша очередь. «Второй отряд! Пошли!»
Мы мчимся вперед с Лоусоном и пулеметами наперевес. На нашем пути валяются груды мусора. Некоторые обломки высотой по грудь, в том числе рваные куски бетона с торчащими металлическими подпорками. Когда мы бежим, распорки рвут наши штанины, как миниатюрные когти Фредди Крюгера. Я поскользнулся, выровнялся и продолжил идти. Добираемся до дома Фиттса. Входной двери больше нет, только огромная, манящая дыра, сделанная взорвавшимся снарядом танка. Вливаемся внутрь. Фиттс кричит мне: «Как мне попасть на крышу?»
Используя наши фонарики SureFire, ищем лестницу. Я поворачиваю за угол, скрипя сапогами по слоям битого стекла, и нахожу дверной проем. Мой SureFire освещает его, и я обнаруживаю, что вход замурован. В следующей комнате бойцы находят ещё один замурованный кирпичом дверной проем.
[Роковая воронка: дверные проемы. В боях в домах и в комнатах дверные проемы являются смертельным местом для нападения на пехотинцев. Проход через дверной проем делает пехотинца наиболее уязвимым. Он не может получить поддержку от своих приятелей, и враги обычно пристреливают свое оружие на этих входах. Во время Фаллуджи практически весь отряд из 2-7 Cav упал в одном дверном проеме во время засады]
Враг подготовил этот дом к нашему приезду. Они знают нашу тактику в городских условиях. Они знают, что после того, как мы обезопасим дом, мы установим дозоры на крышах. Вот где мы любим драться. Крыши – это возвышенность с лучшими позициями огня.

Строительный раствор на этих кирпичах выглядит свежим, как будто стены построены за последние несколько дней. Фактически, изучая дом, который мы заняли, мы обнаруживаем, что есть только одна внешняя дверь, не замурованная кирпичом. Все пути наверх заблокированы. Все выходы закрыты, кроме нашей точки входа и этой задней двери. Боевики пытаются заманить нас в засаду.
Я выглядываю через заднюю дверь. Он выходит на огромное открытое поле, устланное мусором и щебнем. По обе стороны поля стоят затемненные скелетные строения. Десятки темных окон имеют вид на поле. Это то, что пехотинцы называют опасной зоной. В бою такие открытые пространства могут быть смертельными. Есть только три способа справиться с опасной зоной: полностью избегать её; перед пересечением организовать ближний и дальний пункты сбора с охраной; или использовать тактику коробки, двигаясь по внешним краям и избегая открытого пространства.
Именно здесь мы с Фиттсом решили начать наш бросок в город. Теперь кажется, что это идеальное место для повстанцев, чтобы атаковать нас, пока мы маневрируем. Повстанцы хотят, чтобы мы прошли через эту дверь, и если мы хотим продвинуться на юг, нам придется делать то, что они хотят.
«Кнапп! Кнапп, иди сюда».
«Да, сержант Белл?». Рядом со мной появляется Кнапп. Он весь потный и грязный, но готов к работе.
Я направил свой инфракрасный свет на здание в 30 метрах от нас. «Каждый шатающийся хуй прикроет ваше движение. Это здание находится напротив опасной зоны. Коробка. Я хочу отработать по краю поля, чтобы захватить здание, обращенное к нам».
«Я могу пойти пошире и просто залезть через дверь», - говорит Кнапп после осмотра местности.
«Хорошо, звучит хорошо. Позволь мне настроить безопасность. Вы заходишь издалека и стробишь нам для B-команды и Сучоласа». Как только он и его люди окажутся в этом здании, они могут сигнализировать нам вспышкой света, чтобы следующая команда последовала за ними.
«Понял».
Когда установлена охрана, Кнапп вбегает в дверной проем, Руиз, Сантос и Док Абернати идут за ним. Они мчатся по очертаниям опасной зоны, обнимая здания, не вызывая огня. У дальнего края они поворачиваются и продолжают следовать за флангами. Они достигают дальнего угла напротив нас и по кривой налево, пока не достигают дверного проема нашего следующего целевого дома. Кнапп входит первым, как и все боевые командиры нашего батальона. Он остается видимым достаточно долго, чтобы послать инфракрасный стробоскоп.
«Сучолас, твоя очередь! Пошёл».
Моя команда Браво мчится в ночь. На этот раз вместо того, чтобы использовать тактику ящика, они идут прямо через опасную зону, а Кнапп и Фиттс прикрывают их с обеих сторон. На полпути я вижу, как Стакерт спотыкается и падает. Он катится по земле, как перевернутая черепаха. Сучолас не оглядывается. Он продолжает бежать, а остальная часть его команды идет впереди того места, где упал Стакерт.
«Стакерт! Вставай! И иди туда! » - я ору на него.
Я кричу: «Сучолас! Оглянись!» Он не слышит моего сиплого хриплого голоса. Он не замедляется и не оглядывается. У Стакерта проблемы.
Кнапп видит это и кричит Сантосу. Он бросается к двери, замечает Стакерта и бросается в опасную зону, минуя остальных членов моей команды «Браво». Сучолас вонзается в дверь и ведет своих людей внутрь. Они проникают в дом, чтобы помочь очистить его, когда Сантос добирается до Стакерта.
Стакерт был пойман клубком из прочного электрического провода. Провода сомкнулись вокруг него, как листья венерианской мухоловки. Чем больше он сопротивляется, тем крепче его сжимают провода. К счастью, у Сантоса есть машинка для перекусывания проводов. Но вскоре его ноги тоже запутались в этом материале, и он тоже оказался в ловушке.
Это оно. Это мой худший случай. Беспомощность. На открытом месте. Вот где это должно произойти.
Мое сердце начинает колотиться в горле. Я не чувствую ног. У меня двое бойцов в опасной зоне, совершенно незащищенные. Они неистово работают, чтобы освободиться, но я не вижу особого прогресса.
В квартале к западу, на другой стороне нашего поля, я слышу стук АК. Потом еще один. М4 отвечает. Стучит пулемет. Они собираются убить Стакерта и Сантоса. Так я не могу терять бойцов. Не могу.
Я выхожу из дверного проема Фиттса и бегу им на помощь, вытаскивая нож Gerber из кармана брюк. Подойдя к ним, я вижу катушку за катушкой проволоки, намотанной вокруг обоих бойцов. Они безнадежно зажаты. Сантос яростно ломает это, но ничего хорошего не происходит.
Завожу нож под одну катушку и дергаю. Лезвие прорезает прорезиненное покрытие, но не перерезает медный кабель внутри. Я начинаю пилить туда-сюда. Это безумно медленная работа.
Пуля калибра 7,62 мм вонзается в обломки метров в десяти слева от нас. Вот дерьмо. Не так. Не так. Боже, пожалуйста…. Прилетает другая пуля. На этот раз пролетает над головой и ударяется о землю буквально в двух шагах от нас. На западе разразилась очередная волна выстрелов. Если нам нужно умереть, давайте умрем стоя. Не в такой ловушке.
Я злюсь на провода, взламывая их своим Гербером. Сантос хрюкает, режет и ругается. Стакерт тянет и подталкивает. Сейчас мы купаемся в поту, и пока мы боремся, бетонная пыль поднимается из земли и прилипает к каждой незащищенной части нашего тела. Наши лица покрыты этим материалом. Мы похожи на призраков.
В квартале от нас в ночи разносится эхо пулеметов. Стук АК-47. M4 отвечает. Перестрелка нарастает.

Глава 6

Первый ангел (The First Angel)

А на западе полный хаос. Военнослужащие Иракских сил интервенции наткнулись на узкое место прямо на въезде в город. Их пятитонные грузовики слипаются в один запутанный клубок беспорядка, когда подразделения морской пехоты пытаются обойти их и повернуть дальше на запад.
Начинается с нескольких выстрелов. Трещит АК-47. Пули влетают в грузовики. У парней из IIF мало лидерских качеств. Некоторые спешиваются и машут руками на улице, не зная, что им делать. Остальные остаются в своих грузовиках. Трафик не движется. Транспортные средства уязвимы. Бойцы уязвимы. Катастрофа вот-вот случится.
С запада наносит удар джихадистские элементы размером с отряд. Они двигаются по переулкам и крышам и долбят из своего оружия. У них легкие цели. Пробка Коалиции почти не дает возможности укрыться. Иракцы, которые не совсем в городе, но не могут отступить, оказались в ловушке. Командующий сержант-майор Стивен Фолкенбург выходит из бронированного Хамви. Незадолго до штурма он вызвался отправиться с подразделением IIF в качестве их американского связного с остальной частью нашей оперативной группы. Он понимал, что иракцам нужен устойчивый ветеран-лидер, и решил сам исполнять эту роль.
Его безжалостная личность помогла иракцам преодолеть брешь на железной дороге к порогу города. Когда они остановились и просто упали в песок, в тот момент, когда мы вошли в Фаллуджу, именно Фолкенбург заставил их снова двинуться.
Теперь летят пули. Повстанцы пронзают колонну длинными очередями из автоматов. Другой отряд занимает позицию на восточной стороне улицы. Джихадисты подвергают иракцев перекрестному огню. Мужчины падают. Это кошмар.
Фолкенбург понимает, что должен действовать быстро. Он кричит своему стрелку, старшему сержанту Реймонду Рэю, и дает ему команду на огонь. Рэй взмахивает пулеметом, когда Фолкенбург выкрикивает приказы иракским солдатам на улице вокруг него. Его морщинистое и твердое лицо источает силу и уверенность. Он движется сквозь сбитых с толку и шатких иракцев, само его присутствие электризует их. Несколько быстрых жестов, несколько быстрых слов, и иракцы выстраиваются вместе с ним. Хотя солдаты IIF разделены культурой и языком, они видят не американца, а боевого лидера. Они готовы стоять с ним и сражаться. Фолкенбург интуитивно это понимает; настал решающий момент.
Фолкенбург выравнивает винтовку. Он знает, что единственный способ, которым его силы могут выбраться из этого затруднительного положения – это энергичная атака прямо по улице. Противник должен быть вытеснен с выгодной позиции и оттеснен подальше от движения транспорта, прежде чем он сможет начать использовать минометы или ракеты.
Фолкенбург обращается к своим иракским силам, затем прихрамывая бежит вперед. Иракцы за ним без вопросов следуют за ним. Пылают винтовки, они выливаются на улицу.
Повстанцы остужают их. Здания по обеим сторонам взрываются вспышками выстрелов. Битва началась. Это первая крупная перестрелка в битве.
Пуля попадает в Фолкенбурга чуть выше его правой брови, на миллиметр ниже края его кевларового шлема. Он падает. Бушует битва. Вдохновленные его примером, иракцы атакуют врага и отбрасывают его. Другие рискуют жизнью, бросаясь на помощь Фолкенбургу. Наш сержант-майор неподвижно лежит на улице. Иракцы поднимают его с улицы и несут в тыл. Его кладут на носилки, где его видит один из наших медиков, док Уильям Смит. Фолкенбург выглядит таким маленьким и уязвимым, что не похоже на его неукротимую личность. Смит отмечает, что его ступни даже не доходят до края носилок. Бои продолжаются. IIF несет больше потерь, но повстанцы отброшены. Брешь наша.

Глава 7

Боевое безумие (Battle Madness)

С ножом в руке я рублю провода, удерживающие Стакерта и Сантоса, пока ночь наполняется отрывистыми выстрелами из АК. Сантос протирает лицо и глаза рукавом, затем возвращается к работе с кусачками. Я все еще в бешенстве, но часть меня понимает, что стрельба, которую мы слышим, направлена не в нас. Тот, кто должен был наблюдать за этой засадой, либо мертв, либо у него куда-то более важные дела.
Стакерт наконец вырывается из-под проводов. Сантос рывком вырывает его ноги. Мы в порядке. Задыхаясь, мы бежим через остальную опасную зону и врезаемся в дом. На западе крещендо [музыкальный термин – постепенное увеличение силы звука] – яростная волна пулеметного огня. Вглядываясь в окно, мы видим трассеры, летящие во всех направлениях сквозь темноту.
Пришла очередь Фиттса совершить скачок. Мы прикрываем опасную зону, и я его зову. Он берет свой отряд и пробивает стену, что дает ему гораздо более короткую зону, чтобы пройти к нам. Это творческое решение нашей тактической дилеммы. Проходит несколько секунд, и он врывается в нашу новую точку опоры и присоединяется ко мне. Кнапп и Сухолас уже очистили дом – во всяком случае, те места, которые смогли очистить. Они обнаруживают, что лестничные клетки снова забаррикадированы свежими стенами.
Мы с Фиттсом открываем заднюю дверь. Он выходит на юг и выходит в небольшой двор. Фланнери, один из SAW-пулеметчиков Фиттса, уже стоит рядом с тремя или четырьмя бочками по пятьдесят пять галлонов.
«Там почти нет люма» - света - «для NOD», - говорю я Фиттсу, пока мы изучаем двор. Если не считать трассеров, разрывающих ночь в квартале справа от нас, это одно из самых темных мест, которые я когда-либо видел. Нашему ночному зрению требуется немного света, чтобы функционировать, как кошачий глаз. При нулевом освещении это бесполезно.
В одном из наших сводок перед штурмом нам сказали, что противник попытается противостоять нашим тепловым потокам (инфракрасная оптика) и ночному зрению, устроив поджоги. Бензин, например, отлично подойдет. Все 4 бочки во дворе почти полны – это почти 200 галлонов газа. Внутри остальные мужчины находят еще барабаны. Они связаны вместе покрытой воском веревкой. Предохранители. Весь дом представляет собой одно большое зажигательное устройство.
Рядом с нашим домом находится еще один четырехэтажный дом с обнесенной стеной крышей. Этот выглядит более многообещающим. Взвод перелезает через стену из шлакоблоков во дворе, чтобы попасть к ней. С внешней лестницы поднимаемся на крышу. Она выглядит специально созданной для боя. Стена, идущая по краю крыши, толстая и высокая. Это определенно остановит очередь AK. Через определенные промежутки в стене прорезаны декоративные отверстия, которые можно использовать как прорези для стрельбы. Лучше всего то, что вид впечатляющий. Отсюда видно весь район. У нас есть первая позиция.
Я стою на крыше и наблюдаю за перестрелкой на западе от нас. Я не вижу ничего особенного между зданиями в этом направлении, только вспышки света и редкие следы. Бои, кажется, утихают.
Я оглядываюсь назад, на нашу точку входа в город. Там есть несколько пятитоннок, а союзники Ирака передвигаются по земле. Я вижу тело на улице. Потом ещё и ещё. За всеми троими ухаживают иракцы, которые накрыли двух из них одеялами. Другие солдаты работают, чтобы положить третьего в мешок для трупов.
Несмотря на накал боя на небольшом расстоянии, у нас все спокойно. Городская война – это не битва в деревне, где каждый взвод или рота может поддерживать друг друга. В городе тесные границы фрагментируют поле битвы. Каждый взвод должен сражаться изолированно, опираясь только на прикрепленные к нему средства.
Нам нужно что-то замутить. Все время, пока я нахожусь на крыше, кожа на затылке у меня покрывается мурашками от ощущения, что за мной наблюдают. Враг где-то там. Я знаю это. И я знаю, что они изучают нас и ждут подходящего момента для удара. Нам повезло в опасной зоне. Возможно, нам не повезет снова.

Спускаюсь с крыши и возвращаюсь во двор с газом. Как только я добираюсь до него, внезапно разгорается перестрелка на северо-западе. Яростные очереди автоматического огня эхом разносятся по пустым улицам. Секунду спустя не раздается ни одного выстрела. Тишина неземная. Несколько секунд назад мы кричали друг на друга, чтобы нас услышали; теперь мы начинаем шептать, не желая нарушать внезапную тишину. Появляется лейтенант Мено.
«Капитан Симс входит».
Фиттс не доволен. Он шипит: «Черт возьми, это не шоу собак и пони!»
Мено качает головой. «Нет», - шепчет он. «У тебя хороший дом. Мы собираемся с него наблюдать за окрестностями».
Фиттс выглядит рассерженным, но я не против. Симс учился у Мукдадии. Он не собирается оставаться на своем пути. Тем не менее Фиттс и Мено продолжают спорить о достоинствах капитанов на передовой, а я иду к задним воротам в дальнем конце двора. Открыв его, я обнаружил, что у нас есть доступ к самой Фаллудже. Улица позади нас идет на юг через жилой квартал. Дома расположены так близко друг к другу, что мы, вероятно, могли бы переехать с крыши на крышу, по крайней мере, до конца нашего квартала. Примерно в ста метрах от нас находится какое-то муниципальное здание, может быть, школа. Слева от здания прикреплен баллон с пропаном размером с тягач. Это дает мне понимание. Я хватаю Руиза, нашего ракетчика. Он выпустил больше AT4, чем любые три других в нашем батальоне. Эти 84-миллиметровые ракеты не очень точны, но они могут нанести большой урон. Начиная с Мукдадии, мы всегда носили их и использовали. Руиз - наш эксперт.
Вместе мы начинаем готовить ракету АТ4. Мено заканчивает свой тихий разговор с Фиттсом и направляется к крыше. Фиттс больше не отвлекается, видит, что мы делаем, и подходит.
«Что за херню ты собираешься сотворить сейчас?».
«Я собираюсь выстрелить в этот баллон с пропаном из ракетницы», - отвечаю я.
«Зачем?».
«Так он взорвется».
«Хорошо? Зачем?».
«Что ж, мы должны что-то спровоцировать. Ты же знаешь, что за нами наблюдают ебаные чуваки», - я машу руками на юг. «У нас нет Брэдли или танков – они всё ещё на входе. Если мы взорвем эту штуку, я гарантирую, что ебаньки начнут в нас стрелять. Тогда мы сможем их убить».
«Чувак, это большой ебаный танкер. Как ты думаешь, какой радиус взрыва будет у этой херни?».
Я изо всех сил стараюсь противостоять беспристрастной оценке. «Фитси, я думаю, пять… десять… может, пятьдесят девять… метров. Понятия не имею, бро. Но это будет невъебенно громко».
Фиттс кивает. «Стоит попробовать. Просто убедись, что Руиз попал в неё».
Когда мы заканчиваем подготовку ракеты, прибывают капитан Симс и его команда и забираются на соседнюю крышу. Большая часть взвода остается там, но команда Кнаппа спускается ко мне.
«Хорошо, послушай, Кнапп», - начинаю я, когда он достигает меня, - «ты выйдешь первым. Мы собираемся пройти через эту долбаную дверь в глубине двора. Ты перебегаешь улицу – метров 5 максимум – и снесешь вон тот ебучий дом». Я указываю на дом, который выглядит относительно нетронутым. Кнапп кивает.
«Руиз, у тебя готов AT4?». [AT4 – Легкое противотанковое оружие калибром 84 мм]
«Ага, сарж». [Sarge - сокращенная неофициальная форма обращения к сержанту]
Я подхожу к двери. Фиттс следует за мной. Я выхожу на улицу и зажигаю баллон с пропаном. 85 метров. Я поворачиваюсь и шепчу Руизу: «Чувак, целься высоко. Если ты не попадешь в баллон, ты попадешь в здание, и кто-нибудь нас пристрелит. Весь смысл в том, чтобы заставить кого-нибудь расследовать вспышку. Нам нужно начать убивать этих уёбков. Понял?».
Руиз кивает. В этот момент я слышу хруст стекла. Свуш-свуш-свуш. Похоже, кто-то там ходит по завалам в шлепанцах. Я выключаю ночное зрение и просматриваю улицу. Из-за угла недалеко от баллона с пропаном появляется одинокий мужчина. У него через плечо переброшен АК, который дает легкий металлический отблеск, когда ударяется о его ногу при каждом втором шаге. Его руки заняты. Он что-то несёт. Когда он завернул за угол и пошел прямо к нам, я увидел, что это автомобильный аккумулятор. Повстанцы используют их для взрыва больших СВУ.
Вид нашего врага посылает заряд ужаса прямо в мою систему. Я раньше видел вблизи ополченцев Махди. Я видел лицо нашего врага. Но здесь, в Фаллудже, все по-другому. Предполагается, что эти боевики – самые преданные джихадисты в мире. Они первая команда врага. И один из них идет прямо к нам с оружием на плече. Он меня не видит. Это осознание рассеивает мгновенный спазм ужаса. Теперь все под контролем. Я не тот, за кем охотятся. Враг прямо здесь, передо мной. И у меня есть преимущество. Мое сердце только долю секунды назад билось быстрее, чем у колибри. Теперь я нахожусь в спокойствии, и мой пульс падает до нормы. Я поворачиваю голову обратно во двор и шепчу Фиттсу: «О мой бог. О мой бог. Проверь это!».
Фиттс движется ко мне с помповым ружьем Mossberg 500 наготове. «Что у тебя, бро? Что у тебя?». Мы с Фиттсом снова вглядываемся в улицу, и я указываю на мятежника. Сейчас он сделал еще дюжину шагов к нам и, наверное, метрах в 50 от нас. У него большая густая борода «горного человека», и он весь в грязи. Его одежда испачкана мусором. Его лицо заляпано грязью. Он похож на бомжа.
Мы с Фиттсом наблюдаем за ним. Я прижимаю приклад своего M4 к плечу. Я сделаю первый выстрел, потому что у дробовика Фиттса нет ночной оптики. Свиш… свиш… свиш… шаги в адской ночи. Этот человек вот-вот умрет. Для меня необычно быть охотником. Обычно мы реагируем на засады, устроенные другими. Обычно мы используем свои навыки и огневую мощь, чтобы не стать добычей.
Сержант первого класса Кантрелл любит охотиться. Его мать из Миссури постоянно присылала ему охотничьи видео и журналы. Несколько месяцев назад от полной скуки я начал смотреть с ним несколько DVD. Я никогда раньше не охотился, но эти видео содержат кусочки полезной информации, некоторые из которых оказались полезными во время наших миссий по борьбе с СВУ. Теперь я вспоминаю одно видео, показывающее, как лучшие охотники немного шумят перед выстрелом оленя. Они делают это, потому что олень поворачивается и представляет собой лучшую картинку для стрельбы. Интересно, сработает ли это сейчас? Повстанец делает еще полдюжины шагов.
«Хэй», - говорю я почти небрежным тоном.
Он останавливается и смотрит вверх, как олень в охотничьем видео. Это дает мне великолепное чувство. Я нажимаю на спусковой крючок.
Из моего ствола вылетает трассирующий снаряд и исчезает в его груди. От удара вырывается небольшой клубок дыма, как выдох после сигареты. Я попал ему в легкое? Я снова нажимаю на курок. Трассирующий снаряд попадает ему в плечо. Его глаза выпучены. Настала его очередь быть охваченным ужасом. Я снова жму на спуск. Он кричит в агонии. Ещё. Он воет долгим, мяукающим, пронизывающим криком боли.
Но он всё ещё стоит. Батарея всё ещё в его руках. Он слишком удивлен, чтобы уронить её и взяться за оружие. Фиттс обходит ворота и кладет дробовик прямо на мой кевларовый шлем. Его предплечья опускаются мне на плечи. Он использует меня как чертов штатив. Рявкает дробовик. Вспышка пламени вырывается на два фута из ствола, заливая улицу красно-оранжевым светом. Пуля со стабилизированным плавником отрывает повстанцу кусок руки. Фиттс перезаряжает дробовик, снова ставит ружье мне на голову и стреляет. Пуля пробивает бедро повстанца. Фиттс стреляет снова и попадает ему в другое бедро.
Полная тишина. Джихадист роняет аккумулятор и валится на улицу. Он лежит неподвижно несколько секунд. Внезапно SAW на нашей крыше обрушивается на него. Это уже перебор. Пули пронзают улицу и нашпиговывают труп, который даже не вздрагивает. Мы с Фиттсом нанесли достаточно вреда.
Моя бабушка всегда учила меня драться честно и никогда не бить парня, когда он на тебя не смотрит. Неправильно, бабушка. Это лучшее время, чтобы ударить его. Если получится свободный выстрел, выбей кукурузу из его дерьма.

«Ты видишь это?» - спрашивает Фиттс с широкой улыбкой на лице. Он чувствует то же, что и я. Он включает ночное зрение, и я улыбаюсь в ответ.
«Я ни хуя не слышу. Тебе приходилось использовать меня как ебаный штатив?» - спрашиваю я.
Фиттс хлопает меня по плечу и продолжает улыбаться. «В этом не было необходимости, не так ли?».
Появляется Руиз и смотрит на улицу.
«Здорово», - сообщает он.
Симс кричит с крыши. «Хороший выстрел».
«Вы видели его, сэр?»
«Да, я его видел».
«Почему вы не стреляли в него, сэр?».
«Я хотел увидеть, куда он пошел. Кроме того, он не представлял для нас опасности… по крайней мере, до тех пор, пока он не подключил батарею».

Я ещё раз смотрю на улицу. Никогда не били человека, когда он упал? Дурь несусветная. Покажи мне лучшее время.
Бой, доведенный до чистейшей человеческой формы – это испытание на мужественность. Кто лучший солдат? Кто лучше? Какой воин выйдет победителем, а какой ляжет грудой на улице? В современной войне эта борьба между людьми часто скрывается за счет современных технологий – артиллерийский огонь может быть случайным, ракета, бомба или СВУ могут быть анонимными. Эти вещи превращают бой в бросок кубиков. Либо ты умрешь, либо нет; ваше собственное умение не имеет к этому никакого отношения. Но на этой улице и в этих домах можно встретить врага. Мои навыки против его. Я застал его дремлющим, и он умер. Так и ведется игра. Завтра я мог бы оказаться трупом в куче на улице. Но сегодня я жив и рад этому факту.
Я кричу во все горло. Это победный крик. Я в эйфории. Я убил врага и выжил. Пехотинцы живут на грани. Мы сверхосторожны, слишком опасаемся собственной смертности. Это заставляет нас чувствовать себя более живыми, более сильными. Смерть вездесуща, она наш постоянный спутник. Мы можем использовать это или стать жертвой этого. Мы либо позволяем насилию поглотить нас целиком, либо оно сводит с ума. Здесь нет места капеллану Брауну.
Все наше существование как пехотинцев – это серия испытаний: достаточно ли вы мужчины? Вы достаточно круты? У тебя есть для этого орехи? Ты можешь нажать на спуск? Ты можешь убить? Ты можешь выжить?
Да.
Я чувствую себя расслабленным внутри, как будто мои жизненно важные органы перестроились из-за поглощающей меня эйфории. Я снова исторгаю из себя крик. Боевое безумие охватывает меня. Бой – это спуск в самые темные уголки человеческой души. Место, где естественно сосуществуют самое высокое благородство и самая жалкая подлость. То, что человек там находит, определяет то, как он измеряет себя до конца своей жизни. Освободимся ли мы от нашей человечности, чтобы стать лучшими солдатами? Сдадимся ли мы безумию вокруг нас и покатаемся на его волне, куда бы она нас ни завела?
Да.
Я принимаю бой. Я приветствую это в своей душе. К чертям последствия, я сделал выбор, и пути назад нет.
Поднимаю ладони ко рту и глубоко выдыхаю. «Вы не можете меня убить!». Я злюсь в ночи: «Вы меня слышите, уёбки? Вы не можете меня убить! Вы никогда меня не убьёте!».
«Белл, остынь уже, блядь». Фиттс присел рядом со мной, оттирая щеку. Слишком поздно.
Я – само безумие.

Глава 8

Дверные проемы (Doorways)

«Чувак, ты говоришь как дебил. Прекрати кричать уже».
Фиттс возвращает меня к реальности. Я перестаю выть. Сейчас не время быть философом. Когда я успокаиваюсь, улицу наполняет тишина. Мы с Фиттсом совещаемся. Откажемся от идеи запустить ракету в баллон с пропаном. Враг знает, что мы здесь; нам больше не нужно ничего подстрекать.
Шаги по улице сигнализируют о том, что враг движется. Смотрим вниз на муниципальное здание, но ничего не видим. Больше шагов. Хрустит стекло. Похоже на несколько человек.
«Они идут на нас или убегают?».
«Шшш».
Мы слушаем. Шаги удаляются.
«Чувак. Ты напугал их своей тирадой» - говорит Фиттс.
«Да уж. А патроны для дробовика, которые ты положил в Джонни Талибана, должны были заманить их?».
Фиттс пристально смотрит на меня, и я понимаю, что его разозлил мой показной ответ. «Я просто говорю… нет, к ёбу это. Давай, кричи как идиот».
Руиз подходит к нам. Работа Фиттса с дробовиком потрясла его барабанные перепонки так же сильно, как и мои. «ЧТО? Я НУЖЕН ВАМ, СЕРЖАНТ БЕЛЛ?».
Мы отрицательно качаем головой, Фиттс смачно плюет на стену.
«Фиттс, ты полон негатива. Здесь нам нужно вмешаться. Это дерьмо меня мотивирует. Это моя радость. Вспомни старые времена. Раньше это было твоей радостью. Где этот парень? Может ли он выйти и убить террористов со своим приятелем?».
«Извини, я не питаю оптимизма. Многократные выстрелы лишали меня удовольствия».
Мы больше не шутим друг с другом, и я понимаю, насколько сильно 9 апреля повлияло на моего друга. Мгновение назад мы оба улыбались своей добыче. Я зашел слишком далеко, и теперь нам обоим неуютно. Он высветил два направления, в которых мы пошли с того дня в Мукдадии. Я люблю эту работу. Фиттс больше так не делает, но он будет делать это, потому что верит в это.
«Фиттс, ты стал другим», - бормочу я.
Он смотрит на Руиза, который всё ещё осматривает улицу.
«Давай не будем вести этот разговор при Руизе».
«Чувак, он совершенно глухой. Шутки в сторону. Проверь это. РУИЗ. РУИЗ».
Руиз не отвечает.
Лейтенант Мено кричит с крыши: «Ребята, о чем вы кричите?»
«Ничего, сэр. Мы поняли».
Мы замолкаем. Между мной и Фиттсом сейчас разрыв, которого раньше не было. Это стало явным, и мы оба это признали. Это оставляет меня озадаченным и удрученным.
Наша улица тихая. Мы возвращаемся к делу и решаем двинуться на юг по улице и занять дом с лучшим видом на муниципальное здание. Наши танки и Брэдли всё ещё находятся к северу от нас, очевидно, не могут проехать ни по одной из основных дорог. Придется без них идти дальше. Это очень нервирует и Фиттса, и меня.
Механизированная пехотная рота лишь наполовину укомплектована пехотинцами. Мы сражаемся как единая команда в своих машинах. Мы дополняем друг друга. Они наша надежная опора. Мы их глаза и уши. Это идеальный баланс, и чтобы добиться максимальной эффективности, мы должны работать вместе.
Тем не менее, мы должны двигаться вперед. Мы не можем позволить повстанцам отступить и перегруппироваться. Мы закрепились в городе. Теперь мы должны использовать это и влезть как можно глубже.
Я вызываю своего лидера отряда Альфа. Кнапп бросается ко мне. Шесть футов ростом и около 205 дюймов, он крепкий и крепкий, с пушкой вместо руки – результат его лет, проведенных квотербеком в средней школе. Он пошел в армию в 2001 году и всего за два года стал Е-5 сержантом, феноменальная скорость. До того, как мы уехали из Германии в Ирак, он был четвертьфиналистом бригады.
«Кнаппи, я хочу, чтобы ты снёс этот дом через улицу. Большая херовина».
«Роджер, сарж».
Кнапп поворачивается к своим парням, отдает несколько быстрых приказов и направляется к задним воротам. Сержант Хью Холл, руководитель B-группы Фиттса, бросает гранату в муниципальное здание. Когда она взрывается, по улице кружатся дым и грязь. На всякий случай мы сделаем несколько выстрелов из 40-мм подствольного гранатомёта M203. Они взрываются и добавляют дыма к импровизированной дымовой завесе. Миса проходит через ворота и бросает ещё один frag [Frag – fragmentation hand grenade - осколочная ручная граната? радиус взрыва 5 метров] вниз по улице. Если там кто-то и остался, они либо подавлены, либо ослеплены.
Кнапп проскальзывает через нашу дверь на улицу, разворачивается и бросает гранату через переднюю стену нашего целевого дома. Последовал приглушенный удар. Вверху Пратт и Лоусон прикрывают нас своими пулеметами.
Кнапп теперь полностью бросается на середину улицы. Этот человек весь из стали и смелости. Во время перестрелки в Мукдадии в августе прошлого года он стоял на крыше здания и заливал горячими пулями группу из примерно 20 повстанцев. Кругом летали пули и гранатометные заряды, но он даже не вздрогнул. Он стоял и держал оружие, и расправа его была страшна и ужасна.
Он достигает противоположной стороны улицы. Пока он это делает, я призываю следующую группу вперед. Шлепая по шлемам, я шиплю: «Вперед! Пошли! Пошли!».
interes2012

Из дома в дом (House to House) / Мемуары солдата - война в Ираке / часть 5 (+21)

Через полчаса мы достигаем позиции атаки, которая представляет собой не что иное, как обширный участок пустой пустыни чуть более чем в миле к северо-востоку от Фаллуджи. Пандус опускается, и мы снова вываливаемся в утро. Нас окружают машины. От горизонта до горизонта они покрывают пустыню, как длинные муравьиные следы. Есть самоходки и пятитонки, БТРы, Хамви, Брэдли и танки Абрамс. На западе я вижу легкие бронированные машины (LAV – Light Armored Vehicles) морских пехотинцев и их корабли-амфибии. За ними на западном фланге расположилось новое подразделение «Страйкер». Над ними гудят вертолеты Longbow Apache.
И тогда паладины – 155-мм самоходные артиллерийские установки, по сути, гигантские пушки на колесах – раскрывают свою огневую мощь. Огромные снаряды пролетают над головой и разрываются внутри города. Земля дрожит. Военно-воздушные силы, флот и морская пехота посылают волны истребителей F-16 и F-18. Они свистят над городом, чтобы сбросить бомбы с лазерным наведением и умные бомбы (JDAM) со спутниковым наведением. Шум их взрывов можно услышать и почувствовать даже на таком расстоянии.
Я понимаю всё это и с трепетом наблюдаю, как новая волна апачей и вертолетов Кобра обеспечивает безопасность наших флангов. Так много власти. Так много сил. Как можно противостоять этому? Я стараюсь замечать всё, каждую деталь, каждый взрыв. Я не хочу ничего пропустить. Это тот момент, к которому мы готовимся с тех пор, как впервые пошли в армию в качестве новобранцев. Нормандия была у величайшего поколения. У поколения X будет Фаллуджа.
Сержант Чарльз Кнапп устраивается рядом со мной на рыхлом песке и открывает сухпай. Перекидываемся несколькими словами. Он хочет есть. Я намерен смотреть.
А если так, я должен когда-нибудь рассказать об этом своим внукам. Я хочу запомнить ощущение песка, словно смесь горячего какао. Я хочу вспомнить шипение и свист ракет. Я хочу вспомнить, как звучат эти 155-е. Мне нужно сказать им, что этот день значил для всех нас.
Кнапп сожрал один пакет армейской еды быстрого приготовления и приступает к другому. Я не могу есть. Я слишком взволнован, слишком нервничаю и всё такое. Появляются Юрий и Майкл Уэр. Они устраиваются на песке и начинают смотреть шоу рядом со мной. Кнапп съедает ещё один сухпай, и я начинаю задаваться вопросом, сколько у него чертовых желудков. Он прожорлив.
Каждое оружие, имеющееся в нашем арсенале, кроме ядерного, направлено на Фаллуджу. Обстрел до штурма не прекращается. Самолет за самолетом сбрасывают бомбы и ракеты. Бородавочник – большой, обрубленный самолет непосредственной поддержки A-10 Thunderbolt II – штурмовал главные проспекты города своей 30-мм противотанковой пушкой. Фаллуджа задыхается от бомб, окутана дымом. Обрушиваются здания. Взрываются мины. Рев артиллерии.

Тем временем Кнапп продолжает уминать свой сухпай. Я никогда не видел, чтобы человек ел столько MRE [«Meal, Ready-to-Eat» - «Пища, готовая к употреблению»]. Это граничит с непристойным.
Мы во главе колонны нашей оперативной группы. Сразу за нами – инженерные машины, реликвии времен Вьетнама. Как только мы доберемся до места перед штурмом, они пройдут сквозь нас и продвинутся к железнодорожной насыпи высотой 5 футов, которая проходит вдоль северной окраины Фаллуджи. Это наша точка прорыва. Чтобы попасть в город, надо продырявить эту насыпь. Наши инженеры планируют использовать линию разминирования (MICLIC – Mine Clearing Line Charge) для выполнения своей работы. По сути, MICLIC – это веревка длиной 350 футов с прикрепленными связками взрывчатки C-4. Они были разработаны во время подготовки к Первой войне в Персидском заливе для расчистки проходов через минные поля. Гидравлическая пусковая установка выбрасывает MICLIC на несколько сотен метров. При взрыве всё, что окружает MICLIC, испаряется. То, что не разрушают взрывы, добивают волны детонации. Сегодня, если в точке прорыва есть мины или СВУ, разрушительная сила MICLIC должна заставить их взорваться безвредно для нас. Как только инженеры пробьют брешь, мы проедем сквозь неё на наших Брэдли при поддержке пары танков Абрамс. Мы, Терминаторы, моя рота Альфа, будем первыми американскими пехотинцами в городе.
Штаб-сержант Брайан Локвальд, один из инженеров, плюхается на песок рядом со мной. Он произносит приветствие, затем дьявольски улыбается. Я знаю Локвальда больше года. Я помогал обучать его инженерный взвод методам зачистки помещений в Германии, и мы сразу стали друзьями. Я могу сказать, что он взволнован.
Он смотрит на дым на горизонте и замечает: «Представьте, что наши MICLIC могут делать в этом городе».
«Что?»
«Зажги эту штуку на улице, и я утверждаю, что 3-этажка сложится и разрушится, или всё будут мертвы от взрывной волны этой штуки. Если ты хочешь быстро зачистить окрестности, это плохой медведь, который тебе нужен в бою».
Как инженер, Локвальд любит MICLIC, потому что это самая мощная стрела в его колчане. Тем не менее Локвальд провел развертывание, пытаясь никого не убить. Он и его товарищи-инженеры много раз приводили в действие взрывчатку на нашей базе, но Локвальд не был похож на остальных. Он бросил курить в Ираке. Он читал литературу и говорил о боге и природе. Он носит очки в металлической оправе, и его страсть взрывать вещи резко контрастирует с взрывами людей. Он всегда учитывает это различие. Я всегда считал его разочарованным битником. Он любит деревья и играет на своей акустической гитаре народную музыку. С его огромными усами и ностальгией по миру природы он давно стал духовным лидером нашего инженерного взвода.
Инженеры обычно подвергаются насилию со стороны пехоты, но на самом деле они интеллектуалы боевых родов войск. У них есть миллион хитрых решений проблем, которые бы заставили нас почесать затылок костяшками пальцев и сделать паузу.
Я молюсь, чтобы он не вытащил свою гитару. Его импровизированные сборы народных песен невыносимы. К счастью, он просто сидит со мной и смотрит на разворачивающуюся бомбардировку с тем же трепетом, что и я.
«Где ты взял этот кофе?» - спрашивает он меня.
«Чувак, даже не начинай».

Позади нас лейтенант Хокин Мено собирает взвод. Он раскладывает карту на песке и начинает говорить. Я встаю и перехожу к группе. Фиттс добирается до него одновременно со мной. Мы оба замечаем, что Майкл Уэр и Юрий деловито фотографируют и снимают это спонтанное собрание. Это меня полностью отключает. Превратится ли меловая презентация [chalk talk – идиома, означает выступление, подкрепленное меловыми рисунками на доске или карандашом на бумаге] Мено в позирование для камер? Я остаюсь сзади и избегаю обсуждения.
Мено хочет обсудить, что мы будем делать, когда преодолеем брешь. В отличие от того, что происходило в прошлом, он хочет, чтобы мы сражались единым взводом, а не отдельными отрядами. Это звучит хорошо для всех нас.
Фиттс говорит: «Хорошо, Белл, мы снесем первое здание. Вы приводите своих мальчиков к нам на плацдарм, и мы перепрыгиваем дальше. Не уходи слишком далеко. Затем мы поднимем пулеметы Лоусона и задействуем их в бою. Мы держимся вместе, Hooah».
«Hooah».
«Мы выберем несколько хороших крыш и установим эти пулеметы для наблюдения», - добавляю я.

Моему отряду предстоит сделать первый скачок после того, как мальчуганы Фиттса закрепятся за плацдармом, а первый скачок обычно приводит к первому контакту.
Как только мы завершаем наш меловой разговор, лейтенанту Мено звонит капитан Симс, который приказывает ему вести Хамви вперед и разведать точку прорыва. Мено хватает сержанта Кнаппа и садится в «Хаммер» с капелланом Брауном, капитаном Фредом Денте и нашим передовым наблюдателем, сержантом Шоном Джухасом. Хаммер проносится мимо нас, поднимая за собой шлейф рыхлого песка.
Они находят небольшую линию хребта и останавливаются, едва не доходя до ее гребня. С этой точки зрения открывается прекрасный вид на город. Когда они изучают брешь, капитан Денте замечает вспышку солнечного света, отражающуюся в стекле. Это повстанец с биноклем. Он наблюдал за ними с северо-восточного угла города. Денте и Юхас вызывают огневую миссию, чтобы прихлопнуть его. Бинокль-мэн придерживается той же идеи. Он вызывает своих приятелей-повстанцев, и внезапно «Хаммер» Мено исчезает за вздымающимся облаком песка и дыма.
«Что за херня?» - кричит кто-то.
Дым рассеялся. Хаммер цел. Капитан Денте и капеллан Браун звонят, чтобы сказать, что с ними все в порядке. Это чудо – 82-мм миномет просто не попал в них. Юхас заканчивает свой призыв к огню. Через несколько секунд наши собственные снаряды попадают в здание. Пристрелочные попали точно в цель, так что теперь стреляют на поражение. Это закончится через секунды. Все, что осталось от Бинокль-мэна – это розовое пятно и туман крови в воздухе.
Хаммер Мено возвращается в наш строй, как победители этой необычной артиллерийской дуэли. Интересно, о чём думает капеллан Браун после этого столкновения с потусторонним миром.
В нашем Брэдли трещит радио. Морпехи из батальона, который будет продвигаться вместе с нами на запад, хотят знать, готовы ли мы идти. Мы готовы. Они говорят нам залезть в машины и ждать сигнала.
Локвальд на прощание пожимает мне руку и возвращается к своей машине. Я смотрю, как Уэр и Юрий карабкаются на переполненный Брэдли Фиттса. Пандус поднимается и закрывает их внутри, как сардины в бронированной жестяной банке. Теперь моя очередь. Я сел рядом с Лоусоном.
Мы готовы. Наши синапсы работают; адреналин течет по нашим системам; мы сжимаем оружие и ждем, когда погонят в бой. Если морпехам нужно, чтобы мы пошли пораньше, мы пойдем пораньше.
Вместо этого мы ждём. Брэдли бездельничают и не двигаются. Воздух становится несвежим. В наших металлических ящиках становится всё жарче. Мы потеем и начинаем вонять. Лоусон бормочет себе под нос.
Я начинаю беспокоиться, желая, чтобы мы просто начали двигаться. Брэдли кренится на несколько дюймов вперед, и я думаю, что мы уже в пути. Потом снова останавливаемся. Проходит несколько минут, и мы снова движемся. Это всё? Мы сейчас катимся?
Нет. Блядь.
Мы снова рвёмся вперед и останавливаемся. Кто-то ворчит: «Черт возьми, это один хер за другим».
Солнце начинает падать на запад. Небо становится оранжевым, затем красным. Тем не менее, мы сидим на краю позиции для атаки. В конце концов, мы должны ждать наступления темноты.
Спасибо, что нам сообщили. Когда сумерки затемняют пустыню вокруг нас, наш двигатель набирает обороты, и водитель включает передачу нашего Брэдли. Мы в пути.
Плацдарм перед нападением – наша последняя остановка перед проломом. Опять же, это не более чем обширная равнина пустынного пейзажа, идеально подходящая для организации массированного бронетанкового штурма. Каждый отряд выстраивается в линию и останавливается вдоль линии отправления с востока на запад, обозначенной на наших картах. Это драматический момент, и я вижу, что мы сформировали гигантские волны транспортных средств, которые вскоре хлынут вперед и устремятся в бреши, которые инженеры создают для нас. А пока у нас есть все наши боевые пути. Мы не можем спешиться, поэтому застряли внутри. Мы снова сталкиваемся с игрой ожидания. Это кажется бесконечным.
Вдалеке разрывается минометный снаряд. Вскоре следует еще один. Мы находимся в пределах досягаемости непрямого огня, и повстанцы метают в нас всё, что могут. Я смотрю в один из иллюминаторов и вижу, как в 200 метрах от нашего Брэдли взрывается мина. Это не слишком близко, но известно, что враг ведет свой огонь, постоянно стремясь к цели, пока она не попадет в цель с третьей или четвертой попытки.

Вокруг нас плещутся новые снаряды. Кто-то лаконично говорит по радио: «Я думаю, мы тащим огонь сюда».
«Хуйня это», - приходит ответ.
Неподалеку от нас Локвальд и инженеры выходят из машины и приступают к работе над MICLIC. Оружие перевозится в трейлере типа U-Haul, который инженеры буксируют за собой. Туумм! Рядом с их бронетранспортером взрывается мина 60-мм миномета. Каким-то образом Локвальд и его люди избегают травм. Пораженный, я наблюдаю, как специалист Майкл Сиверс регулирует передачу на MICLIC, как будто вокруг него ничего не происходит.
Вокруг нас разрываются новые снаряды. Пространство начинает накаляться.
По радио мы слышим, что двое морских пехотинцев погибли, когда их бульдозер перевернулся во время движения к прорыву. Новость нас возмущает. Мы хотим просто ёбаной движухи.
Но мы всё ещё ждём, стоим на старте, двигатели выбирают обороты. Это должно быть то, на что похожа гонка NASCAR [Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей (National Association of Stock Car Auto Racing)] за секунды до того, как взмахнет зеленый флаг, только вместо нескольких секунд наше ожидание длится часами.
Наши задницы болят. Когда мы пытаемся изменить положение, мы плющим наши яйца. Я рефлекторно смотрю на часы. Минутная стрелка еле двигается.
Взрываются бомбы. Ещё больше снарядов падает на город. Обстрел до штурма достигает апогея. Каждые 3 – 4 секунды приземляется 155-мм снаряд. Потом более крупные и глубокие удары сотрясают Брэдли. Это 500-фунтовые бомбы JDAM. И мы сидим.
Воздух становится спёртым. Каждый вдох неприятен. Я застрял между пандусом и Лоусоном и не могу двигаться больше, чем на дюйм или два в любом направлении. В машине Фиттса у Майкла Уэра начинается потеря ориентации. Он кричит: «Бросьте рампу! Бросьте рампу!» Команда почти собирается сделать это, пока Фиттс не заглушает его. Когда это не срабатывает, Уэр стучит по пандусу и снова кричит. Он далеко не трус, просто страдает клаустрофобией.
Мы все чувствуем то же самое. Противостояние пулям – ничто по сравнению с этим. Проходит ещё час, и некоторым из нас приходится мочиться. Наши мышцы ног начинает сводить. У меня вообще судорога. По-прежнему мы не двигаемся.
Очередной залп 155-мм артиллерийских орудий разрывается гораздо ближе обычного. Брэдли дрожит от сотрясения. Я слышу, как на сцену влетают самолеты, и представляю, как они обстреливают северную окраину города. AC-130 Spectre с грохотом проносится над головой на высоте десяти тысяч футов и изрыгает приветствия повстанцам своими вращающимися орудиями Гатлинга и 105-мм гаубицей. Нет ничего ужаснее, чем вид и звуки этого боевого самолета. С наклоненными крыльями он выпускает невероятный поток пуль и снарядов по своим целям. «Грррррррр… Бум… Бум… Гррррррррр…». AC-130 - это самый близкий человек, имитирующий кулак бога.
Водитель переключает передачу. Мы устремляемся вперед. Это начало. Я говорю короткую молитву.
Через 10 футов мы снова останавливаемся.
Да ёб их мать.

Ожидание продолжается. Мы терпим, но с трудом. В машине Фиттса Уэр совершенно вне себя и снова стучит по рампе. Все на грани. А потом начинается. Несколько наших танков пересекают линию и движутся к песчаному валу. Они стреляют залпом из 120-мм орудия по зданиям, ближайшим к точке прорыва. Это подсказка для инженеров. Под предводительством лейтенанта Шона Гняздовского они проходят сквозь наши ряды и устремляются вперед.
Катимся вперёд снова. Это окончательно? В нас приливает адреналин. Мы стоим. Мы здесь для поддержки инженеров. Некоторые из командиров Bradleys выбирают цели. Их пушки рявкают.
Мы всё ещё заперты в глубинах наших металлических ящиков и не можем видеть больше, чем кусок битвы размером с замочную скважину. Наши тела полностью сбиты с толку. Следует им расслабиться или напрячься? Ожидание сводит нас всех с ума.
Наконец-то мы поехали. Наш водитель вжимает педать газа в пол, и Брэдли бросается вперед. Вокруг нас все машины, танки и бронетранспортеры стремительно устремляются к месту прорыва. Мы верим в наших инженеров. Это полный хаос, современная версия приключений на Диком Западе. Когда наш Брэдли набирает максимальную скорость, нас бросает, как кегли для боулинга. Я бьюсь головой о переборку, потом меня бросает на рампу. Когда я прихожу в себя, кевлар Лоусона ударяется мне в подбородок. Вокруг нас начинает летать шестерня. Пулеметная лента приземляется на нас и разматывается, как змея. Спадают крепёжные ремни, и скоро мы запутаемся в собственных боеприпасах.
Снаружи взрывы становятся все громче и интенсивнее. Я смотрю в перископ в задней части «Брэдли». Передо мной мелькают размытые, резкие изображения. Я вижу трассеры, огонь и еще огни на горизонте. Я перевожу взгляд влево и вижу Брэдли по обе стороны от нас, идущих в строю.
Появляются машины инженеров. Они получают ад у насыпи, несмотря на весь подавляющий огонь, который может провести оперативная группа. Трассеры образуют поверх них огненную паутину. Пули разлетаются по бронированным бокам их грузовиков. Взрывается СВУ. Инженеры все это игнорируют. Сиверс и Локвальд запускают свою ракету MICLIC, несущую длинный трос взрывчатки. Затем следует грандиозная серия взрывов. Волны сотрясения обрушиваются на нашего Брэдли и треплют нам кишки. На насыпи зияет новая дыра.
Радио трещит: «Пошли! Пошли! Пошли!».
На лету мы встраиваемся в колонну. Прикрываемся железнодорожной насыпью. Бам! Наш Брэдли идет юзом. Рядом взорвалось СВУ. Взрывается ещё одно, затем ещё. Вскоре нас охватила серия почти непрерывных взрывов. Шрапнель со свистом отлетает от нашей толстой металлической шкуры. Все больше и больше гремит над головой и ударяет по нашей башне.
Не сбиваться с пути. Не сбиваться с пути.
Трассеры и вспышки освещают горизонт. На западе я вижу непрерывную серию взрывающихся самодельных взрывных устройств. Морпехи страдают так же сильно, как и мы.
Мы сейчас в колонке, мой Брэдли впереди. Впереди мы видим пролом. Мы проходим через него, стараясь оставаться между химическими огнями и лентой, которую инженеры использовали, чтобы отметить полосу, которую они очистили. Через несколько секунд мы выезжаем на другую сторону и мчимся к городу. Впереди идёт танк «Абрамс», несущийся вперед. Другой стоит сбоку, извергая пламя из ствола своего 120-мм орудия.
«Хаммер» лейтенанта Эдварда Айвана и вечно неудачливого специалиста Джоиа Сейфорда резко останавливается рядом с проломом. У тяжелых бронетранспортеров не было проблем с проездом по взорванным железнодорожным путям, но легкие «Хамви» и грузовики глохнут.
«Перебрось эту ёбаную суку через насыпь», - говорит Айван своему водителю.
Когда старший сержант Локвальд и инженеры готовят еще одну атаку, чтобы расширить брешь, влетает минометный снаряд и падает прямо рядом с Хамви Сейфорда и Айвана.
ШШШ-ФФРОМММ!
Шрапнель покрывает каждый дюйм лобового и боковых окон машины.
«Каковы шансы, что они поразят нас», - изумленно кричит Сейфорд с купола «Хамви».
«С тобой - довольно большие, Сейфорд. Когда это утихнет, я хочу, чтобы ты находился как можно дальше от меня. Ты невъебенно проклят».
«Проклят? Нам чертовски повезло. Это должно было отрубить мне голову», - со смехом отвечает Сейфорд.
Бум! РПГ. Бум! Бум! Еще 2 удара рядом. Взрываются новые самодельные взрывные устройства. Вокруг нас взрываются мины, новые СВУ, летит грязь, дым и пламя. Нас окружают взрывы, и наши Брэдли прорываются сквозь шрапнельные шквалы, которые звучат как град на жестяной крыше.
«Хамви», управляемый авиадиспетчерами ВВС, едет между двумя Брэдли из первого взвода и заимствованной у лейтенанта Айвана техникой. Вид Хаммеров, неспособных пересечь насыпь, ободряет врага. Они направляют огонь по уязвимым машинам. Два РПГ вспыхивают в ночи. Один из них попал в Хаммер ВВС, серьезно ранив старшего летчика Майкла Смира в ногу. Джои Сейфорд, стоящий в башне Айвана, получает осколок, и его руки летят ему в лицо.
«Бля! Мой глаз!» - кричит он. Сейфорд сжимает открытую рану обеими руками. По лицу льется кровь.
«Ты прав, чувак, тебе повезло. Тебе пора домой, Джоуи, везучий ты ублюдок», - кричит Айван сквозь шум битвы.
«Я никуда не пойду, сэр. Ебать это дерьмо». Сейфорд вытирает кровь с лица, передергивает затвор своего 50-калиберного M2 и начинает бить по врагу.

Еще одна ракета врезается в Брэдли старшего сержанта МакДэниела справа от нас. Взрывается под башней. Позади нас Брэдли сержанта первого класса Кантрелла получает прямое попадание и загорается. Огонь опаляет его бока, когда машина кренится вперед. Через несколько секунд она наталкивается на СВУ, которое взрывается с такой силой, что всю заднюю часть Брэдли подбрасывает вверх. Она падает обратно вниз, заставляя Брэдли качаться взад-вперед и поднимать нос вверх.
Дерьмо.
Наш собственный Брэдли внезапно останавливается. Мы падаем друг на друга и ругаемся. Наш водитель Луис Гонсалес во что-то ударился. Он пытается удержать машину. Мы прыгаем вперед, отскакиваем от препятствия и падаем обратно на другую сторону инженерной ленты.
По радио раздаются голоса. «Вот дерьмо! Вы сошли с прохода! Прими вправо! Прими вправо!». Начинаем сворачивать обратно в проход. Нас охватывает сокрушительный взрыв. Задняя часть нашего Брэдли подбрасывается вверх. Вокруг нас клубятся пыль и дым. Я задыхаюсь и пытаюсь кричать своим парням. Из меня выходит только сиплый хрип. Я не слышу, чтобы кто-то отвечал. Лоусон, находящийся всего в нескольких дюймах от меня, тоже мне не отвечает. Интересно, оглушил ли меня взрыв? Или, может быть, все, кроме меня, мертвы.

Глава 5

Машины любящей благодати (Machines of Loving Grace)

Дым. Глаза горят. Я всасываю воздух, от которого у меня першит горло. Я тру глаза, размазывая грязь по обеим щекам. Я моргаю. Видно интерьер Брэдли. Сквозь дым я вижу красные огни на пульте нашего наводчика. Госсард стреляет из 25-мм пушки, но я этого не слышу. Все, что я слышу, - это постоянное высокое жужжание.
Легкие полны дыма, я снова пытаюсь кричать. Всё, что выходит, - это хриплое: «Ударь меня по коленям. Ударь меня по коленям, если ты в порядке!».
Лоусон поворачивается и прижимается губами к моему уху. Он должен быть в порядке. Во всяком случае, он жив. Он что-то кричит, но я ничего не слышу.
Вокруг меня формируются тусклые формы. Я вижу своих людей, затемненные силуэты внутри нашей титановой коробки. Я не могу сказать, жив кто-то ещё или мертв. Брэдли поднимается вверх, затем снова падает. Моя голова отскакивает от переборки позади меня. По крайней мере, мы всё ещё двигаемся.
Жужжание становится все громче и громче. Затем оно начинает трансформироваться во что-то ещё. Я понимаю, что слышу 600-сильный двигатель, который заставляет нашего тридцатитонного монстра вопить и ныть в знак протеста. Дроссельная заслонка открыта, наш водитель выжимает из двигателя все разумные пределы, чтобы вывести нас из этой зоны поражения.
Словно в длинном коридоре, я начинаю слышать голос Лоусона, всё ещё приглушенный и трудный для понимания. На данный момент я игнорирую это. Я снова кричу: «Ударь меня по колену, если ты в порядке!».
Рука вылезает из темноты и бьет меня по колену. Потом другая рука. Потом ещё три. Лоусон глубоко вздыхает и мычит мне в ухо. На этот раз я его слышу. «У нас все в порядке, сержант Белл! Ты кричишь, как будто горишь!».
Как, черт возьми, мы пережили этот взрыв?
Ещё один звук раздается в моем ухе. Взрывы. Они проходят через корпус «Брэдли», бум-бум-бум. Наш стрелок поддерживает постоянную скорострельность, и теперь я чувствую вибрацию 25-мм пулемета через сиденье.
Я наклоняюсь вперед и пытаюсь увидеть Брэдли позади нас. Я вижу машину сержанта первого класса Кантрелла. Фиттс и Уэр тоже в нем. В последний раз, когда я видел их, повстанцы колотили по ним всем, что у них было. Каким-то образом их Брэдли выдержал шторм. Фланги опалены многочисленными попаданиями, он скользит по песку Фаллуджи, не отставая от нас, пока турель движется в поисках целей. Судя по их радиомолчанию, Уэр спокоен. Затем ракета озаряет тьму и врезается в борт «Брэдли».
«Это было СВУ, - объявляет Уэр.
«Нет, это была ракета», - кратко отвечает Фиттс.
Через несколько секунд их охватил ещё один взрыв. Их Брэдли исчезает в дыму и летящем песке, но через секунду появляется, вроде бы, невредимым.
«Это было СВУ, - говорит Фиттс.
Радио звучит конкурирующими голосами. Я не могу разобрать этого из-за шума битвы. Затем прорывается голос Кантрелла. «Заткните ебальники!» - кричит он в эфире.
Старший сержант Браун эхом повторяет: «Заткните ебальники, черт возьми!».
Много голосов. Они перекрывают друг друга. Прорывается голос лейтенанта Айвана: «Очистите сеть! Все элементы Терминатора, очистите сеть!».
До меня доходит, что чужие радиопередачи вклиниваются в сети нашей роты и взвода. Это нехорошо, особенно с учетом того, что мы уже через несколько минут спускаемся с трапа и штурмуем город пешком.
Лейтенант Мено и капитан Симс пытаются вмешаться, дав последние инструкции. Их голоса искажены, их приказы потеряны. Я слушаю другие голоса, прерывающиеся на нашей частоте, и становится ясно, что это группа морских пехотинцев.
Какого хрена морпехи делают в нашей сети?
«Убирайтесь с нашей сети!» - кричит Кантрелл. Симс пытается заговорить, но его заглушают.
«Огневая база Гром, это Альфа 2 Браво…»
Ладно: морпехи в наших сетях – это эстафетная команда, передающая инструкции своих передовых наблюдателей артиллерийской линии в наш тыл. Они говорят нам идти к черту и продолжают говорить.
«Огневая база Гром, Огненная база Гром…!»
Наш БТР внезапно останавливается. Пандус падает. Мое сердце перехватывает горло. Адреналин струится по моим венам. Это оно. Это наш плацдарм в Нормандии. Я поворачиваюсь, чтобы выскочить в бой, и вижу, что Руиз смотрит на меня.
Что за черт?
Он выглядит застенчивым, что странно среди хаоса вокруг нас.
«Какого хера ты делаешь?» - требовательно спрашиваю я, так как теперь половина бойцов снаружи, а половина в ещё в Брэдли. Остальные бойцы за моей спиной застыли в середине спешивания.
«Мне нужно… исправить ваше радио, сержант. Нам нужно сменить канал связи».
«Что тебе нужно сделать?».
«Я должен исправить ваше радио, сержант. Кто-то в нашей сети».
«Ты, должно быть, шутишь, Руиз».
«Нет, сержант Белл. Полагаю, батальон только что разработал для нас новую ротную сеть».
Я схожу с трапа на рыхлый песок. Руиз подходит ко мне сзади и вытаскивает рацию из рукава на обратной стороне моего доспеха. Он начинает возиться с ней, а я встаю на колено. Взвод растянут колонной, наверное, в 100 метрах от города. Я вижу силуэт Фаллуджи, очерченный артиллерийскими ударами с юга. Мы находимся на пороге въезда в город, но наша атака резко остановилась.
«Мы делаем замену COMSEC [Communications security – Безопасность связи] в ста метрах от города», - кричу я всем и никому в частностни.
«После всего этого? Ты мне гадишь. Ты мне гадишь, верно?»
Руиз возится с радио. Я злюсь. Брэдли вращают свои турели влево и вправо, ища цели.
«Чувак, просто оставь это. Ты мой новый RTO [radio telephone operator]». Мой новый радист.
«Потрясающе, я так долго ждал понижения в должности».
«Твой позывной – Cannabis 2. Ты получил это?»
«Роджер, сержант. Каннабис 2». Руиз берет радио и начинает перезагружать разные частоты. Это шутка, конечно – мне нужно это радио, а у него есть работа.
«Ты по-прежнему убиваешь больше людей, чем оспа, Руиз. Теперь тебе просто нужно рассказать об этом всем».
«Спасибо». Он делает паузу, затем невозмутимо заявляет: «Теперь я закончил».
Внутри нашего БТР трещит радио. Это молодой лейтенант – командир прикрепленного к нам танкового взвода. Он говорит старшему сержанту Байдену Джиму, что он не может использовать ни одну из улиц в нашем пункте въезда. «Вам придется проложить свой собственный путь через город», - говорит он.
Джим – уроженец Сайпана, унтер-офицер, не терпящий чуши. Выбор: проехать на своем танке сквозь здания или проложить тропу над фугасами, кажется более чем безрассудным.
«Откуда мне знать, где я, сэр? У меня нет карты. Помнишь, ты потерял свою и забрал мою».
«Тебе не понадобится карта. Я скажу тебе, куда идти».
Доверять этому молодому лейтенанту – последнее, чего хочет Джим.
«Проклятье, лейтенант, это полная херня. Следуй за мной. Я ебаный ведущий трак».
«Просто остановитесь там, сержант».
«Пошел ты на хуй, лейтенант».
Сержант Браун выходит из люка. Он смотрит на меня и показывает на свой шлем / радиогарнитуру с широкой улыбкой на лице.
«Вы слышите, как этот парень разговаривает со своим вишневым лейтенантом?».
«Сержант Джим и сержант [Мэтью] Фелпс – мои охуительные герои. На хуй лейтенанта, сержант. Ебать его».
Руиз заканчивает. «Ладно, сержант Белл, мы в порядке». Он бросается к машине Мено.

Лезу обратно в наш Брэдли. Пандус поднимается вверх, и я снова оказываюсь рядом с Лоусоном. Клянусь, я больше не вынесу этой чуши. Давайте просто поедем в город. Мы катимся вперед, взбивая песок за собой. Остальная часть взвода идет за нами. Впереди вырисовывается город. Наконец мы наткнулись на асфальт – дорогу, которая идет с востока на запад вдоль северной окраины Фаллуджи. Мы почти там. Гусеницы скользят по разбитому асфальту, хрустят обломки и отбрасывают нас назад. Мы поворачиваем налево, поворачиваем направо, снова поворачиваем, и внезапно рампа падает. Я смотрю налево в полную темноту.
«Спускайтесь налево», - кричит Браун по внутренней связи.
«Пошли, пошли! Это оно!» - кричу я.

Мы вылезаем из колеи. Остальные Брэдли собрались вокруг нас, так что мы все можем спешиться и использовать их в качестве укрытия. Мы рассредоточиваемся и занимаем позиции рядом с нашими Брэдли.
Повсюду вокруг нас тьма разрывается огнями всех размеров и форм. Здания пылают. Тлеет щебень. На улицах горит мусор. Красноватые тлеющие угли костров не совсем выгорели и рассыпаны в черном городском пейзаже. Когда я ищу цели, я вижу белый фосфор повсюду вокруг нас. Мы окружены этим материалом. Это манна из ада. Это напоминает мне горящий жидкий металл Терминатора 2. Целые реки пламени прорезали ночь, танцуя с маленькими пиками острого красно-белого пламени. Этот материал - смерть для всего, чего он касается. Его нельзя заливать водой. Вода просто заставляет гореть все сильнее и сильнее. Огнетушители тоже не помогают против него. Завалить его песком – это почти единственный способ его потушить. Наши 155-мм артиллерийские орудия вели огонь по городу задолго до штурма, чередуя белый фосфор (WP - white phosphorus) и фугас (HE - high explosives). Артиллеристы используют WP, чтобы вытеснить врага со своих позиций, а затем атакуют его фугасом, пока тот находится на открытой местности. Эта тактика называется «встряхнуть и испечь» [Shake and Bake], и она смертельна.
Используя наши Брэдли в качестве прикрытия, мы наблюдаем, как наши артиллеристы готовят нашу первую цель. Трассеры летят и исчезают в зданиях впереди нас. Я опускаю очки ночного видения на левый глаз и изучаю здания. Ничто не кажется знакомым. Фактически, вся местность не похожа на точку, которую мы изучали в течение последних нескольких дней. Мы практически запомнили наши аэрофотоснимки, спутниковые снимки и дорожные карты. Мы знаем каждое здание, которое нам нужно атаковать, каждый угол, который нужно прикрыть, и каждую улицу, которую мы должны увидеть в назначенном нам районе.
Но всё это не выглядит знакомым. Обстрел до штурма превратил эту часть города в холокост из искореженных обломков, изувеченных зданий и разбитых автомобилей. Дома были расколоты надвое, как если бы какой-то садист-гигант произвел архитектурную вивисекцию по всему району. Полы и комнаты были обнажены, и они подверглись разрушительным последствиям ночного обстрела. Мебель разбросана наугад. В этих разрушенных домах грудой валялись разбитые столы, сгоревшие диваны, разбитые телевизоры.
Брэдли прекращают огонь. Из танка «Абрамс» сержанта Джима выпущен еще один 120-мм снаряд, который разносит огромный кусок здания вниз по улице. Потом замолкает и его «Абрамс». На нашем пути нет ни единого выстрела. Сцена жуткая, внезапная тишина. Озноб охватывает мой позвоночник. Где встречный огонь? Где волны иностранных муджахедистов, готовых к контратаке? Мы ждем, не совсем понимая, что и думать.
Лейтенант Мено решает объединить взвод слева от Брэдли. Подходим к разрушенному зданию и занимаем позиции. Теперь Мено обнаруживает, что мы спешились примерно в 50 метрах от указанной точки. Мы в квартале от того места, где должны были быть. Не то чтобы это важно; наш первоначальный план не имеет значения. Строения, которые мы планировали захватить, представляют собой груды кирпича и расщепленного бетона.
Мено набрасывает новый план, который сводится к тому, чтобы «взять любое стоящее здание». Используя ночное зрение, Фиттс выбирает трехэтажный дом, который выглядит относительно нетронутым. По крайней мере, у него всё ещё есть стены. Фиттс заявляет, что это будет нашей первой целью.
Позади нас к северу звук двигателей переходит в устойчивый грохот. Я оглядываюсь и вижу сияние огней на горизонте. Я могу обнаружить двигатели Брэдли и пятитонные грузовики. Но есть и другие моторы, и я их не узнаю. Полагаю, это морпехи.
В поле зрения появляется пара пятитонных. Они останавливаются прямо на окраине города. Десятки иракских солдат вываливаются на песок. Вместо того, чтобы выставить охрану, они собираются кучками, швыряют свое снаряжение и падают рядом с ним. Следующее, что мы узнаем, они снова курят и шутят, как мы это видели ранее.
Охуенно-невероятно.
«Сэр», - говорю я лейтенанту Мено по радио, - «что за лютая хуета происходит?».
Мено подходит к моему отряду. Когда он это делает, его ботинок попадает в лужу белого фосфора и загорается. Я смотрю на него, не реагируя.
«Послушайте», - говорит он, - «что-то случилось в проломе. Шомпол 6 инструктирует капитана Симса».
Подполковник Ньюэлл. «Как только он узнает, что происходит, он расскажет нам. А пока вот что мы будем делать ...». Его штанина загорается. Пламя поднимается по его камуфляжу.
«Сэр, вы горите», - указывает кто-то.
Мено смотрит вниз и видит пламя. Он топает сапогом, но от этого пламя только разгорается.
Кто-то должен повесить табличку: НЕ ДРАЗНИТЕ БЕЛЫЙ ФОСФОР.
Огонь разъедает его штанину. Ему угрожает опасность быть зажаренным. Несколько человек схватили его и бросили на землю, и начали катать взад и вперед, пока пламя, наконец, не погасло.
К счастью, Мено не пострадал. Он гуамец, выросший в Инараджане, городе размером с камеру телефона. Он не из пехоты; он был переведен из подразделения генеральских адъютантов. Тем не менее он превратился в первоклассного командира пехотного взвода. Его унтер-офицеры жестко относятся к нему, и когда он совершает ошибку, мы сообщаем ему об этом. Но между нами существует взаимное уважение. Он хороший человек, и я знаю, что даже если бы половина его формы сгорела, он все равно остался бы с нами. Ни в коем случае он не оставит своих людей в такой момент. К счастью, до этого не дошло.
Пока мы проверяем его, по радио слышен голос старшего сержанта Джима: «Ко мне двигается белый фургон!».
Нам приказано уничтожать все машины, с которыми мы сталкиваемся. Даже если он спрятан в гараже, мы должны рассматривать его как СВУ, перевозимое на автомобиле. Фургон, движущийся через бойню и разрушения, чтобы добраться до нас, явно представляет собой угрозу.
Стрелок Джима, сержант Денни Тайджерон, двоюродный брат Мено с Гуама. Они вместе ходили в среднюю школу, а затем поступили в муниципальный колледж Гуама, где, очевидно, оба специализировались на бессмысленном разрушении городов. Одновременно они пошли в армию и вместе приехали в Германию. Тайджерон ни капли не сомневается. Выстрел из 120-мм орудия заливает улицу адским светом. Снаряд разносит фургон на части. Кусочки улетают в темноту. Когда дым рассеивается, не остается даже шины.
Секунду спустя в поле зрения появляется АК-47. По радио мы слышим, как Джим говорит: «Проверь этого парня». Одинокий боевик забрасывает танк своими пулями. С таким же успехом он мог быть муравьем, бросающим семена травы в газонокосилку.
«Он, блядь, серьезно? Посмотри на этого дурака».
Голос другого танкиста отвечает: «Ах, чел, этот парень милашка».
interes2012

Из дома в дом (House to House) / Мемуары солдата - война в Ираке / часть 4 (+21)

Фиттс выбирает Уэра и Юрия. Я получаю типов ВВС. У моего отряда сделка получше, но Фиттс, кажется, думает, что вышел вперед. Думаю, мы скоро увидим, кто прав. Когда брифинг подходит к концу, Айван говорит. Ухмыляясь, он говорит: «Если случится худшее, у меня на ноутбуке есть несколько видеороликов с мулами в Тихуане. Если бы кто-то мог просто стереть эти…».
Я тупо улыбаюсь, как могу. Айван уже говорил это раньше, и мы все разошлись. На этот раз всё уже не кажется смешным. Мы с Фиттсом уходим, чтобы проинструктировать взвод. Они слышали отрывки о том, что мы должны делать, слухи о том, с кем мы столкнемся, но сейчас самое время рассказать им всю историю.
Когда мы идем обратно во взвод, Фиттс в плохом настроении. «Я беру Лоусона, чтобы он возглавил оружейный отряд», - говорит он без особой на то причины.
«Он охуенный жеребец. Отличный ход», - сказал я.
«Кантрелл будет дристать кипятком».
«Да, но Лоусон хороший чувак. И нам хоть раз понадобятся его пулеметы в этой ебаной битве».
«Эти мальчики должны знать, что происходит».
«В ноутбуке Айвана?».
Мы смеемся. Затем Фиттс становится серьезным. «Это может быть невъебенно ужасно».
Я киваю. Заканчиваем прогулку молча. Когда мы подъезжаем к роте, я обнаруживаю, что руководитель моей группы Альфа, сержант Чарльз Кнапп, очень занят. Он и остальные члены моего отряда окружены магазинами и вытащенными патронами калибра 5,56 мм. Кнапп решил вручную чистить каждый патрон, который мы возьмем с собой в Фаллуджу. У них есть 400 магазинов, а это значит, что они сегодня вечером прочистят 12000 патронов. Усилия того стоят. Очистка каждого из них сведёт к минимуму шанс критического затора в середине битвы. Это зрелище вызывает во мне чувство гордости. Это дерьмовая, скучная работа, но они её выполняют.
Я отзываю свою команду от уборки и прошу их собраться вокруг. Я начинаю читать со своих заметок. Вероятность жертв при въезде в город. Иностранные бойцы. Огромное количество вражеских боевиков. СВУ. Наркотики. Оружие. Я чувствую, как нарастает напряжение. Хотя об этом никто не говорит, они понимают, что мы не все вернемся домой после этого. Тайком, продолжая брифинг, я изучаю каждого из своих людей.

Петр Сучолас выглядит пораженным. Его мать – польская иммигрантка, и она написала капитану Симсу прошение, чтобы тот не позволял Петру делать что-нибудь опасное. Чтобы защитить свою мать, Сучолас создал для нее целый фантастический мир. Он писал ей длинные письма о жизни в тылу на базе в стиле «Living the life of Riley» [идиома – означает беззаботную лёгкую райскую жизнь]. По правде говоря, он превращается в первоклассного лидера команды, который никогда не дрогнет от боя, и он встретит эту битву с новой ответственностью. Он был моим руководителем отряда «Браво» всего несколько недель. Бремя его новой руководящей роли тяжело давит на него. Несмотря на то, как он сейчас выглядит, моя интуиция подсказывает мне, что с ним все будет в порядке. Вне перестрелки он может быть чертовски чокнутым. Когда я сделал его своим лидером отряда Браво, у Кантрелла практически были котята. «Ни в коем случае эта долбаная фрикаделька не будет командиром моего взвода. Этот парень ёбаный марсианин». Кантрелл, вероятно, думал обо всех глупых вещах, которые, как мы все видели, делал Сучолас. На следующее утро после того, как мы прилетели в Кувейт из Германии, в пустыне, Сучолас, хромая, подошел ко мне и попросил о помощи. Напившись накануне вечером, он случайно порезался ножом, оставив четырехдюймовую рану на одной ноге. Пытался склеить медицинским суперклеем. Больше всего его беспокоило то, что Кантрелл может узнать.

Сучолас мог быть фрикаделькой. Но Кантрелл никогда не видел его в бою. Я видел. 8 апреля я видел, как он выстрелил боевику в шею. Мужчина упал и начал истекать кровью. Вместо того, чтобы прикончить его, Сучолас терпеливо ждал, пока на помощь придут приятели раненого. Конечно же, трое парней вырвались из укрытия, чтобы добраться до своего товарища, и Сучолас хладнокровно уложил их всех. Он никогда не паникует, никогда не отступает. Сейчас он может выглядеть напуганным, но как только мы окажемся в дерьме, я знаю, что он будет как скала.
И о Кнаппе мне тоже не о чем беспокоиться. У него так много уверенности, что это граничит с высокомерием. В гарнизоне в Германии эта заносчивость меня зверски злила. Здесь, в Ираке, это утешение. Он невозмутим в бою, и я давно научился полагаться на него.
Сегодня его челюсть стиснута, когда он слушает мои записи. Он выглядит решительным. В его глазах нет страха. Вместо этого он всегда на высоте и источает профессионализм. Откровенно говоря, он блестящий унтер-офицер – агрессивный, уверенный в себе и готовый выполнить любой приказ. Я буду сильно полагаться на него в грядущие дни.
Руиз просматривает мою записку и периодически трет написанные им письма костяшками пальцев. Он как всегда собран. Он готов. Руиз может справиться с чем угодно. Мне тоже не надо о нём беспокоиться.
Рядовой Бретт Пулли, стрелок Сучоласа и самый младший человек в отделении, смотрит на меня с недоумением. Он новенький и зеленый. Остальным из нас пришлось потрудиться, чтобы Пулли не погиб. Его отсутствие опыта – это бремя, которое мы все вместе возьмем на себя. В детстве Пулли учился на дому и был защищен, но не был готов присоединиться к реальному миру. Каким-то образом он устроился на работу в рок-группу. Когда Пулли говорил о тех днях, его отчеты полны тяжелого физического труда, смешанного с постоянной диетой из наркотиков и выпивки. Командиры отделений слышат так много преувеличенных историй о наркотиках и невзгодах от рядовых низов, что редко их воспринимают всерьез. Но рассказы Пулли о горе были рассказаны с длительными паузами между предложениями. Я часто задаюсь вопросом, специально ли он так делал, или его мозг действительно так долго варился в фармакологическом супе, что он безнадежен.
Я ищу на лице Пулли какие-либо признаки понимания. Понимает ли он всю грандиозность того, с чем мы сталкиваемся? Где страх? Немного страха – это хорошо; это будет держать в напряжении.
«Какого хуя ты пялишься, залупа?» Я пытаюсь сбить его с толку.
«Ничего такого».
«Ничего… мудак? Ничего… уёбок? Ничего… педрила?»
«Ничего, сержант».

Кнапп вскакивает и оказывается в двух дюймах от лица Пулли.
«Тебе лучше выкатить свои ебаные яйца, Пулли, или ты не вернёшься домой. Ты меня слышишь, сука?»
«Роджер [понял, принял (военный слэнг)], сержант».
Я не вижу страха в Пулли, но мне вообще трудно увидеть в нём признаки жизни. Он тот, за кем мне придется присматривать.
Заканчиваю брифинг. «Мы уезжаем в темноте, дебил. Сантос, как у нас дела с C-4?».
«Сержант, у нас столько бомб, я не могу их сосчитать».
Ранее на этой неделе я дал рядовому первого класса Виктору Сантосу, гренадеру моей команды «Альфа», поддон с не менее чем сотней фунтов пластиковой взрывчатки. Инженеры научили его достаточно, чтобы всех нас убить. Он провел неделю, упаковывая бутылки Gatorade шрапнелью, детонационным шнуром и C-4. Мы с Сантосом разделяем любовь к этому дерьму. Кнапп научил молодого Сантоса всему, что он знает, и я вижу, как его ум работает сверхурочно, собирая каждую сделанную им бомбу. На коже Сантоса до сих пор видны шрамы от вражеской ракеты, которая в июне ударила по его сторожевой башне. Он провел две недели в армейском госпитале в Ландштуле, Германия, прежде чем вернулся к нам. Совсем недавно Сантос отказался от отпуска, чтобы убедиться, что он не пропустил Фаллуджу. Всё, что он хочет – это убивать плохих парней.
«Идите, позвоните своим семьям», - говорю я. «Они отключат телефоны в рамках плана OPSEC, так что сделайте это сегодня вечером».
Когда я распускаю свой отряд, ко мне подходит Сучолас.
«Сержант Белл, я не могу поверить, что умру из-за этого заговора с целью переизбрать Джорджа ёбаного Буша».
Я пытаюсь подшутить над ним, пока он продолжает. «Я умру, знаете ли. И это будет твоя вина. Ты тоже попадешь в ад за это».
За последние дни он говорил это десятки раз, и я обычно смеялся. Сегодня вечером это не смешно, особенно после моей встречи с капелланом Брауном. Дело в том, что он может быть прав. Ад может быть моим конечным пунктом назначения. Сучолас уходит, озадаченный тем, что я даже не притворяюсь забавным. Он чувствует мою отстранённость.
Я стараюсь выполнять свои обязанности до конца ночи, бегая за дополнительным снаряжением, боеприпасами и снаряжением, которое может использовать мой отряд. Я собираю запасные повязки, жгуты и батарейки. Я беру еще 5 мешков для трупов у старшего сержанта Диаса. Наконец, мне нужно немного поспать, иначе я никому не буду полезен. В последние недели темп операций был жестоким. Тренируйтесь, патрулируйте, тренируйте, патрулируйте – все мы работали на износ. Это может быть последний шанс хорошо выспаться в течение нескольких дней.
Я ухожу к своей койке, но мой разум отказывается отключаться. Я вспоминаю бои и перестрелки, которые мы вели летом. Я снова мысленно перебираю 8 и 9 апреля, исследуя каждое принятое мной решение и подвергая сомнению каждое движение, чтобы извлечь больше уроков, больше идей, которые могли бы помочь нам в Фаллудже.
Мы снова будем драться от дома к дому. Мы будем расчищать комнаты и вести бой в коридорах в упор. Это будет моим последним испытанием. Я искал такого боя с тех пор, как пошел в армию.
Доминируй в комнате.
Используйте страховку в паре.
Медленно - плавно, плавно - быстро.
Не торопиться.
Заряжайте боеприпасы при каждой паузе.
Это самая жестокая и дорогостоящая форма современной войны. Потери будут ужасающими.
Я готов. Я закрываю глаза, чтобы начать молитву. Используя шаблон, предоставленный капелланом Брауном, я решил продолжить тему лидерства и непобедимости над злом. Кори Браун смотрит громкий фильм на портативном компьютере через две кровати от меня.
Экзорцист.
Я не могу сосредоточиться из-за шума, хотя общение с богом в любом случае будет легким делом.
Я готов. Дорогой господь, я хотел тебе сказать… Я снова думаю о своих солдатах. Я вижу их лица и думаю о том, когда я был в их возрасте. Они в десять раз больше мужчины, чем был я. Не в том возрасте.
Когда-то я был кротким мальчиком с трусливым сердцем. Не здесь. Уже нет.
Теперь я заблудшая душа с адом на плечах. И я иду.

Глава 3

Мерило человека (The Measure of a Man)

8 ноября 2004 г.
Лагерь Фаллуджа.
H-час минус 20 минут

Hooah. Идите, возьмите их. Это всё, что мы слышим с тех пор, как прибыли в лагерь Фаллуджа 3 дня назад. Каждому, чей ранг выше майора, было дано 20 минут, чтобы обратиться к собравшейся аудитории – к нам. Капитан Симс даже начал записывать свои выступления на видео. Каждое утро он собирает компанию, чтобы ещё раз побеседовать. Сначала они вдохновляли. Теперь я просто хочу, чтобы битва началась, чтобы избавить меня от ещё одного урока риторики от Кнута ёбаного Рокна.
Сегодня, когда первые слабые полосы рассвета расползаются по горизонту, мы стоим в строю оперативной группы перед подполковником Ньюэллом, который произносит последнюю речь. Он вынужден повысить голос, чтобы его можно было услышать из-за далекого артиллерийского огня в нескольких милях к югу от нас.
Вокруг нас разогреваются машины, их экипажи готовятся отвезти нас к подготовительной плащадке. Как только они будут заправлены топливом и будут готовы к работе, мы переместимся на плацдарм, затем на позицию атаки и, наконец, на позицию штурма у бреши. Это хореография, с помощью которой армия Соединенных Штатов направляет в атаку тысячи людей и транспортных средств и при этом сохраняет видимость порядка. Мы научились делать это в Нормандии, на Окинаве, в Иводзиме, Инчоне и Хюэ. Нам это кажется приемной воронкой. Нас будут кормить и швырять, пока большая машина не выплюнет нас прямо в город.
Подполковник Ньюэлл продолжает свою речь. CNN снимает это. В Германии я начал уважать его, когда увидел его повседневный пример. Он всегда старается вставать раньше, бежать дальше и работать усерднее, чем любой из его офицеров и пехотинцев. В Ираке он доказал мне необычайное величие в битве.
Однако поначалу его речь имеет такой же тон, как и все остальные. Меня это не трогает. Но его последние слова обрушились на меня.
«Это самая чистая борьба добра со злом, какую мы, вероятно, увидим в нашей жизни». Теперь он привлек мое внимание.
«Никто в мире не лучше вас. Мы пойдем туда и надерем им задницы. Они убили наших. 27 наших братьев мертвы, и эти дырозадые понесут за это ответственность. Это личное для меня, и это должно быть таким и для вас».
Он прав. С тех пор, как мы достигли Ирака 8 месяцев назад, погибли 27 человек из нашей боевой группы. Это меня мотивирует. Я не сомневаюсь, что это нападение вырвет сердце мятежа из повстанческого движения.
Ньюэлл заканчивает под возгласы боевого клича. Через мгновение нас дают команду разойтись. Мы устремляемся к нашим ожидающим Брэдли вместе с группой вспомогательного персонала. Пока мы не ушли слишком далеко, появляется сержант-майор Фолкенбург. Обычно он смотрит на всех нас, как будто мы просто дерьмо в его тако-салате, но сегодня утром его лицо превратилось в абсолютную маску. Я вообще не могу прочесть, что оно выражает. Мы все боимся его гнева, но мы также ищем его одобрения. За свои 26 лет в армии он видел, как трещат задницы во всех горячих точках от Кореи до Косово. Мы боимся его опустошающих тирад, и в то же время испытываем трепет перед ним.
Он делал почти все, что ты можешь сделать в армии, но он не делал такого. Фаллуджа будет сложнее, чем любой бой со времен Вьетнама, и выражение его лица заставляет меня понять, что он не питает иллюзий.
«Шомполы, преклоните колено», - зовет он нас своим грубым южным протяжным тоном. Временами я думаю, что он говорит на иностранном языке, его южный акцент настолько неразборчив. Это что-то среднее между Джоном Уэйном и Россом Перо. Наша оперативная группа известна как Шомполы. Те из нас, кто в роте Альфа – Терминаторы.
Рота Альфа образует подкову вокруг сержант-майора Фолкенбурга [Sgt. Maj. Steven W. Faulkenburg – 1958 – 2004. убит 9 ноября 2004 г. в Фаллудже из стрелкового оружия в ходе операции "Iraqi Freedom". Приписан к 2-му батальону 2-го пехотного полка. Участвовал в оперативном развертывании в Косово (2 ноября - 3 июля) и в операция "Иракская свобода" II (с 4 февраля по 4 ноября)]. Опускаемся на одно колено и ждем. Сначала он ничего не говорит. Он выплевывает пачку жевательного табака в грязь и прищуривается, глядя на нас. Он находит время, чтобы посмотреть каждому из нас в глаза. Я смотрю на него в ответ. Мне он всегда казался большим, как медведь гризли, и вдвойне страшнее. Но теперь, изучая его, я понимаю, что он жилистый и невысокий. Именно вес его характера заставляет его казаться таким крупным.
«Мужчины, я не мог бы гордиться вами больше, если бы вы были моими собственными детьми».
Ждем, пока он продолжит. Он колеблется. Он борется со своими эмоциями, и мы видим, как его глаза затуманиваются. Это зрелище вызывает во мне волну эмоций – отчасти любви, отчасти отчаяния, отчасти слепой верности.

«Я очень горжусь тем, как далеко вы все продвинулись и что собираетесь делать».
Он снова делает паузу и опускает голову, его железная самодисциплина борется с сердцем в проигрышной битве. «Вот и все. Идите, возьмите их».
Механики и ребята из службы поддержки начинают подбадривать. Кто-то кричит: «Дайте им ад!». Остальные тоже кричат. На мгновение я не могу пошевелиться. Сержант-майор Фолкенбург – образ нашего отца. Он тот человек, на которого я больше всего хотела произвести впечатление. Я хотел и нуждался в том, чтобы верить, что он гордится мной и тем, что я сделал со своим отрядом. Я никогда не чувствовал, что делаю что-либо, чтобы быть достойным гордости своего отца. Мой отец был первым человеком в истории штата Нью-Йорк, который перешел из младшего колледжа в стоматологическую школу, начав абсолютно с нуля и многого добившись самостоятельно. Я искал его подтверждения, но всегда напрасно. Мне всегда казалось, что я никогда не был вполне адекватен в его глазах. Для меня это была моя вина, что я упустил столько шансов.
Здесь, сейчас, я хочу больше всего на свете встать с сержантом-майором Фолкенбургом, когда мы идем в бой и наконец помериться силами. На этот раз я полон решимости не потерпеть неудачу. Его немногие слова произвели на меня более глубокое впечатление, чем какие-либо воодушевляющие разговоры на прошлой неделе. Хорошая речь – это лишь отчасти о том, что сказано. Часто важнее то, кто это говорит и как это доставляется. Переживания о нас и любовь к нам нашего сержанта говорят о многом. Поскольку все остальные собираются отправиться к своим Брэдли, я остаюсь на мгновение дольше. Фолкенбург обращает на меня стальные голубые глаза. Никаких слов не произносится, но в его глазах я что-то вижу, какое-то чувство. Уважение.
Несколькими месяцами ранее, во время ночного перестрелки в Мукдадии, я прижимался к стене через улицу от сержант-майора Фолкенбурга, когда он стрелял из M16 с железным прицелом. Он мог бы взять новое оружие и заменить на другую, обменяв у одного из своих людей. Он скорее воспользуется музейной винтовкой, чем поменяет её у одного из своих людей. Это одна из причин, почему все его любят: он никогда не просил большего, чем то, что было у самого плохоэкипированного человека в батальоне.
Я помню, как в тот день работал с сержантом. У меня был М4, на который было навешано всякое хай-тек дерьмо. В 150 метрах впереди нас что-то заинтересовало сержанта. Фолкенбург вскочил и проковылял немного, остановился и произвел единственный выстрел. Я был так напуган им, что не решался спросить, попал ли он во что-нибудь. Он посмотрел на меня и скривился в подобии улыбки. «Ещё один день в раю, сынок». После этого боя сержант-майор Фолкенбург посмотрел на меня тем же взглядом, что и сейчас. Я стоял с ним, когда пули обрушивались на нас, и он уважал это. Теперь, за 20 минут до того, как мы вступим в битву нашей жизни, я вижу, что он доверяет мне своих солдат.
Ни нужно слов. Я готов на всё ради этого человека, и он это знает. Я бы убил за него, и он это тоже знает. Я бы пошел за ним куда угодно, потому что верю, что он всегда поступает правильно. Немногие мужчины являются лидерами. Ещё меньше примеров для подражания. Фолкенбург и то и другое. Мы будем сражаться за него сегодня, как демоны.
А потом этот момент исчез, увлеченный потоком людей, текущих вокруг нас. Я встаю и связываюсь с Фиттсом. Мы ведем наши отряды к нашим ожидающим Брэдли. Наш взводный сержант Джеймс Кантрелл присоединился к нам ранее утром. Он был в отпуске, и когда он обнаружил, что Фиттс реорганизовал взвод, он потребовал объяснений.
Фиттс поступил правильно. Командир нашего оружейного отряда подвел нас в Мукдадии 9 апреля. Под резким огнем он перевел свой отряд через дорогу, чтобы соединиться с 1-м взводом, вместо того, чтобы пробиваться к нам. Когда мы отчаянно нуждались в его пулеметах, их нигде не было. После этого я больше не мог ему доверять. Направляясь в Фаллуджу, мы просто не можем позволить пулеметам сидеть в стороне от нашей битвы, поддерживая кого-то ещё. Они должны быть с нами. Как только Кантрелл уехал домой в отпуск, Фиттс обменял его место в Брэдли и заграбастал старшего сержанта Скотта Лоусона из штаб-квартиры роты (HHC), где он работал клерком по снабжению. Лоусон – умница. Он носит бакенбарды в стиле Элвиса, которые выходят за рамки правил, и отказывается их сбривать. Его отказ насрать на свой внешний вид и его саркастический характер принесли ему бунтарскую репутацию в батальоне. Прежде чем отправиться в HHC, он служил во втором взводе роты «Альфа» до нашего развертывания в Косово. Мы с Фиттсом видели его тогда и были впечатлены. Фиттс бросил кости и решил дать ему второй шанс стать линейным юнитом. Это разозлило Кантрелла, но мы знали, что Лоусон – боец.
[https://www.youtube.com/watch?v=dqYhQ4Qb4lk - Staff Sergeant Scott Lawson на CNN]
На плацдарме недалеко от передовой оперативной базы Фаллуджа мы добираемся до нашего Брэдли и начинаем расставлять наше снаряжение. Наши машины выстраиваются в очередь за горючим, готовые двинуться к следующей остановке.

Мы используем это время, чтобы раздать наши самые важные продукты: жевачки, соусы и сигареты. Нам сказали, что мы пробудем в городе минимум 20 дней. Чтобы пережить это, нам понадобится табак. Я удостоверяюсь, что у каждого мужчины есть сумочка со спичками и зажигалкой.
Накануне я купил кофеварку, но Кантрелл отдал ее нашему главному механику, старшему сержанту Джейсону Уорду, потому что у нас в Брэдли не было преобразователей переменного тока. Отсутствие утренней чашки кофе меня разозлило. Когда я пошел поговорить об этом с Уордом, он уже приготовил кофе. Один только запах сводит меня с ума. Я кофейный наркоман и всегда носил с собой пакеты с помолотым Starbucks. Уорд, по крайней мере, предложил мне чашку.
Когда я возвращаюсь в свой собственный Брэдли с кофе, я вижу поблизости капеллана Брауна, переходящего от машины к машине, разговаривающего с солдатами. Я избегаю его. Сегодня не день для ещё одного глубокого духовного момента. Настал день действовать.
Я замечаю, что мои люди деловито загружают в наши машины последнее снаряжение. «Брэдли» третьего взвода забиты боеприпасами, ракетными установками, десятками мин «Claymore», гранатами, сухпайками MRE, ракетами «Javelin» и водой. Придется устроиться в тесноте, чтобы все поместились внутри для поездки в город.
Кантрелл приезжает проверить нас. Он видит, как один из моих стрелков на SAW, рядовой первого класса Алекс Стакерт, тянется за коробкой сигарет. Кантрелл восклицает: «Убери свои колотушки от моих сигарет, фрикаделька».
Запуганный, Стакерт говорит: «Я думал, они мои, сержант».

Кантрелл – выходец из Миссури, который научился преследовать и убивать любое дерьмо извне, как только научился ходить. В то время как другие сержанты взвода хотят знать, как дети приспосабливаются к развертыванию, Кантрелл хочет знать, как долго вы собираетесь тратить его время на свою «болтовню о своей глупой семье». Он не делает вид, что ему наплевать на вашу жену и детей. Всё, о чем он заботится – это результаты и сохранение жизни своих мальчиков, пока они устраивают хаос врагу. Личность Кантрелла уникально соответствует его положению. Он не протянет и недели в качестве директора начальной школы, но, будучи сержантом взвода, он жесткий, подлый и ведёт за собой исключительно своим личным примером. Если бы он сказал мне съесть сэндвич с дерьмом, я бы сделал это, не задумываясь, даже без горчицы. Конечно, он делает ошибки, но никогда их не повторяет. В бою его единственная слабость – боевой характер. Он злится и кричит на нас в каждой битве. Назовите это жестокой любовью. Он лучший в Третьей бригаде и знает это.
«Сержант Белл, вы покупали сигареты премиум-класса или соглашаетесь на те дешёвые папироски, которые вы получаете из дома?» Кантрелл, как всегда, ломает мне яйца.
«Я получил хорошее дерьмо, сержант. Если будет тяжело, я вернусь к смеси Майами, которую так любят иракцы».
«Майамис? С таким же успехом вы могли бы вытереть задницу рукой, сержант Белл. Это дерьмовые сигареты».
Недалеко от нас находятся военнослужащие из подразделения Иракских сил интервенции, и выглядят они мрачно. Они сидят в своих пятитонных грузовиках и смотрят на юг, в сторону Фаллуджи, с выражениями на лицах, говорящими: «Я иду на свои похороны». Они резко контрастируют с нами. Мы курим, шутим и держимся открыто. Мы свободны, готовы и рвемся в бой. Возможно, мы тоже гоним от себя тягостные мысли, но мы знаем, что лучше не проводить исследования этого прямо сейчас.
Кантрелл долго наблюдает за иракцами. Он достает зажигалку Zippo, щёлкает ею и прикуривает сигарету от желто-оранжевого пламени. Он молча курит, оценивая их. Проходит минута. Кантрелл снова затягивается, выдыхает облако дыма и печально качает головой.
«Посмотрите на этих жалких ублюдков. Их нужно подбодрить, сержант Белл. Иди с ними покури».
Не знаю, почему именно я должен поднять боевой дух иракских парней, но приказ есть приказ. Я хватаю Стакерта, Сантоса и Руиза и жестом приглашаю нашего переводчика. Я называю нашего переводчика «Загадкой» - никто не может понять, какого он пола. Споры по этому поводу ведутся уже несколько месяцев. Некоторые поклялись, что видели, как он / она писает стоя в уборной. Другие клянутся, что он / она женщина. Деньги поставлены на кон, и эта ставка всё ещё сохраняется. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь спросил: «Так ты чувак?».
Я называю нашего андрогинного переводчика «Пэт». Он / она следует за нами к иракцам. Первый иракец, к которому я подошёл, смотрит на меня так, будто кто-то только что застрелил его собаку. Я хлопаю его по плечу и широко улыбаюсь. Сантос и Руиз делают то же самое. Иракец задает вопрос. Пэт переводит: «Он хочет знать, почему вы так счастливы».
«Мы счастливы», - начинаю я, - «потому что сегодня мы убьем некоторых ебаных плохих парней».
Пэт переводит. Я добавляю: «Это так и есть, чувак. Всё в этой суке…». Я делаю паузу и указываю на Фаллуджу - «… сплошь плохо. Плохие парни, чувак, и мы собираемся разъебать их». Не потерялся ли тон при переводе? Не знаю, но внезапно иракцы окружают нас. Один из них даже улыбается. Парни спрыгивают с грузовика, чтобы присоединиться к нам. Они прикуривают больше сигарет от Сантоса и Стакерта. Руиз занят пантомимой разговора со своей группой иракцев.
Другой иракский солдат задает мне вопрос. Пэт переводит: «Он спрашивает, идёт ли его подразделение первым в город».

Я знаю, что мы должны быть ведущими. Мой взвод будет первым пехотным элементом прорыва. Но в духе союзнического сотрудничества я этого иракцам не говорю.
Я поворачиваюсь к Пэт и говорю: «Нет. Мы заходим вместе».
Как только это переведено, иракцы радуются этой новости. Должно быть, они думали, что пойдут первыми в качестве пушечного мяса. Теперь они обнимаются и начинают петь. Некоторые из них начинают танцевать. Вскоре вся группа прыгает и кружится.
«Вот дерьмо», - говорит Сантос, - «это снова ёбаный иракский гей-танец».
Это не очень солдатский танец. Движения явно женственные. Время от времени они добавляют в движения тазом, подобно Шакире. Иногда они пассивно смотрят в сторону, втираясь друг в друга. Когда я смотрю это, у меня возникает воспоминание об осеменении моего английского мастифа несколько лет назад. Мне это немного неудобно.
«Что не так с этими парнями, сержант?» - в полном изумлении спрашивает Стакерт.
«Это как вечеринка у Rock Hudson [американский актёр кино и телевидения, долгое время бывший скрытым геем, умер от СПИД] в бассейне. Давай займемся этим, пока они не утомились.
«Этот парень ебёт меня глазами».
«Который из?» - спрашивает Сантос.
«Пэт».
Наш переводчик находится в центре иракской стайки, танцует между тремя мужчинами, когда они толкают его / её из стороны в сторону тазовыми областями, как какой-то гомоэротический tetherball [игра с мячом и шестом для двух стоящих друг напротив друга игроков]. Это неприятное зрелище.

Мы возвращаемся к нашей машине, прощаясь, пока иракцы продолжают устраивать зрелище. Пэт неохотно отделяется и идёт за нами. Иракцы стали счастливее. Проезжать через СВУ, подобные тем, которые мы видели в фильме, на небронированных грузовиках, вероятно, будет чертовски невесело. Мы проложим им путь.
Вернувшись в наш Брэдли, я обнаружил, что парни делятся друг с другом своими сокровенными секретами. Они всё ещё курят и шутят, но настроение посерьезнее. Солдаты, которые обычно не тусуются, сбиваются в кучу и разговаривают торопливыми голосами. Я подслушиваю сразу отрывки из дюжины нелепых разговоров.
«Я смотрю и вижу красный цвет на костяшках пальцев. Я слизываю его, прикинь? Это ёбаная помада. Чувак, я вырубил суку нахуй. Я думал, что она чувак, но эта блядская помада…».
«У меня было 15-часовая ебаная пластическая операция после автомобильной аварии. Чел, мой скальп был полностью очищен. Никакого дерьма. У моей мамаши был сердечный приступ. И страховки у нас тоже не было. Это дерьмо было серьезным».
«Эй, я хочу, чтобы ты знал, чувак, что с первого дня, когда я встретил тебя, я думал, что ты чертовски хороший чувак…».
«Ты тоже, чел, давай сфотографируемся».
Во всей компании «Альфа» появляются цифровые фотоаппараты, и вскоре парни позируют друг другу. Рядом наши приданные репортеры принимают всё это во внимание. Они собираются вместе, как новички во втором классе, наблюдая за сценой как неловкие посторонние.
Эти фотографии крайне важны, они являются страховкой от нашей собственной смерти. Несколько месяцев назад мы потеряли человека и к нашему нескончаемому огорчению поняли, что ни у кого нет ни одной его фотографии для поминальной службы. Это было позорно. Наверняка это сейчас у всех на уме. На этот раз у нас будет фото каждой души, которая пройдет через брешь.
Майкл Уэр покидает группу журналистов вместе с Юрием на буксире. Они подходят к третьему взводу и предлагают нас сфотографировать. Взвод выстраивается, и они приступают к работе. Другие приданные репортеры видят это и сразу же двигаются в назначенные им подразделения, снимая камеры и фотографируя бойцов. По мере того как они всё чаще щелкают фотоаппаратом, они больше не неловкие аутсайдеры. Теперь, когда они нашли способ помочь нам, они циркулируют среди солдат и начинают вписываться в компанию. Они показали нам, что они тоже люди, и рота ценит это.
После того, как Майкл и Юрий закончили, я закуриваю и растягиваюсь на земле рядом с трассой. Сейчас почти 9:00. Утро свежее, холодное и прерывается далекими артиллерийскими обстрелами. Каждые несколько минут над головой гремит Apache. Быстроходные истребители пересекают небо над ними.
Я поворачиваюсь к Уэру, который возится с фотоаппаратом. «Если этот человек упадет», - драматично говорю я, - «кто понесет его микрофон?» Это пародия на тот великий момент Мэттью Бродерика [американский актёр и певец] в фильме «Слава» [Glory – военная драма, снятая в 1989 году, в роспрокате ей дали название «Доблесть»] перед тем, как его полк зарядит батарею Вагнера. Уэр смеется, но я не думаю, что он меня понял. Юрий, как всегда, с каменным лицом. Я прихожу к выводу, что он очень жесткий сукин сын.
Я смотрю на ребят из Иракских сил вмешательства. Они больше не танцуют. Вместо этого они курят и шутят, как и мы. Некоторые из них достали цифровые фотоаппараты и делают снимки небольшими группами. Это утешительная сцена.
Здесь мне место. Я впервые в жизни нашел свое место. Это обнадеживающая мысль, которая успокаивает некоторых бабочек, порхающих у меня в кишечнике.
Интересно, как это было для солдат армии Союза во время гражданской войны. Tenting Tonight on the Old Camp Ground [«Tenting on the Old Camp Ground» (Палатка на земле старого лагеря) - (также известная как «Tenting Tonight») - популярная песня во время Гражданской войны в США] и All Quiet on the Potomac [Сегодня вечером на Потомаке тихо - стихотворение американской писательницы Этель Линн Бирс, впоследствии положенное на музыку] были заменены нашими ударными тяжелыми современными металлическими риффами [последовательность аккордов] Mudvayne и Dope [американские ню-метал-группы], но мы по-прежнему в основном одинаковы. Детали варьируются от войны к войне, но независимо от эпохи, товарищество остается. Это близость, которую никто из гражданских не поймет.
Из колонны выскакивает Брэдли и направляется к нам. Подполковник Ньюэлл, едущий на стволе башни, орёт на войска по мере прохождения. Он выглядит так, как, должно быть, выглядел Паттон, когда он мчался на джипе рядом с одной из своих летучих колонн, одетый так, будто он был готов к параду. Паттон иногда вставал на пассажирское сиденье и кричал своим солдатам. Ньюэлл не может этого сделать на современной боевой машине Брэдли, но, тем не менее, сходство поразительно.
Наша оперативная группа состоит из сотни машин. Трасса Ньюэлла проходит по всей длине нашей колонны, как стальная овчарка, гонящая нас вперёд. Когда он проезжает мимо, я слышу его рёв: «Поехали! Пошли! Пошли! Пошли! Пошли!"

Глава 4

Территория наступления ( Land Rush)

Подполковник Ньюэлл огибает переднюю часть колонны и переезжает на другую сторону. Вслед за ним солдаты оперативной группы 2–2 вскакивают на ноги. Сигареты затоптаны. Обмен последними словами. Мы используем нашу полную боевую нагрузку, которая включает в себя: баллистическую защиту для глаз, дымовые гранаты для маскировки, усиленные наколенники, которым позавидовал бы любой скейтбордист, пятилитровый резервуар с водой CamelBak, к которому можно получить доступ через мундштук, 35-фунтовая баллистическая броня в полной комплектации, кевларовый шлем весом два с половиной фунта, прибор ночного видения, гранаты, оружие и боеприпасы. Это около 65 фунтов снаряжения, но мы так взвинчены, что почти не замечаем нагрузки. Грузимся и двигаемся к атакующей позиции.
Как только я подхожу к трапу своего Брэдли, появляется лейтенант Айван. Он в последний раз осматривает компанию, чтобы убедиться, что всё в порядке. Он в бронированном Хамви. Это кажется мне странным, поэтому я улыбаюсь ему и слегка пинаю его самолюбие.
«Хэй, сэр!» - Я звоню с трапа: «А где Брэдли?».
«Он сломался. Это кусок дерьма. Ебаная реликвия 1988 года».
Я кричу с трапа: «Что бы ни случилось, у нас всегда будет Париж».
Он смеется: «Да, сержант Белл, у нас всегда будет Париж».
Я замечаю, что за ним маячит с оружием Джоуи Сейфорд. Джоуи мой близкий друг. К тому же он самый неудачливый человек, которого я когда-либо знал. Во время базовой подготовки он чуть не погиб в результате переворота автомобиля. Позже, на полигоне, один из его же стрелков на SAW случайно выстрелил ему в задницу в упор. Он оправился от этого только для того, чтобы поскользнуться, пытаясь поссать в темноте. Этот несчастный случай порвал два сухожилия на его запястье. Есть обычное невезение, а затем высший уровень - Джоуи Сейфорд.
«Джоуи? Сэр, какого хуя вы дали ему оружие? Он же проклят».
Наш ответственный офицер пожимает плечами и улыбается. Джоуи кажется обиженным.
«Я золотой, чел. Это дерьмо в прошлом. Проверь это: теперь я почти могу сжать руку». Он сжимает кулак и качает рукой. «Я ЗОЛОТОЙ, Белл! Чертовски ЗОЛОТОЙ!» Он смеется и машет рукой, когда «Хаммер» ускоряется и оставляет меня стоять на рампе моего Брэдли.
А потом я залезаю в чрево нашего стального зверя. Пандус закрывается, и я прижимаюсь к Лоусону. Обычно на Брэдли бывает от 5 до 6 человек. Сегодня мы поедем в город в количестве 8 человек. У меня есть команда «Браво» во главе с Сучоласом, а также Лоусон и Пратт из оружейной команды. Пратт был одним из моих солдат, но Лоусону нужен был руководитель группы, поэтому я заменил его Праттом из своего отряда. Со всем нашим снаряжением, сложенным вокруг нас, поездка будет чертовски тесной и неудобной.
Начинаем катиться. Гусеницы звенят, Брэдли раскачивает нас. Через смотровые люки я вижу колонну за колонной машин – морской пехоты и армии – движущихся к плацдарму. Дрожь земли проникает внутрь, как будто только что активировали гигантскую подземную машину.
interes2012

Из дома в дом (House to House) / Мемуары солдата - война в Ираке / часть 3 (+21)

Мне нужно было, чтобы он все это сказал. Я смотрю, как капитан Симс уходит в сгущающуюся тьму, и все мое представление о нем изменилось менее чем за 20 минут. Я бы умер за этого человека.
Мы с Фиттсом остаемся на трапе, тишина между нами густая, словно кокон. Солнце давно ушло, и мы смотрим в темноту.
[США начали операцию «Бдительная решимость» (Operation Vigilant Resolve) 5 апреля 2004 года. Все дороги в Фаллуджу были закрыты, а с 19:00 до 6:00 был введен строгий комендантский час. Женщинам, детям и пожилым мужчинам не разрешалось покидать город до 9 апреля 2004 г., когда в городе уже велись ожесточенные бои, включая бомбардировку комплекса мечети в центре города 7 апреля.
Необходимость минимизировать сопутствующий ущерб была четко обозначена при планировании операций. Защита гражданских лиц подчеркивается, например, в Правилах ведения боевых действий 1-й дивизии морской пехоты США в Фаллудже.
Две оперативные группы батальона численностью около 2000 солдат возглавили первый штурм Фаллуджи 5 апреля. Их поддерживали 10 танков M1A1 и батарея мощных гаубиц M198. Полки морской пехоты атаковали с северо-запада и юго-востока. При поддержке реактивных истребителей и боевых вертолетов американские войска в течение нескольких недель вели интенсивные уличные бои в городах до 28 апреля 2004 г., когда город был передан иракским войскам.
В Полевом руководстве США 2004 года по противоповстанческим операциям говорится, что «Американский способ ведения войны заключался в замене людских ресурсов огневой мощью». В результате американские войска часто прибегают к огневой мощи в виде артиллерии или авиации при каждом контакте. Америка не надеется, что американские бабы новых солдат нарожают]

Глава 2
За гранью искупления (Beyond Redemption) 4 ноября 2004 г.

Ночь становится холодной, но мы не двигаемся. Фаллуджа давит на наши умы. Фиттс не говорит, но я знаю, что его мысли совпадают с моими. Мы столкнемся с с трудностями нашей жизни в Фаллудже. Я бы волновался больше, но с возвращением Фиттса во взвод, я чувствую, что мы с этим справимся.
По всем правилам, Колина Фиттса даже не должно было быть в Ираке. 3 пулевых ранения – это обычно билет на пенсию по медицинским показаниям и проверка на инвалидность. Но не для Фиттса. Он прошел через трубопровод раненых из Диялы и Багдада через Германию, а затем приземлился в Армейском медицинском центре Уолтера Рида в Вашингтоне, округ Колумбия. Он пробыл в США достаточно долго, чтобы увидеть, как родился его третий ребенок, а затем, издеваясь, вернулся в Германию, где дружелюбный сержант дал ему APFT тест [Army Physical Fitness Test].
Однажды летним днем он снова появился. Без фанфар, но я никогда не забуду, как он хромал обратно в расположение роты. Мой боевой дух резко вырос. Подполковник Ньюэлл даже наградил его Бронзовой звездой за доблесть.
Правда в том, что Фиттс не должен возвращаться к нам. Его тело не зажило полностью. Он прихрамывает. У него болят руки. Его нога всегда жесткая, и иногда я застаю его в приступе сильной боли.
Трудно не любить парня, который жертвует многим ради тебя.
Мы болтаем на рампе около часа, прежде чем нам разрешат идти домой. Мы собираем вещи, и наши Брэдли отвезут нас обратно в наши казармы, где мы обнаруживаем десятки тракторных прицепов Het и Hemmit, припаркованных рядом с территорией нашей роты. Это огромные буровые установки, используемые для перемещения наших танков и Bradley на большие расстояния. Транспортники практически заняли весь открытый грунт. Вокруг их гигантских грузовиков разбросаны мешки с бельем, набитые рюкзаки и груды снаряжения. Их прибытие подтверждает, что большие планы уже существуют. Фаллуджа – пункт назначения.
Мы складываем свое снаряжение и отправляемся перекусить. Когда мы с Фиттсом подходим к столовой, мы замечаем подполковника Питера Ньюэлла. Его окружают концентрические круги репортеров и видеооператоров. Они толкают друг друга, чтобы приблизиться, и соревнуются, чтобы задавать вопросы. Удивительно, что здесь, в глубине войны, такое волнение. Даже во время восстания шиитов прошлой весной здесь, в Дияле, было мало репортеров. Журналисты приехали в передовую оперативную базу Нормандия, чтобы поехать с нами в Фаллуджу. Теперь ясно. В отличие от апреля прошлого года, здесь не будет уступок. Вид такого количества журнашлюх вызывает у нас дурное настроение. Хорошим пехотинцам неинтересно играть в нянек для репортеров в разгар боя.
Фиттс открывает дверь столовой. Когда мы заходим внутрь, я чуть не падаю на задницу. К нашему удивлению, помещение было благоустроено для репортеров как раз вовремя. Вместо бетонного пола, забитого грязью, столовая теперь облицована искусственным мрамором. Проблема в том, что тот, кто это придумал, забыл учесть, насколько это будет скользко, особенно для пехотинца в обуви с песком на подошвах. Добираться до подносов с ужином – всё равно что идти по катку. За столами я смотрю, как молодой пехотинец поскользнулся и упал. Он падает на спину, еда, столовое серебро и посуда разлетаются во все стороны.
Репортеры везде. Они смирились с беспорядком и теперь собираются вокруг нас и глазеют. Эти журналисты безупречно одеты в дизайнерские брюки цвета хаки от Banana Republic [Банановая республика – идиома, так говорят о бедных странах, в которых высокий уровень коррупции и инфляции, слабая экономика, плохая медицина, низкая оплата труда, высокий уровень безработицы, пенсионный фонд разворован, для народа нет денег, но им советуют держаться]. Трудно не чувствовать тошноту.
Другой Джи-Ай поскользнулся и упал. Репортеры всё понимают, но не комментируют. Солдаты, смущенные, поднимаются.
Прямо перед обеденным залом репортер передает сигарету солдату и зажигает её для него. Внезапно у остального репортёрского стада появилась та же идея. Руки залезают в карманы, а большие пальцы поджигают сигареты перед усталыми пехотинцами.
«Это выглядит невъебенно глупо», - говорю я Гектору Диазу, сержанту снабжения компании «Альфа».
Сержант Кори Браун, неповоротливый монтанец, хватает поднос рядом с нами и становится в очередь рядом с Фиттсом. Он наш самый опытный командир Брэдли, но он совсем не ученый-ракетчик [Rocket scientist – особо компетентный в чем-либо человек], и я в настроении немного подкинуть масла в огонь.
«Диас. Следи за этим дерьмом», - шепчу я, и поворачиваюсь к Брауну.
«Привет, Гризли», - говорю я, - «эти ебаные репортеры съели последний бифштекс, чел. Чувак подобрал его, откусил, а потом плюнул в мусорное ведро. Ты можешь поверить этому засранцу? Ебаный Reuters. Я бы взял это у парня из AP, но у ебаного Reuters? Ты серьезно?»
Браун моментально доходит от нуля до бешенства. «Как его зовут? Рори Турдс? Ройтерс? ЭЙ, КТО РЕЙТЕР?!».
Фиттс хватает его за руку: «Браун, он просто трахает тебя, чувак. Reuters – это пресс-служба».
«Мне поебать, кто он! Он выплюнул хороший стейк в мусор, и я собираюсь избить его тупую задницу».
Мы с Диазом начинаем смеяться. Подходит первый сержант роты «Альфа», Питер Смит. Его воспитали в Германии отец-американец и мать-немка, его акцент настолько густой, что он может отразить осколки гранаты. Хотя на Октоберфесте он может чувствовать себя более комфортно, чем на параде 4 июля, наш сержант в роте «Альфа» - блестящий солдат.
«Беллавиа и Фиттс», - говорит он, - «Мне не нужно, чтобы его тупая задница устраивала блядскую сцену перед прессой».
Я пытаюсь вести себя возмущенно: «Первый сержант, что я, шепот призрачного замедлителя? Я не могу контролировать этого чувака. Это работа Фиттса».
«Мне плевать, чья это работа. Сделай это, или Кори в конечном итоге перестанет носить чин капрала и оденет хоккейный шлем для работы».
Мы с Фиттсом пытаемся успокоить Брауна, который, кажется, всё ещё ищет репортера, выплюнувшего стейк.
Когда мы садимся, чтобы поесть, лейтенант Эд Айван подходит к нам с журналистом, который держится в его тени. Айван, наш рыхлый рыжий ответственный офицер, работал на этой должности все 4 месяца. К его большому отвращению, Айван проводил импровизированное интервью с этим репортером от входа до салат-бара, а теперь уже перед нашим столом. Айван ставит поднос на стол и жует салат. Айван прищуривается с эрзац-озабоченностью, которая могла бы дать фору наиболее подготовленному выпускнику Джульярда [The Juilliard School - одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки]. Он вежливо улыбается на самые нелепые вопросы, касающиеся предстоящей операции в Фаллудже.
«О, я мало знаю о ядерном оружии или космической программе. Я думаю, что это намного выше уровня заработной платы младшего армейского пехотного офицера. Но штабные сержанты Фиттс и Беллавиа могли ответить на этот вопрос, вероятно, лучше, чем я». Айван намеренно приподнимает бровь и тепло пожимает репортерам руку.
Мы с Фиттсом смотрим друг на друга, пока репортер задает нам вопросы без должного представления. Айван бросается прочь в толпу незнакомцев, слоняющихся по нашей новой столовой.
«Как бы вы описали бой обычным американцам дома?»
«Бой? Вы когда-нибудь играли в пейнтбол, сэр?» - Я спрашиваю его со всей серьезностью.
«Нет, но я разбираюсь в этом виде спорта».
«Скажите Америке, что бой похож на пейнтбол. За исключением того, что враг мотивирован фанатичной преданностью и использует пули, пытаясь убить вас. Но в основном это одно и то же».
«Убедитесь, что вы понимаете, что такое« убийство пулями», - добавляет Фиттс.
«Кто-нибудь из вас летает на вертолетах?»

На этот раз Айван возвращается к нашему столу с двумя другими репортерами. Он забирает у нас сбитого с толку журналиста и сбрасывает нашему взводу репортеров для Фаллуджи. Мы с Фиттсом пожимаем руку Майклу Уэру и его фотографу, хмурому русскому по имени Юрий Козырев. Эти двое резко контрастируют с подхалимничающими [brown-nosing – коричнево-носый - идиома, означает подлизываться, льстить] и постоянно сконфуженными когортами репортеров. Для этих двух нет ярлыка Банановой Республики. На груди у них перекрещиваются патронташи батареек для фотоаппаратов. Они носят зеленые брюки-карго, которые, возможно, грязнее всего, что носит специалист Тристан Максфилд. Максфилд – один из моих лучших солдат, но он категорически отказывается практиковать даже основы личного ухода. Его зловоние давно стало легендой и принесло моей команде прозвище «Грязные парни».
Уэр и Юрий тоже едят, как мы. Их не беспокоит столовое серебро, салфетки или правила поведения за столом. Они просто копаются руками, впитывая подливку быстрыми движениями хлеба по тарелкам, как будто не знают, сколько времени им придется есть и когда они получат новую еду. Они все пожирают. В любом ресторане дома их попросят уйти, но я заинтересован ими. Их манеры странно подходят для этой комнаты, где раньше проводились вскрытия.
Я слышал о Майкле Уэре. Он журналист журнала Time, у которого сложились тесные связи с повстанцами в Багдаде. Он присоединился к ополчению Махди во время наступления летом 2004 года в Ан-Наджафе. Несколько раз он чуть не погиб от огня американского танка. Al Qaeda передавала ему видео с обезглавливанием, пока он не перестал принимать их в сентябре. Он также написал душераздирающую статью о решительной перестрелке в Самарре. Он – лицо западной журналистики для джихадистов. Он также австралиец, и периодически обыгрывает этот факт, подчеркивая свой акцент.
[Статья из Time: Michael Ware. 11 октября 2004 г.
США предстоит много работы, если они собираются вернуть иракские города, удерживаемые повстанцами. Работа началась на прошлой неделе, когда 3000 американских и 2000 иракских солдат штурмовали Самарру. В сентябре переговоры с местными племенными группами помогли США приступить к размещению городского совета. Но соглашение было нарушено, и город перешел под контроль повстанцев. Шеф багдадского бюро Майкл Уэр сообщает из Самарры, где идет подготовка к битве за более жесткие опорные пункты, такие как Фаллуджа.
На прошлой неделе после того, как американские и иракские войска начали наступление рано утром в пятницу, в Самарре было много неприятных мест, но одно из самых неприятных было во взводе под командованием лейтенанта Райана Парди.
Потея на улицах, полных дыма и запаха кордита, Парди и его войска укрывались на огневых позициях, усеянных мясом повстанцев, разнесенных артиллерийским огнем из бронетранспортера США. Прижатые снайперами, люди оказались в ловушке рядом с трупами, борясь со зловонием, усиливавшимся с наступлением утра и повышением температуры. Когда, наконец, взвод смог двинуться с места, он мог делать это только под прикрытием грохота орудий и разноцветных дымовых гранат. К тому времени повстанцы, с которыми сражался взвод, просто растаяли. «Этот враг хочет разрушить наши силы, сохраняя при этом свои собственные», - сказал разочарованный Парди.
Если это цель повстанцев, им придется потрудиться, чтобы ее достичь. Наступление в Самарре разыгрывается по скользким правилам партизанской войны, которые американские войска все больше и больше осваивают. Основная часть того, что предполагает разведка, составляет от 200 до 500 повстанцев, как полагают, состоит из местных баасистов и бывших военных, борющихся за возвращение суннитского правительства или за национальное освобождение. Остальные - иностранные джихадисты и закоренелые иракские исламисты, которые прислушиваются к призыву террористических лидеров, таких как Абу Мусаб аз-Заркави. В течение нескольких недель боевики аз-Заркави заявляли о своем присутствии в городе. Всего за 2 дня до нападения появились сообщения о том, что по городу бродили вооруженные люди под характерными черно-желтыми знаменами, останавливали движение и конфисковали музыкальные кассеты, которые они считают антиисламскими, и заменяли их кассетами религиозного содержания.
В первые часы операции «Baton Rouge», поскольку штурм Самарры носил кодовое название, повстанцы даже не подозревали о том, что против них собираются тысячи солдат, тяжелая бронетехника и ударные вертолеты. Любую колонну, входящую в город, легко можно было принять за конвой для очередного патрулирования или зачистки. Но уже в понедельник вокруг города незаметно формировался отряд численностью в бригаду.
Сильнейшие бои достанутся бойцам закаленного в боях 1-го батальона 14-го пехотного полка. Батальон 1/14, дислоцированный в Киркуке на севере, кое-что знает об уловках и действиях повстанцев, столкнувшись с ними в Наджафе, Талль-Афаре и других местах. 1/14 будет следовать за 1-м батальоном 26-го пехотного полка, который первым нанесет удар по Самарре, пересекая длинный мост, ведущий в город, чтобы обеспечить плацдарм для войск, которые затем прибудут. Сразу после полуночи в пятницу утром сдвинулась 1/26. 1/14, не далеко позади, услышал стрельбу.
«Я нервничаю», - признался один из бойцов 1/14, 19-летний пехотинец с женой и младенцем дома. «Они говорят, что эти парни будут стоять и сражаться». Командир отделения делал все, что мог, чтобы озабоченные люди были сосредоточены на работе. «Давайте сделаем это утро худшим в их жизни», - бросил он вызов.
Может быть, но для обеих сторон. Сцена в Самарре была похожа на те, что были в Ираке, когда солдатам приходилось стрелять в городах. На одном перекрестке лежало тело мятежника, на куски разорванное 25-мм пушкой, в то время как мимо торопилась мать, держа своего малыша за руку. Ребенок уставился на останки. В какой-то момент группа людей Парди ворвалась в иракский дом в поисках безопасности и оказалась перед женщиной, обнимающей пятерых детей. Рассчитывая, что солдаты не причинят вреда ее семье, она предложила американцам воды. В других местах головы продолжали высовываться из парадных ворот, как тихие резиденты, когда жители – возможно, оцепеневшие после стольких месяцев конфликта – всматривались в переполох. «Зайди внутрь! Зайди внутрь!» - отчаянно кричали солдаты. Дети без конца носились по улицам, заставляя солдат стрелять над их головами. Мимо неторопливо прошел старик с шваброй. «Эти люди сумасшедшие», - сказал сержант.
Но беспорядочная война принесла быстрые результаты, по крайней мере, так казалось. Сообщалось, что более 100 повстанцев были убиты, и город, по большей части, был быстро возвращен под военный контроль - иракские войска проявили особую осторожность, чтобы захватить Золотую мечеть Самарры, лишив повстанцев своего рода сборного пункта. Хотя бои продолжались весь день и время от времени до вечера пятницы, после этого враг, казалось, просто испарился. «Примерно [14:00] они поняли, с чем столкнулись, и отступили», - говорит капитан Джим Панджелинан, который привел свою роту «Альфа» 1/14 к западной окраине города. Однако отступление может быть самым запутанным поступком повстанцев.
Бойцы аз-Заркави ничего не думают о мученической смерти, вызванной смертью в бою, и если они просто исчезнут на этот раз, американские войска обязательно увидят их снова. «Наш худший сценарий - это когда у нас есть враг, который не выходит в бой», - говорит Пангелинан.
Многие из повстанцев, вероятно, все еще скрываются в городе, надеясь снова слиться с ним или ожидая своего шанса сбежать. Теперь иракские силы должны их обнаружить. Некоторых повстанцев, возможно, уже задержали при их бегстве - например, 6 человек, которые были схвачены в лодке, переходящей реку в субботу, - но это трудно сказать, потому что, когда они сложат оружие, их можно будет так же легко увидеть, как и гражданских. Когда поздно в пятницу взвод попал в засаду на жилой улице, что вызвало бурную перестрелку между двумя американскими подразделениями, через час появились 4 безоружных мужчин, заявивших, что они просто ходили по магазинам. «Я говорю, что мы все равно их просто убьем», - мрачно пошутил стрелок, который участвовал в инциденте с дружественным огнем.
Министр внутренних дел Ирака Фалах ан-Накиб заявил на пресс-конференции в субботу, что битва за Самарру была «очень чистой» операцией, что стало мерой зазеркалья, которые стали применяться в этой все более импровизированной войне. Это может быть, но если так, американские планировщики не захотят видеть беспорядок.]

Вокруг нас в столовой сталкиваются два мира. Пехотинцы вылизывают испачканные обедом пальцы, в то время как элитные журналисты брезгливо размахивают серебряной посудой и вытирают уголки рта салфетками. Для меня это слишком. Я бросаю поднос и убегаю в ночную безопасность. В темноте я зажигаю сигарету и глубоко затягиваюсь. Я прохожу небольшой дворик и замечаю капеллана Рика Брауна, окруженного нимбом солдат. Они молятся.
Сначала я не могу сказать, кто в группе. Но когда мои глаза привыкают к темноте, я различаю несколько лиц. Один солдат склонил голову, держа в подмышке экземпляр Нового Завета.
Я нахожу стену и забираюсь на нее. Ночь поглощает большую часть молитв капеллана Брауна, но я ловлю пару отрывков. Он искренний, хороший человек, который, кажется, возвышается над всей порочностью, с которой мы сталкиваемся вне провода. Мы все его уважаем. Однажды, пара солдат из Грузии (бывшая советская республика) начали грубо его посылать, после того как он приказал удалить порнографию со своих компьютеров. Все американцы в этом районе бросились спасать капеллана Брауна.
Молитва заканчивается, и мужчины начинают отдаляться. Я курю молча, думая о своей вере или о том, что от нее осталось. У меня трое братьев, двое из которых окончили семинарию. Один стал министром. Когда мне было 5 лет, два моих старших брата участвовали в схватке, и один получил травму шеи. Я помню, как видел, как он лежал на полу, задыхаясь и захлебываясь, когда с его губ выступала пена. Я упал на колени и молился за него всем, что у меня было. Я не знал, что ещё делать.
Через несколько минут он открыл глаза. После этого на протяжении всего моего детства я действительно верил, что могу спасти людей силой своих молитв. Позже, когда умер друг семьи, за которого я молился, я винил себя в том, что молился недостаточно усердно. Мне снились кошмары о тех, кого я не смог спасти, почему-то не молясь с полной преданностью. Каждый раз, когда это происходило, меня несколько месяцев мучило чувство вины.
Я опять затягиваюсь сигаретой и снова иду. Я делаю обход и направляюсь к уборным. Как только я добираюсь туда, из ночи протягивается рука и хватает меня за руку.
«Сержант Беллавиа», - говорит нежный голос капеллана Брауна, - «не хотите ли помолиться со мной?».
Я христианин, но время, проведенное в Ираке, убедило меня, что бог больше не хочет слышать меня. Я сделал то, что даже он никогда не простит. Я делал это сознательно; Я принял решения, с которыми должен жить долгие годы. Я не жертва. В каждом случае я слышал, как моя совесть взывает к сдержанности. Я сказал ей заткнуться и позволить мне заняться своим делом.
Все грехи, которые я совершил, я совершил с одной целью: сохранить жизнь своим людям. Эти дети в моей команде, это мои дети, они все. Моя жена не понимает этой работы и не понимает, почему я ею занимаюсь. Мой сын слишком молод. Мой отец не понял бы, если бы я попытался объяснить. У моей мамы случился сердечный приступ. Необходимость сохранить жизнь моим людям делает всё остальное предметом сделки, а все и вся – потенциальной угрозой.
Я снова вспоминаю 9 апреля, когда мы врываемся в дом, полный мужчин, женщин и детей. Я разделил мужчин. Дети кричали. Женщины истерически рыдали. Мой отряд обнаружил в шкафах около дома автоматы АК и пулемет РПК. Они все еще были теплыми, и от людей пахло порохом. Они смеялись над нашей ситуацией, когда наши Брэдли стреляли, а снаружи гремели ракеты.
Один мужчина махнул пальцем и насмешливо прочитал мне лекцию: «Женевские конвенции. Ты должен делать добро, Амреекее. Ты хорошая Амреекее».
Я не мог оставить их в доме с одним из моих солдат в качестве охранника, потому что людей уже не хватало. Я также не мог оставить их одних. Когда мы уходили, они бы прострелили нам спину. Я решил приковать их к воротам и вернуться за ними после окончания боя. Но когда мы вышли из дома и двинулись вверх по улице, нас накрыла волна пулеметного огня. Я оглянулся. Четверо мужчин каким-то образом вырвались из ворот и бросились к ним во все стороны. Брэдли разрезал одного, и когда в него попали 25-мм снаряды, он взорвался. Его скованные наручниками руки перелетели через улицу и ударились о тротуар.
Один связанный повстанец пополз обратно к себе на территорию. Бородатый мужчина из другого дома выбежал, чтобы разрезать пластиковые наручники большими секаторами. Я вышел в открытую опасную зону и несколько раз выстрелил в спасателя. Мои пули попали в его ножницы и разбили их на куски.
Пулеметный огонь обрабатывал землю вокруг нас. Повстанец в гибких наручниках согнулся пополам, попав под случайную пулю. Извиваясь от боли, он начал кричать всего в нескольких футах от собственного дома. Его семья услышала его, и двое рыдающих детей вышли посмотреть, что случилось с их отцом. Я бросил дымовую гранату, которая загнала детей обратно в безопасный дом. Я сделал это, чтобы дети не пострадали, но и также для того, чтобы лишить их отца возможности попрощаться. У моих братьев, погибших в поле, не было такой возможности попрощаться с теми, кого они любили, и я не дам этому человеку ничего. Я хотел, чтобы он умер один, окутанный дымом, захлебываясь в собственной крови.
Их отец, совершенно подавленный, смотрел на меня умоляющими глазами, когда белый дым наполнял воздух вокруг него. Он умер, не имея возможности увидеться с детьми. Я отнял у него последнюю земную радость. Я был в восторге, глядя, как его жизнь угасает. Это было просто.
Во что я превратился? Меня, самого младшего из 4 мальчиков в нашей набожной семье, когда-то считали самым слабым звеном. У каждого сына была как минимум степень магистра, у некоторых – две. Я с трудом проучился в колледже, но не получил её. Я был сыном, которого нужно было приютить и защитить.
Так всё шло, пока не наступила точка кипения, вскоре после моего 23 дня рождения, когда я вернулся домой. Я был на заднем дворе родителей, когда услышал шум в доме. Когда я пошел на расследование, я столкнулся с парой взломщиков, взломавших гостиную. Моя мать только что вернулась домой после серьезной операции и не могла встать с постели. Мой отец остался в дверном проеме в спальне, готовый защитить ее.
Бандиты радовались и смеялись, не видя во мне никакой угрозы. Я сбежал вниз в подвал и нашёл дробовик моего отца. Я держал оружие, но понял, что не готов его использовать. Я даже не знал как. Я стоял там с ружьем в руке, не в силах выйти из подвала, пока эти два наркомана терроризировали моих родителей и грабили нас. Медленно, я убрал оружие. Я не знал, как им пользоваться, и, вероятно, был бы опасен для своей семьи. Вместо этого я нашел бейсбольную биту.
Когда я вернулся, бандиты насмешливо завыли, унося наши ценности. Один из них держал в руке нож. Он перерезал кабели в задней части развлекательного центра и взял оборудование, чтобы взять его с собой в машину. Я не мог их запугать, и у меня не было сил напасть на них. Когда они сделали еще один обход дома в поисках ценностей, они полностью проигнорировали меня. Я стоял, парализованный от испуга, и смотрел на них.
Когда они сели в машину на улице, мой отец вышел из спальни и уставился на меня со смесью отвращения и жалости. Я все еще был робким мальчиком, которого он и моя мать должны были укрыть от реального мира. Я ещё не был мужчиной, даже в 23 года.
Я попытался собраться. Мои ноги освободились от паралича, и я оказался во дворе дома, преследуя грабителей, когда они начали уезжать. Я сделал один взмах битой и разбил им лобовое стекло. Но потом они уехали, и их наркоманский смех остался позади.
Я едва мог смотреть в лицо своей семье. В тот день я был трусом. Я подвёл всех и доказал, что не могу позаботиться о себе, не говоря уже о защите тех, кого люблю больше всего. Я шутил, говоря, что Стивен Сондхейм был причиной того, что я пошел в армию. В самые честные моменты я должен признаться, что тот день решения выглядел как лицо моего отца. Этот взгляд пристыдил меня, и унижение заставило меня пойти в армию в поисках сердца и духа, которых мне так отчаянно не хватало. Мне нужно было понять смелость. Мне нужно было стать мужчиной.
6 лет спустя мальчик, который в тот день подвел семью, давно умер. Сменивший его человек чувствует себя непринужденно. Это его мотивация. Гнев, агрессия, ненависть – они подавили его робкий нрав. Через несколько дней на этот раз я стану домашним захватчиком, но только те, кого я найду в домах Фаллуджи, не будут возбужденными парнями, парализованными страхом. Они будут бессердечными убийцами, подогретыми религиозным рвением, пропитанными адреналином и наркотиками.
Всё в порядке. Я теперь тоже убийца. Я хочу убить. Я жажду убить своих врагов. Я вне искупления?
«Сержант Беллавиа? - снова спрашивает капеллан Браун.
Я не знаю, что сказать. Он приближается ко мне, и я вижу искренность на его лице. Меня это смущает. Я начинаю смеяться, чтобы отвлечь его внимание, но он смотрит прямо на меня. Моя вера проходит испытания, и я знаю, что не соответствую тому, чего бог от меня хочет. С этим трудно столкнуться в открытую.
Я хочу спросить капеллана Брауна, как бог простит такие вещи. Но он слишком хороший человек, чтобы обременять его воспроизведением ужасов, которые я сотворил – моей наглости и безжалостности. Я хочу сказать ему, что я не такой, как те другие напуганные дети. У меня есть вера, но я не хочу говорить с богом после того, что я сделал. Я не знаю как.
Капеллан Браун, должны быть другие люди, которым вы нужны больше. Поговорите с теми, кого можно спасти.

Я не могу выразить словами ни одну из этих мыслей. Всё, что я могу сделать, это склонить голову, когда капеллан Браун берет меня за руку.
«Господь, дай этому молодому человеку силу и мудрость, чтобы защитить своих солдат. Дай ему мужество и уверенность, чтобы избавить их от неизвестности. Дай ему веру и руководство, чтобы узнать твой путь, господь. Дай ему настойчивость, чтобы он оставался на этом пути. Мы молимся во имя Иисуса. Аминь».
Я знаю, что когда вернусь домой, я буду пришельцем среди тишины.
Молитва капеллана Брауна заставляет меня задуматься о своём будущем. Это оставляет меня холодным от страха. Я чувствую себя одиноко. Капеллан стоит рядом со мной, его рука в моей руке. Тишина – это пропасть между нами.
Капеллан Браун сжимает мою руку и уходит, не подозревая о его воздействии на меня. Дайте ему мужество и уверенность, чтобы избавить их от неизвестности. Через час я встречаюсь с Симсом, Айваном и Фиттсом для заключительного инструктажа. Мы выкатимся утром, и наша миссия определена. Симс подробно описывает план нападения и пошагово объясняет нашу работу. Каждый взвод будет играть свою роль в начальной атаке.
Фаллуджа – город, созданный для ведения осадной войны. От шпилей до минаретов – каждое проклятое здание – крепость. Дома представляют собой мини-бункеры с валами и амбразурами для стрельбы, прорезанными на каждой крыше. Мечети – это современные персидские замки с бетонными стенами толщиной в три фута. Внутри этих стен дворы из каждого окна представляют собой идеальные точки засады. Даже магазины и местные рынки укреплены. Блок за блоком, Фаллуджа – изощренная смертельная ловушка.
Если не считать архитектуры, у повстанцев были месяцы, чтобы подготовиться к этой битве. Они вырыли боевые позиции, заминировали улицы, заминировали дома, построили бункеры и расчистили поля огня. Каждая дорога в город укреплена опорными пунктами, заминирована и заблокирована захваченными техасскими заграждениями. Фаллуджа становится Верденом войны с террором. Мы столкнулись с битвой на истощение в лабиринте взаимосвязанных крепостей. Истощение – такое бесплодное слово. Мы будем торговать своей жизнью за их.
Симс дает понять, что наши первоначальные цели будут надежно защищены. Повстанцы разместили на подступах к городу иностранных боевиков. Они образуют внешнюю оболочку их глубокой защиты, поэтому мы сначала столкнемся с ними. Согласно отчетам разведки, мы столкнемся с сирийцами, иранцами, саудитами, филиппинцами, даже итальянцами и чеченцами. Они хорошо обучены, идеологически мотивированы и вооружены достаточным количеством боеприпасов и оборудования. Они годами тренировались убивать нас, неверных. Некоторые наточили зубы в Чечне, Афганистане и Сомали. Они такие же ветераны, как и мы – регулярная исламистская команда звезд.
«Мы можем ожидать, что при таком прорыве в городе истощение может составить 30 процентов», - говорит нам Симс.

Я записывал всё, что сказал Симс. Теперь я останавливаюсь и смотрю на первоначальную оценку потерь. 30 процентов, чтобы просто попасть в город? Мы не сможем сохранить всем жизнь.
«Оказавшись внутри города, очевидно, что мы не будем использовать основные дороги. Все они в большой степени подвержены СВУ. Наши ведущие треки должны создавать свои собственные пути с помощью инженеров. Посмотрите карты; нам придется импровизировать большинство этих маршрутов».
Капитан Симс открывает ближайший ноутбук и показывает нам видео, снятое камерой F-16C ВВС США. «Это район, в котором мы будем. Аскари, или солдатский квартал», - говорит он, просматривая видео. F-16 сбрасывает 500-фунтовую бомбу, управляемую по спутнику. Она падает на одну из главных дорог Фаллуджи - улицу, по которой нам придется ехать во время продвижения. Облако дыма и гриб пламени на месте падения. Спустя долю секунды на улице вспыхивает серия вспышек.
Только на одной этой дороге бомба взорвала почти 20 самодельных взрывных устройств. Мы молча смотрим. Вскоре всю улицу окутывает дым. Это отрезвляющее зрелище. Если бы спешенный взвод оказался в центре чего-то подобного, опознавать было бы нечего.
«Джентльмены, я не собираюсь говорить о том, какова допустимая убыль в соответствии с приказом. Мы захватим шоссе 10 и продвинемся в промышленный район. Ожидайте самых ожесточенных боев в этой области. Иностранные джихадисты будут использовать тактику «ударь и убеги», но в городе достаточно боевиков, чтобы у них был мобильный резерв. В первый день мы можем встретить контратаки. У врага есть силы, чтобы противостоять нам».
«Как и в Мукдадии, когда вы приедете в город, в вертолет для эвакуации не будет звонков. Для «Blackhawk» будет слишком жарко. Мы эвакуируем наших раненых на этот трилистник к востоку от города.
Плохие новости продолжаются, когда капитан Симс закрывает ноутбук и поворачивается к нам. «Мы ожидаем, что боевики накопили запасы лекарств. Мы снова столкнемся с обдолбанными бойцами на допинге».
Я смотрю на Фиттса и знаю, о чём он думает. Если это правда, этих парней будет сложно убить. В Мукдадии моя команда наблюдала, как бешеный от наркотиков ополченец Махди атаковал Брэдли Кори Брауна. Он взобрался на переднюю пластину, крича как сумасшедший. Стрелок в него выпалил очередь из коаксиального (направленного вдоль оси основной пушки) пулемета, разрезав ему ноги. Он соскользнул с «Брэдли» и плюхнулся лицом вверх на улицу. Когда мы подошли к нему, он начал смеяться. Смех перерос в хихиканье с оттенком истерии, а затем закончился леденящим кровь смехом. Оторопь нас взяла страшнейшая. Наблюдая за нами дикими глазами, он затем вытащил пузырек с таблетками из пропитанного кровью кармана и высыпал содержимое в рот. Потом полез за чем-то под курткой. Думая, что он собирался взорвать бомбу, трое из нас открыли огонь и изрешетили его пулями. Мы стреляли и стреляли, пока он, наконец, не перестал двигаться.
Оставив своих людей, я пошел исследовать труп. Его правая рука была оторвана. Его ноги были мясным решетом. Большая часть его лица исчезла, осталась только кровавая шишка от носа. Оба глаза были выбиты. Я поставил ему на грудь сапог. Милиционер Махди не двинулся с места. Я пнул его. Никакого движения. Учитывая, сколько раз в него стреляли, я ничего другого не ожидал, но на всякий случай дважды выстрелил ему в живот. Затем я пометил его химической лампочкой, чтобы бригады по утилизации трупов могли найти его позже той же ночью.
Через несколько минут приземлился «Блэкхок», и мы начали загружать в него раненых боевиков. Пока мы работали, двое мужчин отнесли к вертолету разбитую оболочку этого милиционера Махди. К нашему удивлению, он был еще жив. Пузыри крови бурлили из его искалеченного носа и рта. Слепой, в агонии, он все же умудрялся кричать сквозь сломанные зубы и пробитые легкие. Мы погрузили его в вертолет и больше никогда его не видели.
Позже мы обнаружили, что ополченцы Махди получили доступ к американскому эпинефрину – чистому адреналину, который заставит сердце биться чаще даже после того, как его владелец подвергнется воздействию нервно-паралитического газа или химического оружия. Чувак с таким веществом в организме почти сверхчеловек. Если его не разнесут на куски из наших самых мощных орудий, он будет продолжать сражаться, пока его конечности не будут отрублены или он не истечет кровью.
В конце брифинга капитан Симс приводит посетителей: репортеров, которые едут с нами в Фаллуджу. В батальоне уже определено, кто в каком подразделении идет. Подполковник Ньюэлл и штаб батальона завладели представителями телевизионных сетей, оставив нас с явно менее желанными журналистами печатных и кабельных СМИ. Репортеру New York Times назначено работать в Первом взводе Альфа. Третий взвод принимает Майкла Уэра и его русского фотографа.
Мы должны решить, какой отряд будет присматривать за этими двумя. Я не хочу их. Фиттс тоже. У нас уже есть пара посторонних, о которых нужно позаботиться. Два передовых авиадиспетчера ВВС, старший летчик Майкл Смир и старший сержант Грег Овербей, присоединились к нам для операции. Они ничего не знают о пехотных боях, и я подозреваю, что они станут помехой, когда начнется стрельба.
Ранее на этой неделе один из парней из ВВС попросил меня дать ему несколько уроков по зачистке помещений. Для этого было уже слишком поздно, поэтому я сказал ему: «Не беспокойся об этом. Беспокойся о том, чтобы вызвать бомбы. Клянусь, с тобой ничего не случится. Единственное, что будет кровоточить – это ваш геморрой, если вы слишком долго сидите на скамейке Брэдли».
interes2012

Из дома в дом (House to House) / Мемуары солдата - война в Ираке / часть 2 (+21)

Самолет ВВС F-16 летает взад и вперед над головами, бомбы подвешены на пилоны вооружения под каждым крылом. Они остаются на этих стойках. Пилоту не разрешается сбрасывать бомбы. Дивизион не хочет восстанавливать урон, который нанесут его бомбы. Очевидно, мы ведем более доброжелательную и мягкую войну.
Добро пожаловать в пехоту. Где хаджи-строения стоят больше, чем наша жизнь. Хорошо, мы будем жить с этой ношей. Это просто ещё один тест, ещё одна мера, которая отличает нас от «Кавалерия»-майров и подобных ему.
В Дияле 9 апреля 2004 г. мы ведём полноценные бои. Высоко-интенсивные городские бои, поскольку нашу базовую подготовку теперь наконец-то разрешили использовать против нашего врага. Там нет слабонервного четырехзвездного генерала, который сдерживал бы наши поводья. Мы снова Первая пехотная дивизия Вьетнама и пляжей Нормандии. Мы вливаемся через ворота комплекса, винтовки у плеч, цели падают, когда мы жмём на спуск. Ополченцы-махди бегают из угла в угол, но мы стреляем быстро и точно. Мы вышибаем их из их ботинок. Наши «Брэдли» катятся, обрушивая залп за залпом своих Бушмастеров по соседним зданиям. Однако милиционеры отказываются прекращать бой. Трассирующие с невидимых позиций врага образуют паутину над головой. Они заставляют нас отбивать каждый дом и каждый дюйм.
Это наша война: мы не можем стрелять по каждой цели, мы не всегда можем сказать, кто является целью; но мы заботимся друг о друге и не против делать грязную работу нации. Пилоты ВВС и армейские специалисты по Microsoft PowerPoint прекрасно видят это. Мы не получим поддержки, если это создаст беспорядок. Приведи это в соответствие. Мы пехота. Война – сука, носи шлем.

ГЛАВА 1
В дерьме

2 ноября 2004 г. Провинция Дияла (Diyala Province)
Наша последняя миссия перед Fallujah. 7 месяцев спустя при свете полной луны мы пробираемся по канализации в воде высотой по грудь. Мы медленно продвигаемся вперед, держа руки с оружием над головой, чтобы оно не попало в грязь. Ил, в котором мы купаемся, изысканен. Рой мошек. Пируют комары и ползают мухи. Если бы мой первый день в армии был таким, я бы ушёл в самоволку.
Позади себя я чувствую, что мои люди в ярости. У нас есть миссия, но некоторые из них сомневаются в ней. Что не подлежит сомнению, так это тот факт, что я заставил их выйти сюда посреди ночи, чтобы они продирались через траншею из человеческих экскрементов. Я оглядываюсь назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как Петр Сухолас чуть не упал головой в грязь. Джон Руиз вытаскивает руку из сточных вод и ловит Сучоласа, прежде чем тот затонет. Двое из них выплевывают жижу изо рта, а затем смотрят мне в глаза в течение наносекунды.
Часть меня чувствует себя виноватой в их тяжелом положении. От того, что они злятся на меня, становится еще хуже. Назовите это моей человеческой стороной. В то же время профессионал во мне, унтер-офицерское звено моего мозга, выделяет ровно две пятых из этой моральной ебанины на чувства моих людей. Этот внутренний конфликт обычно длится недолго. Унтер-офицер во мне вышибает дерьмо всеобщей любви с моей человеческой стороны. Значима только миссия.
Но сегодня я просто не могу помочь себе.
Тихим голос, почти шепотом, я спрашиваю: «Эй, ребята, вы в порядке?»
Руиз и Сучолас кивают. Как и Хью Холл, который рядом с Руизом.
«Напрягите свои яйца. Вы можете просто подохнуть в конце этой херни».
Они пялятся на меня без выражения, потоки дерьмовой воды бегут по их лицам. Сучолас снова плюет, но делает это тихо. Они поняли суть.
Тот факт, что мои люди не говорят ни слова в ответ, свидетельствует о дисциплине. Они злы и несчастны, но не проявляют этого. Мы оба играем в игру, солдаты и унтер-офицеры. Я горжусь их дисциплиной, но в то же время сверхбдительно реагирую на первое же нарушение правил.
Я так сильно прессовал свою команду за 10 месяцев, что мы были в Ираке, что меня должны презирать. Еще на базе ходит давний слух о носке, полном пятидолларовых купюр, которые собрал взвод, небольшая ставка на то, кого из трех ведущих сержантов подстрелят первым: Фиттса, Кантрелла или меня.
Продвигаемся по траншее. Нам осталось пройти еще почти 2 километра. Лунный свет указывает путь; он такой яркий, что мы не утруждаем себя очками ночного видения. Мы медленно спускаемся к большой трубе, которая пересекает канализационную траншею прямо на уровне головы. Оно старая, ржавая и выглядит нестабильно. Я поворачиваюсь к старшему сержанту Майку Смиту. Смитти проходит мимо меня в окопе и забрасывает ногу на трубу.
В ночи эхом разносится металлический стон. Смитти пытается сдвинуть свой вес, а труба ноет в знак протеста. Он начинает цепляться, и кусок хорошего размера отваливается, оставляя зияющее отверстие в одной стороне. В пальмовых рощах вокруг нас полно сторожевых псов – хаджи-версия системы безопасности ADT [ADT Security Alarm Systems – система для охраны дома]. Они слышат шум и злобно лают в ответ. Лай становится неистовым. Смитти снимает сломанную трубу. Мы не можем с этим справиться, и теперь мы рискуем быть обнаруженными благодаря собакам. Весь отряд замирает. Я напрягаюсь. Здесь на кону миссия.
Мы снова преследуем Аюба Али, террористического снабженца оружием, который принес столько страданий в провинции Дияла с начала восстания шиитов в апреле. Когда мы впервые приехали в страну, мы понятия не имели, кто он такой. Постепенно, в течение лета, мы собрали информацию, свидетельствующую о существовании сети, поставляющей оружие и взрывчатку как ополченцам Махди, так и суннитским повстанцам. Аюб Али восседает на вершине этой подпольной группы.
Мы уже несколько раз пытались его поймать, но ему везло, и он уходил от нас на каждом повороте. Чем больше я узнаю о нем, тем больше я хочу его смерти. Он не идеолог или джихадист, он просто преступник, продающий орудия смерти тому, кто больше заплатит. Он помогает взрывать женщин и детей с целью получения прибыли. Уничтожение Али спасет бесчисленное количество невинных жизней.
Сегодня вечером мы отправляемся на поиски его последнего убежища. По сообщениям разведки, Али переехал на коневодческую ферму в сельской местности за пределами Мукдадии. Наша задача – подобраться как можно ближе, хорошенько осмотреть место и убедиться, что он там. Дерьмовая траншея предлагала самый верный способ подойти незамеченными этими свирепыми дворнягами.
Теперь, когда мы застряли на трубе, пересекающей нашу траншею, мы сталкиваемся с вероятностью сорвать операцию вообще. На спутниковых снимках, полученных перед миссией, этой трубы не было видно. Теперь я должен действовать так, как предполагалось. Мы не можем пойти на попятную. Если мы это сделаем, это будет признанием ошибки, а унтер-офицеры никогда не ошибаются. Мы лжем, как профессионалы, чтобы защитить этот образ непогрешимости, потому что это то, что связывает нас с нашими бойцами.
Если они верят в вас и в ваш пример, эти люди сделают всё, что у них попросят. Эта связь между солдатами – глубокая связь. Это корень того, что значит быть пехотинцем. В этой жестокости здесь и сейчас это то, что придает моей жизни ценность и смысл. Это не значит, что мои люди не будут меня презирать. Природа военного дела привносит крайнюю интенсивность в каждую эмоцию, особенно в бою. Мы любим, ненавидим и уважаем друг друга одновременно, потому что альтернативой является безстрастное забвение в смерти.
Я смотрю на трубу и беззвучно ругаюсь. Бойцам придется принять ванну. Это единственный способ продолжить миссию. Я подобирал этих людей для этой миссии. Я выбрал специалиста Лэнса Оле за его мастерство владения ручным пулеметом SAW. Во время перестрелки Оле на своей «Пиле» – художник за работой. Он говорит как гангста-рэпер, но носит ковбойские шляпы и слушает Metallica. Ни армия, ни другие миры, которые он оккупировал, не подготовили его к этому. Он протестующе стонет по поводу предстоящего нам заплыва брассом.
«Ох. Ооох».
«Заткни ебальник», - шипит Хью Холл.

Рядом со мной стоит старший сержант Майк Смит. Он наш гуру наземной навигации, хотя обычно он командир Брэдли, а не пехотинец. Я киваю ему и указываю вниз, и он гримасничает, прежде чем сделать глубокий вдох. Мгновение спустя он спускается в канализацию и крутится вокруг дна трубы. Я слышу, как он выныривает на поверхность с другой стороны и выдыхает. Кто-то вручает ему его оружие.
Следующим идет сержант Холл. Он не колеблется, и я не удивлен. Я считаю его одним из лучших солдат роты Альфа. Он ныряет в грязь и снова появляется на дальнем конце трубы. Лунный свет выдает адские страдания Холла. Он скользкий от сточных вод; с его кевлара капает охровая слизь. Джон Руиз видит его состояние, но не вздрагивает. Он ныряет под трубу и секунду спустя вырывается на поверхность рядом с Холлом.
Я следующий. Я закрываю глаза и зажимаю нос. Я иду в грязь, ощупывая путь под трубой. И вот я на другой стороне. Миса, Сухолас и сержант Чарльз Кнапп следуют за мной.
Мы продолжаем идти по траншее, больше заботясь о сторожевых псах, чем о стрельбе. Наконец, мы подошли к участку пальмовой рощи, где, кажется, нет собак хаджи. Выползаем из канализации и движемся по роще. Сейчас 03:00, и наступил ночной холод. Промокшие до костей, мы начинаем дрожать. Я почти желаю вернуться в дерьмовую траншею. Там было теплее.
Мы подкрадываемся к сараю примерно в 350 метрах от главной резиденции Али. Отряд прочесывает его, надеясь найти кого-нибудь и задержать, но он пуст. Мы маневрируем к комплексу. Наша задача – увидеть это место, изучить его расположение и оборонительные сооружения. Если возможно, батальон хочет, чтобы мы попытались вывести людей из комплекса. Если они залезут в машины, мы можем вызвать вертолеты, чтобы они последовали за ними, и другие поймают их с помощью Брэдли. Сразить этих парней на дороге, пока они сидят в машинах, будет проще, чем штурмовать укрепленный и защищенный комплекс.
На своих животах мы ползем вперед, тела всё ещё дрожат от холодного ночного воздуха. Мы уже почти достигли хорошей точки обзора в сотне метров от комплекса, когда рев двигателей нарушает тишину ночи. Какофония становится оглушительной. Вокруг нас от ярости воют сторожевые собаки. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как прямо над нами проносится пара вертолетов «Блэкхок». Они прижимаются к земле, затем парят над комплексом.
Я слышу, как люди кричат по-арабски. Один луч света пронизывает ночь, затем появляются другой. Охранники Али включают прожекторы. Вскоре весь комплекс в огнях, и вокруг нас рыскают прожекторы. «Птички» непреднамеренно скомпрометировали нашу миссию. Ругаясь, мы отползаем к сараю, затем устремляемся в пальмовую рощу. Позади нас комплекс полностью встревожен. Сторожевые собаки рычат. Прожекторы шарят. Мы не можем оставаться здесь. «Блэкхокс» падают и скользят над головой. Их вращающиеся роторы обрушивают на здания мини-ураганы ветра и пыли. То, что было тишиной, превратилось в полный хаос.
Мы идем пешком 4 километра обратно к нашим Брэдли, не говоря ни слова. Это была идеальная операция, пока она не была испорчена из-за недоговоренности парой вертолетных пилотов. Вонючие, разочарованные и вспыльчивые мы садимся в наши машины. Мы знаем, что это был наш последний шанс найти Али. Эта миссия - наша лебединая песня в провинции.
Наше подразделение собирается отправиться в Фаллуджу, город с населением около 350 000 человек в беспокойной провинции Анбар, на берегу реки Евфрат. Фаллуджа находится под полным контролем повстанцев с апреля, когда операция Vigilant Resolve («Бдительная решимость»), наступление морской пехоты, запланированное в ответ на ужасное и широко разрекламированное повешение 4 американских контрактников, была отменена по политическим причинам. [31 марта в центре Фаллуджи в засаду попали машины американских военных контрактников из частной фирмы «Blackwater». 4 из них были убиты, их тела пронесены через город и повешены на городском мосту. США провели две отдельные операции в Фаллудже: первую в апреле 2004 г. (Операция «Бдительная решимость» - начата 5 апреля 2004 года), а вторую – в ноябре и декабре 2004 г. - Операция «Аль-Фаджр» («Призрачная ярость»))] Джархеды просто возлюбили это [The jarheads – прозвище морпехов США]. Всё, чего они хотели – это покончить с повстанцами раз и навсегда. Морская пехота. Возможно, они просто худшие исторические ревизионисты всех времен. Но в своей сути они яростно гордятся и страдают от несправедливой борьбы. Бог любит их всех.

Через 2 дня несчастья Диялы останутся позади – СВУ на местной автомагистрали, ополчение Махди в районе Мукдадии и перестрелки между домов в центре города. Мы ещё не знаем, как сильно по ним будем скучать. Мы покидаем хорошую жизнь и отправляемся в мать всех городских сражений.
Я прислоняюсь к переборке «Брэдли», моя форма всё ещё мокрая. Мои мальчики сильно дрожат от холода. Некоторые вытирают лица тряпками. Петр Сухолас, мой новый руководитель группы «Браво», сидит рядом со мной, с оружием между ног, ствол касается пола. Я жду, что он снова начнет зло высказываться в адрес президента Буша. Сучолас – либерал нашего взвода. Он влюбился в Майкла Мура [Michael Moore - американский режиссер – документалист] после просмотра фильма Fahrenheit 9/11 на пиратском DVD. К счастью, его шаткие подозрения в том, что президент Буш намерен завоевать мир, ни в малейшей степени не влияют на его готовность к битве. Когда начинается стрельба, он думает только об убийстве других парней и спасении своих людей. Вот почему я люблю Петра Сучоласа.
Теперь он спокойно сидит рядом со мной. Новость о том, что мы едем в Фаллуджу, заставила всех задуматься. У Сучоласа ледяная вода вместо крови. В бою он совершенно спокоен, но даже ему тревожно думать о том, с чем мы скоро столкнемся.
Брэдли везут нас обратно на базу. Мы выходим и направляемся к нашему изолированному трехэтажному бараку. От того места, где мы живем, до телефона можно дойти пешком за 25 минут. Операционный центр батальона находится на расстоянии более километра. Даже бывший морг иракской армии, который служит нашей столовой, находится в полукилометре от нас.
Наша форма грязная. Чистка – непростая задача. У нас есть пара иракских стиральных машин, но в настоящее время в нашем здании нет электричества. Придется мыть вручную. Мы с Фиттсом приказываем людям собрать как можно больше аэрозольных баллончиков с чистящим средством Simple Green, сколько они смогут найти. У нас тоже нет водопровода, поэтому душевая на первом этаже бараков служит в основном складскими помещениями.
В темноте снимаем грязную форму и приступаем к работе. Вскоре мы все замерзли и неконтролируемо дрожали, пока чистили форму и отмывали её водой из бутылок. Когда форма станет настолько чистая, насколько это возможно, мы принимаем душ с бутилированной водой и намыливаемся остатками Simple Green. Грязь из канализационной траншеи стекает с нас, когда холодная вода обжигает наши тела. Нам нужно успеть поспать до рассвета, чтобы снова почувствовать себя хоть наполовину людьми.
Как только мой отряд окажется в своей локации, я рухну на свою койку в надежде быстро вздремнуть. Несмотря на усталость, сон дается нелегко. Мой разум отказывается отключаться.

Фаллуджа.
[Фаллуджа - город в иракской провинции Аль-Анбар, в 40 милях к западу от Багдада. В планировании США до начала операции было отмечено, что большинство из 50 000 зданий Фаллуджи были жилыми и густо забиты. Планировка города была случайной, без различия между жилыми домами, предприятиями и промышленностью, в то время как район Джолан на северо-востоке города был сформирован из «извилистых переулков и клубка улиц».
В 2003 году Фаллуджа описывалась как «самое враждебное место в Ираке», где «обстрелы с применением гранат и стрельба из проезжающих мимо проезжей части были повседневным явлением». Фаллуджа стала местом стремительного роста напряженности между США и оппозиционными силами. В апреле 2003 года американские войска открыли огонь по иракским демонстрантам во время антиамериканского митинга, в результате чего погибли 15 человек. В ноябре 2003 года, за 5 месяцев до первой операции в Фаллудже, американский вертолет Chinook был сбит зенитной ракетой за пределами города, в результате чего погибло 16 солдат, находившихся на борту.]

Когда я впервые узнал, что нас перебросят в Фаллуджу, я вскинул кулак и взволнованно закричал. Итог. Мы застряли в глубине войны, безуспешно гонявшись за дерьмоголовыми вроде Аюба Али через пальмы и долины. Мы пропустили августовскую битву при Наджафе, в которой были уничтожены сотни ополченцев Махди и парализована уличная армия ас-Садра – по крайней мере, на данный момент. [Najaf - Первая перестрелка произошла между подразделениями 11th Marine Expeditionary Unit (MEU – экспедиционный отряд морской пехоты) и «Армией Махди» 2 августа 2004. Патруль Объединенной противотанковой группы (CAAT - Combined Anti-Armor Team) Alpha подошел к родильному дому, расположенному прямо через дорогу от дома Муктады аль-Садра на окраине города. Морские пехотинцы сообщили о гибели более 70 противников после почти часа боев. Армия Махди постоянно пополняла запасы людей и оружия, используя путь через кладбище Вади-ус-Салам. CAAT Alpha столкнулся с огнем из минометов, гранатометов (реактивных гранат) и стрелкового оружия, был ранен один морской пехотинец, бой шёл пока у подразделения не закончились боеприпасы. Рота Браво была отправлена для прикрытия к СААТ Альфа. Вскоре после этого обе стороны отошли в свои опорные пункты.
Крупный конфликт начался 5 августа, когда армия Махди напала на иракский полицейский участок в час ночи. Их первая атака была отражена, но армия Махди перегруппировались и атаковали снова в 3 часа ночи. Вскоре после этого по просьбе губернатора Ан-Наджафа были отправлены силы быстрого реагирования (QRF - quick reaction force) из MEU. Около 11 часов утра QRF подвергся обстрелу из крупнокалиберных пулеметов и минометов Армии Махди в районе Вади-ус-Салам, крупнейшего кладбища в мусульманском мире площадью около 7 квадратных миль, с множеством больших подземных гробниц, туннелей и наземных памятников.
Вертолет морской пехоты США UH-1N был сбит огнем из стрелкового оружия на второй день боев при выполнении авиационной поддержки, экипаж выжил. 4 американских военнослужащих были убиты в тяжелых уличных боях между Армией Махди и американскими и иракскими войсками, пока 7 августа MEU временно не ушел. К 9 августа США добавили к сражению три армейских батальона 1-й кавалерийской дивизии.
Бои начались в центре города, а затем перешли на кладбище. Через несколько дней боевые действия переместились в окрестности мечети Имама Али, когда армия Махди отступила и укрылась там. Армия Махди использовала большие отели, выходящие на кладбище, в качестве позиций для пулеметов. Брэдли выпустил ракеты TOW по позициям пулеметов Махди, в то время как солдаты из Alpha и Bravo Co. 1-5 Cav атаковали несколько из этих отелей. После ожесточенных рукопашных схваток и боев между комнатами отели были взяты под охрану. 26 августа 2004 года два F-16, вылетевшие из Балада, сбросили четыре 2000-фунтовых JDAM (Joint Direct Attack Munitions) на 2 отеля, которые использовались повстанцами. Успешный авиаудар нанес сокрушительный удар по Садру и привел к поспешному урегулированию конфликта с аятоллой Систани на следующее утро, что позволило Ас-Садру и остаткам его ополчения покинуть Наджаф.
Сражение закончилось 27 августа 2004 г. прекращением огня в результате переговоров: боевики армии Махди перед отъездом сдали оружие, и никто из них не был задержан, американцы умеют держать своё слово; Батальон морской пехоты и иракская полиция взяли под контроль безопасность в городе. Спорадические бои продолжались несколько месяцев. Окончательное соглашение между США и Муктадой ас-Садром было достигнуто к концу сентября, и боевые действия прекратились в начале октября. Бои распространились на провинцию Наджаф и продолжались еще несколько месяцев, прежде чем окончательно стихли.
Армия США – 8 убитых, 100+ раненых; повреждено 2 танка, уничтожено 4 бронетранспортера.
Армия Ирака – 40 убито, 46 ранено, 18 захвачено. Повстанцы – 1594 убиты, 261 взят в плен]
Возможно, теперь у нас будет шанс принять участие в чем-то действительно решающем. Мой адреналин уже начал течь по венам.
Позже этим утром мы выходим из бараков, чтобы взорвать собственное оборудование. Сообщения разведки говорят нам, что защитники Фаллуджи, которых может насчитывать до 3000 суннитов и иностранных боевиков, хорошо вооружены – нашим собственным оружием. Помимо стандартных автоматов АК-47, пулеметов ПКМ и реактивных гранат, сунниты и иностранные боевики в городе приобрели американское оружие, бронежилеты, униформу и кевларовые шлемы. Они также использовали украденные заграждения Texas для блокировки дорог, ведущих в Фаллуджу. Барьеры Texas – это пятитонные железобетонные заграждения, которые будут препятствовать движению наших автомобилей.

Мы не знаем, как разрушить барьеры Texas, и никогда раньше не сталкивались с нашей собственной защитой и оружием. Джон Руиз, который написал на костяшках пальцев фразу «fuck you» в честь наших каникул в Фаллудже, во время одной встречи вслух задумался, могут ли наши пулеметы SAW пробить наши собственные бронежилеты.
Сегодня мы узнаем. Наши Брэдли доставляют нас на наше стрельбище, сразу за проволокой. Обычно мы стреляем по всплывающим целям, человеческим силуэтам, которые позволяют нам отточить меткость нашего оружия, убедившись, что наши прицелы точно настроены. Не сегодня. Вытаскиваем пару пластин из бронежилета и устанавливаем их с разными интервалами на полигоне. Пластины хорошо выдерживают даже наши бронебойные патроны. Это хорошие новости и плохие новости. Наше оборудование мирового класса, но некоторые из наших врагов будут носить его.
Наконец, с нашими SAW мы обнаруживаем слабость. Если мы поразим пластины несколькими концентрированными очередями, наши пули пробьют пласт брони, защищающую сердце и легкие солдата. Когда мы закончили, тарелки выглядят как решето. И это открытие также имеет двойное влияние на моральный дух – враг захватил наши SAW. Мы ведем гонку вооружений сами с собой – мы знаем, как убить врага, но он может убить нас точно так же.
Далее мы работаем над тем, как взорвать техасские заграждения. В этом упражнении мы работаем с Брэдли и танками и обнаруживаем, что выстрел из основного орудия из танка Абрамс – лучший вариант. 120-миллиметровый снаряд разрушает даже самый толстый бетонный барьер. Пока у нас нет оснований полагать, что боевики захватили танки.
После обеда появляется наш командный сержант-майор, сорокашестилетний Стив Фолкенбург с кучей оставшихся вкусностей Восточного блока. Он вооружается РПГ и АК-47 и целится в пару разбитых Хаммеров, которые вытащили на стрельбище. Он пуляет по машинам из гранатометов и стреляет из стрелкового оружия, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы осмотреть повреждения. Он ищет слабые места в системе брони. Весь день он занимается этой работой и делает обильные записи. Наконец, удовлетворенный, Фолкенбург приступает к разработке дополнительных частей «деревенской брони», чтобы прикрыть наши уязвимые места.
Мы переходим к линейке техники и работаем с танками Bradleys и M1A2 Abrams, отрабатывая наши техники взлома укрепленных домов. Уже несколько недель мы работаем круглосуточно. День за днем, ночь за ночью маниакальная рутина утомляет нас. Мы репетируем наши роли взломщиков, уточняем основы зачистки помещений. Каждая миссия в Мукдадии служит тренировочным учением. Мы оттачиваем нашу тактику; мы тренируемся на разных системах вооружения. Теперь каждый во взводе хорошо знаком со всем, что есть в нашем арсенале. Каждый боец может водить Брэдли и работать на радио. Каждый человек в моем отряде проходит медицинские курсы боевых спасателей. Я говорю им, что они должны быть сами себе врачами.
В то же время мы продолжаем боевое патрулирование в районе Диялы продолжительностью от 12 до 15 часов. Мы готовимся к бою, продолжая оставаться в нём. Это делает нас хрупкими и усталыми.
Ближе к закату мы заканчиваем. Танки откатываются через дорогу на базу. Мой взвод остается, и ему поручено охранять мешки с песком и всплывающие цели от мародерствующих иракских воров. Местные все украдут.

Это легкая задача, и я растягиваюсь на трапе одного из наших Брэдли. Фиттс прихрамывает и садится рядом со мной. Пока сержант Кантрелл в отпуске, Фиттс исполняет обязанности сержанта нашего взвода.
«Не хочу тревожить тебя, но у меня начинаются ранние стадии предтравматического стрессового расстройства. Я хочу официально заявить, что я почти уверен, что мы все умрем, чувак», - говорю я с таким сарказмом, какой только могу собрать. Фиттс усмехается. «Ты знаешь, ты трудный подчиненный».
«Может, ты просто не справляешься со мной как со своим подчиненным», - парирую я. Он уже реорганизовал взвод, что наверняка разозлит Кантрелла, когда тот вернется.
Пока мы вдвоем курили и шутили, наблюдая, как иракское солнце садится за горизонт, появляется капитан Шон Симс, командир нашей роты, и проходит мимо нас, чтобы забраться внутрь нашего Брэдли. Он садится и закидывает ноги вверх. Он был напряженным и вспыльчивым с тех пор, как мы получили заказ на Фаллуджу. Я также видел, как он почти каждую ночь приходил в колл-центр, чтобы поговорить с женой. До октября он делал это редко.
«Старший сержант Фиттс и старший сержант Беллавиа. Как ваши дела, джентльмены?»
Я немного удивлен дружелюбным тоном Симса. Когда Фиттс вернулся к нам летом, его раны зажили лишь наполовину, и наш капитан попытался выгнать его из роты. Фиттс разозлил его, ударив враждебно настроенного полицейского Мукдадии по лицу своим кевларовым шлемом. Старшие сержанты часто злили начальство, но Фиттс был особенно хорош в этом.
«У нас все хорошо, сэр. А у вас?» - осторожно отвечает Фиттс.

У меня с капитаном Симсом тоже напряженные отношения. В апреле во время перестрелок в Мукдадии мы сражались разрозненными отрядами без общей координации. Позже я слышал, что Симс никогда не покидал своего Брэдли во время боя. Командир, идущий на земле, всегда желаннее, чем тот, кто сидит в бронетранспортере. После этого я усомнился в его суждениях на поле боя. Позже наши отношения чуть не разорвались после того, как мой отряд застрелил трех иракцев, заложивших СВУ, которые оказались племянниками местного хорошего парня, иракского офицера безопасности. Вместо того, чтобы поверить в мою версию событий, он взял у моих людей показания под присягой и даже рассматривал возможность начать официальное расследование. Симс оставил эту идею по настоянию ответственного офицера нашей роты и других вышестоящих руководителей, но этот инцидент создал неприятный осадок между нами.
Капитан Симс молча смотрит на закат. Не уверенный, что он нас слышал, я спрашиваю: «Как вы, сэр?».
«Мне было лучше».
Мы сами можем сказать. Он выглядит измученным, и четверть его лица покрыто стресс-прыщами. С тех пор, как появилась новость, Симс неустанно работал. Он редко спит. Вместо этого он внимательно изучает поступающие разведданные, изучает и пересматривает планы, составляемые штабом батальона. Он часами сидел ночью с капитаном Дугом Уолтером, нашим предыдущим командиром роты, обсуждая детали и работая над новыми идеями.
Капитан Симс даже хотел использовать Мукдадию для генеральной репетиции перед Фаллуджей. Он предложил всей оперативной группе провести оцепление и обыск города, очистив каждую комнату и каждый дом. Я подумал, что это бриллиантовая идея, и она показала, что у Симса крепкие яйца, чтобы предложить такую идею. Конечно, командование батальона отвергло эту идею, опасаясь, что такая «тяжелая рука» взбудоражит местных жителей [heavy hand – идиома, означает проявление жесткой власти]. Тем не менее то, что он хотел это сделать, вселило в нас новое уважение к нашему командиру. Нам насрать на волнение местных жителей; это касается нас, а они и так уже взбудоражены. Использование максимальной силы – это именно то, что мы хотим сделать.
Капитан Симс отрывает взгляд от заката и поворачивается к нам. «Что ты думаешь о тренировке?».
Ни Фиттс, ни я не колеблемся. Мы даем ему некоторую информацию, и он делает записи. Я поражен. Он никогда раньше меня так не слушал. Мы говорим о работе, пока сумерки не настигают нас. Понятно, что капитан Симс искренне хочет нашего мнения. В конце концов разговор принимает другой оборот.
«Откуда вы оба?» - спрашивает Симс.
«Рэндольф, Миссисипи», - отвечает Фиттс.
«Буффало, Нью-Йорк», - отвечаю я.
«Почему вы двое пошли в пехоту?»
Я отвечаю первым: «Стивен Сондхейм».
«Какой?»
И Фиттс, и Симс смотрят на меня.
«Стивен ёбаный Сондхейм».
«Ты имеешь в виду композитора?» - спросил Симс.
«Какую херню ты несёшь, бро?» - говорит Фиттс. Итак, этот парень кое-что обо мне не знает.
«Я был театральным боссом», - начинаю объяснять я.
«Ни хрена себе».
«Несомненно. Руководство музыкальным театром и сценическое искусство. Я основал свою собственную театральную труппу в Буффало. Сондхейм, ну, я любил его работы. Он был моим идолом, чел».
«Это совсем другая сторона тебя, сержант Беллавиа».
«Он написал мюзикл «Ассассины». В основе, бесправные американцы убивают президентов, кроме того, что они портят свою историю. Джон Уилкс Бут совершает самоубийство, Леон Чолгош убивает МакКинли из-за девушки, Ли Харви Освальд на самом деле стреляет в Джона Кеннеди – вот такое дерьмо».
Я затягиваюсь сигаретой. И Фиттс, и Симс просто смотрят на меня. Я думаю, седеющий пехотинец, который любит Сондхейма, шокирует больше, чем тот, кто любит Майкла Мура.
«Хорошо, поэтому я переписал его, чтобы сделать его исторически точным и показать, почему эти неудачники убили наших президентов. Когда моя театральная труппа поставила его, Сондхейм остановил мое представление и пригрозил подать на меня в суд. Я назвал это блефом. Только он не блефовал.
«Следующее, что я осознал, я – полевой пулеметчик».
Симс и Фиттс рассмеялись.
Я спрашиваю капитана Симса: «Что заставило тебя пойти в пехоту, сэр? Как ты здесь оказался?»
«Мой отец был полковником во Вьетнаме. Я пошел в Техасский A&M [Техасский университет]. Женился на любви всей моей жизни, решил пойти в армию. Отец сказал мне, что я могу быть тем, кем захочу, но никто не будет уважать меня, если я не начну в пехоте. И мне это понравилось, так что я здесь».
Он сделал паузу, затем добавил: «У меня есть маленький пацан. Сержант Фиттс, у вас 2 детей, верно?»
«Теперь 3 детей, сэр. Два мальчика и двухлетняя дьяволица, которая управляет моей жизнью».
«Вы женаты, сержант Белл?» - спрашивает Симс.
«Так точно. У нас есть четырехлетний мальчик, Эван».
Симс снова смотрит вдаль. Обмен персональными данными кажется мне непрофессиональным, пока я не понимаю, что капитан Симс пытается здесь кое-что сделать. Он преломляет с нами хлеб, мирится. Улаживает наши разногласия. «Как дела у твоих бойцов?» - спрашивает Симс.
«Они великолепны. Все они отличные дети», - говорит Фиттс. «Нам повезло, сэр».
«Как они относятся к отчетам разведки?»
«Ну», - начинаю я, - «я нарисовал зеленую стрелку в нашей гостиной. Она указывает на восток. Думаю, мы могли бы теперь приучить их молиться 6 раз в день».
Я знаю, что бойцы готовы ко всему, но они тоже напряжены. В последние дни исчезли все типичные скандалы и ссоры, свойственные пехотинцам. Те, у кого есть обида, помирились друг с другом. Даже Кантрелл сделал это перед тем, как уйти в отпуск в начале месяца.
Однажды ночью Кантрелл возвращался в зону взвода, когда сержант-майор Стив Фолкенбург заметил его и подъехал на автомобиле «Хамви». Он сказал Кантреллу подняться на борт. Эти двое плохо скрывали ненависть друг к другу. Их взаимоотношения начинались не так, но конфликт в начале развертывания нанёс ущерб их отношениям. Это была возможность зарыть топор. Когда Фолкенбург попрощался с Кантреллом, он посмотрел ему в глаза и заметил: «Знаешь, мы не сможем вернуть их всех».
Наш взводный сержант мрачно кивнул. «Я знаю, но мы с этим разберемся».
Тот же дух примирения побудил капитана Симса разделить с нами этот закат. Уже последние недели изменили мое мнение о нём. Возможно, неуверенный в битве, Симс находится в своей стихии при планировании и подготовке к стандартному событию. У него нет эго, вложенного в его идеи, и он искренне стремится к тому, чтобы сделать компанию бойцов ещё более способной, ещё более жесткой.
«Знаете что, сэр?» - говорю я наконец: «Все будет хорошо».
Фиттс оглядывается, плюет жвачкой в пыль возле рампы. «Насколько я понимаю, сэр, Фаллуджа не может быть хуже, чем слышать блядские завывания сержанта Белла каждые 5 секунд из-за того, что у меня недостаточно батарей или сорокамиллиметровых патронов. Этот парень невероятный. Настоящая боль в заднице».
«Сержант Белл, ты правда такой требовательный?» - сказал Симс с притворным удивлением.
«У меня есть потребности, сэр», - объясняю я. «Сержант Кантрелл удовлетворил эти потребности. Этот новый парень, которого ты привел – он такой хуй. Доктринально, конечно. Но он просто не из общительных персон».
Фиттс усмехается: «Общительная персона».
Симс посмеивается, но вскоре снова становится задумчивым. Он ещё не закончил с нами. После ещё одной долгой паузы он спрашивает: «Вы хорошо знали старшего сержанта Розалеса?».
Розалес был убит весной во время боя по дороге в Наджаф. Его машина была атакована, и он был ранен. Несмотря на свои раны, он продолжал сражаться, стреляя из своего оружия, пока не умер. Он ни разу не сообщил никому о своем ранении.
«Да, сэр, я знал его. Все мы», - объясняю я, - «он был отличным парнем. Его жена была занята финансами, поэтому они отправились вместе. У них родился маленький мальчик».
Мы назвали наш импровизированный тир в честь Розалеса, но Фиттсу это показалось горьким. «А что мы ему даем? Это кусок дерьма в его честь».
Я киваю головой. «Да. Когда люди умирают в армии, это не так, как в реальном мире. Они умирают, и это просто как если бы они ушли в отпуск или отправились на новую станцию. Это нереально, пока не накроет совсем, я думаю».
Симс кивает: «Кажется, так оно и есть, не так ли».
«Когда вернетесь домой, сэр, усадите своего маленького мальчика рядом с отцом. Расскажите ему о нас, ладно? Наша война. Как мы сражались. Они нас не тронут. Они никогда нас не тронут. У нас все будет хорошо».
«Говоришь как человек, в которого никогда не стреляли повторно».
Фиттс в последнее время часто приземляет такой фразой.
«Чувак, мне нужно снова услышать эту историю?».
Симс усмехнулся: «Каждый раз, когда я это слышу, становится лучше».
«9 апреля 2004 года. Мы сталкиваемся с вражеским элементом размером с роту».
«Фигня, это был двенадцатилетний мальчик с винтовкой 22-го калибра».
Фиттс пожимает плечами: «Ну, этот маленький ублюдок мог стрелять».
Фиттс задирает штанину и рукава, и мы видим повреждения. Шрамы того дня в Мукдадии навсегда останутся на нём, как плохие татуировки. Их вид отрезвляет капитана Симса. Он соскальзывает со скамейки в «Брэдли» и прыгает на землю рядом с рампой. Обернувшись, он смотрит нам в глаза.
«Вы двое – лучшие командиры подразделений в батальоне. Все это знают. И все ждут от вас двоих, что вы подадите пример». Комплимент застает нас обоих врасплох. «Мы потеряем людей».
«Мы знаем, сэр».
«Мы собираемся пройти испытания. Мы все будем проверены». Тишина. Ждем.
«Единственный способ пережить это – оставаться вместе». Мы киваем головами. Симс говорит от всего сердца.
«Я горжусь мужчинами», - продолжает он. «Я горжусь тем, что веду роту Альфа в бой».
«Hooah [Боевой клич армии США. Или же военный термин – How Our Opinions Are Heard – Как слышно наше мнение], сэр».
«Благодарю, сэр».
interes2012

Из дома в дом (House to House) / Мемуары солдата - война в Ираке / часть 1 (+21)

Из дома в дом (House to House) Мемуары солдата (A Soldier's Memoir)
[На русском языке публикуется впервые. Мои вставки – в [квадратных] скобках.
Публикуется для ознакомления. Коммерческое использование данного перевода запрещено.
Книга на английском языке доступна в интернете, бесплатно.
Перевод дословный, максимально точный, поэтому наличествуют ненормативные выражения. Впечатлительным обиженкам и несовершеннолетним запрещается читать данный перевод]

Старший сержант Дэвид Беллавиа и Джон Брюнинг (By Staff Sergeant David Bellavia With John Bruning)
[Стафф-сержант Дэвид Г. Беллавиа, родился 10 ноября 1975 г., служил в 3-м взводе, рота Альфа, 2-й батальон, 2-й пехотный полк, боевая группа 3-й бригады, 1-я пехотная дивизия.
Летом 2003 года подразделение Bellavia было переброшено в Косово на 9 месяцев, прежде чем был получен приказ о развертывании непосредственно в Ираке для поддержки Operation Iraqi Freedom (операции «Иракская свобода»). С февраля 2004 г. по февраль 2005 г. Беллавиа и 2-й батальон 2-го пехотного полка дислоцировались в провинции Дияла вдоль иранской границы. В течение года его оперативная группа принимала участие в боях за Наджаф, Мосул, Бакубу, Мукдадию и Фаллуджу.
Беллавиа покинул армию в августе 2005 года и вернулся в Ирак в качестве репортера в 2006 и 2008 годах, где он освещал тяжелые бои в Рамади, Фаллудже и провинции Дияла. В 2007 году он написал книгу «House to House», в которой описал свои приключения в Фаллудже]
{ПРИМЕЧАНИЕ - Hizballah (Хезболла), Al Qaeda (Аль-Каеда), Taliban (Талибан), ISIS (Islamic State, Исламское государство) и любые их подразделения - это террористические организации, запрещенные в Соединенных Штатах Америки, Канаде, Индии и других странах, и даже в концлагере "россия", хотя это не помешало в 2019 году главе МИД РФ Лаврову вылизать задницы представителей Талибана во время их визита в Москву, например.}

For the Ramrods of the 2nd Battalion, 2nd Infantry Regiment
Noli Me Tangere (по латыни – «Не прикасайся ко Мне»)
«Do Not Touch Me» (Не задевай меня)

ПРОЛОГ
Гробы из Микдадия [Город в 80 км к северо-востоку от Багдада] (The Coffins of Muqdadiyah)

9 апреля 2004 г. Провинция Дияла, Ирак (Diyala Province, Iraq)
Пыль покрывает наши лица, проникает в пазухи носа и щиплет глаза. Жара неумолимо отнимает у нас влагу. Температура наших тел колеблется на уровне 40 градусов по Цельсию. В ушах звенит. На грани теплового удара у нас кружится голова и бунтует живот.
У нас кишки скручивает от дерьмовых спазмов с уколами боли, когда кишечник разжижается благодаря зверинцу местных бактерий. Внутри грязных домов нашей базы над нами ползают стаи мух. Без вентиляции эти дома представляют собой печи, пропитанные едким запахом хорошо приготовленной мочи.
Ко всему прочему, в нас стреляют.
Добро пожаловать в пехоту. Это наш день, наша работа. Это отстой, и мы ненавидим это, но мы терпим по двум причинам. Во-первых, в нашей жизни есть благородство и цель. Мы класс воинов Америки. Мы защищаем; мы мстим. Во-вторых, каждое мгновение в пехоте – это испытание. Если мы будем проверены худшими днями, такими как этот, это доказывает, что мы отдельная каста и стоим особняком от всех остальных мужчин.
Там, где мы работаем, нет кабинок. Нет комнат для отдыха. Галстуки – посторонние предметы; мы ездим на боевых бронированных машинах.
Наше рабочее место – это не какой-то стерильный офис или гудящая фабрика. Это отрезок заброшенной дороги на обширной и пустой земле. На заднем плане горит сторожевая вышка. На земле вокруг нас валяются искореженные тела. Глаза выпотрошенного трупа, выпученные и пораженные ужасом, смотрят на нас. Густой запах обожженной плоти проникает в наши ноздри. Когда-то это был контрольно-пропускной пункт Корпуса гражданской обороны Ирака (ICDC – Iraqi Civil Defense Corps), предназначенный для регулирования движения в Мукдадии, одном из ключевых городов провинции Дияла, и выезде из него. Благодаря внезапной атаке, совершенной ранее утром, это не более чем погребальный костер. Мы прибыли слишком поздно, чтобы помочь, и наши отважные, но неподготовленные союзники ужасно погибли, когда повстанцы захватили их. Один иракский солдат получил прямое попадание из реактивного гранатомета (rocket-propelled grenade – RPG). Всё, что от него осталось – это его ботинки и мокрые груды окровавленного мяса, разбрызганные вокруг сторожевой башни.
Это наше рабочее место. К таким ужасам мы начали привыкать сразу после приезда в страну. Во время нашего второго патрулирования в Ираке гражданский грузовик с конфетами попытался слиться с колонной наших бронетранспортеров, но был сбит и раздавлен. Оккупанты были раздавлены до неузнаваемости. Мы впервые увидели смерть, когда мужчина и его жена были разорваны и расчленены, их кишки были разбросаны по разбитым коробкам шоколадных батончиков. Весь взвод не ел 24 часа. Мы остановились и, стоя на страже вокруг обломков, становились всё более голодными. Наконец, я стащил несколько наиболее чистых шоколадных батончиков. Остальные парни тоже вытерли кровь и топливо с оберток и присоединились ко мне.
Это было 3 недели назад. Теперь мы ветераны и гордимся тем, что можем спокойно смотреть на такие достопримечательности и по-прежнему выполнять свою работу. Именно эти страдания определяет нас, дают нам нашу идентичность. Он также отделяет пехотинцев от всех остальных в форме. Некоторые называют это высокомерием. Пусть будет так. Мы называем это гордостью, так как горячо верим в то, что делаем.
«Проверьте это», - звонит старший сержант Колин Фиттс. Он указывает на «Хаммер», катящийся по шоссе к нашему полю битвы.
Мы вдвоем останавливаемся и наблюдаем за приближением машины. Фиттс – житель Миссисипи с хрипловатым голосом и пристальным взглядом. Мы так близки, что я давно уже научился рассказывать все занимательные истории из его жизни более подробно, чем он, и он может сделать то же самое с моими историями.
Хаммер с визгом останавливается недалеко от нас. На правом сиденье сидит крупный майор. В своих крошечных очках в металлической оправе он выглядит как бухгалтер в кевларе. Он такой чистый, что я сомневаюсь, что после его последнего душа прошло больше нескольких часов. А я даже не могу вспомнить, когда у меня был такой душ в последний раз. Мы довольствуемся «ваннами для шлюх» – детскими салфетками для подмышек и интимных частей, поскольку проточная вода – роскошь, которою не доставляют пехоту.
Именно здесь у нас в наличии дихотомия, которая определяет наши вооруженные силы. Мы все носим одну и ту же форму, но с таким же успехом можем быть из двух разных армий. Мы на передовой. Этот офицер воплощает в себе всё то, что мы презираем в другой половине. Он вычищен; мы грязные. Его кожа редко видела солнце. Мы загорелые и с грубой кожей. Он пухлый и хорошо накормлен. Большая часть нашего взвода потеряла более 10 фунтов с момента прибытия в Диялу. Может быть, это потому, что когда у нас есть возможность поесть, аппетит не сохраняется надолго. Наша столовая – заброшенный иракский морг.
«Мальчики», - говорит майор, - «скажите своему сержанту, что кавалерия здесь!». Майор, очевидно, думает, что имеет талант драматического актера. Он не понимает, что просто оскорбил нас обоих. Фиттс и я оба штатные сержанты; наши знаки отличия не легко пропустить. Фиттс становится ярко-красным.
В нашем мире, мире пехоты, этот майор просто подражатель. Он безопасно сидит за колючей проволокой, но пытается действовать как боевой лидер. Большую часть времени мы должны просто терпеть таких мудаков, как он, занимаясь своими делами.
Я готов к этому. У Фиттса же нет внутреннего цензора. У него аллергия на чушь и он никого не боится. За это он нажил себе множество врагов в нашем батальоне, но вы должны восхищаться человеком, который честно реагирует на любую ситуацию и никогда, ни разу не думает о последствиях для своей карьеры. Ему это тоже дорого стоило. Несколько раз он терял звание, но всегда зарабатывал его обратно.
Фиттс кивает майору и кричит через дорогу лидеру своей команды: «Привет, сержант Миса! Quarter Cav здесь. Что это такое? Тебе тоже насрать? Ну, получается нас двое из двухсот пятидесяти тысяч, если считать весь сектор».
У меня отвисает челюсть. Фиттс только что опустил майора так же, как рядового. Я жду последствий.
Майор заикается, поправляет очки на носу, поворачивается к водителю и говорит: «Давай».
Humvee ускоряется по шоссе в сторону безопасной передовой оперативной базы Нормандия. Тот факт, что мы готовы жить в грязных условиях и участвовать в жестоких боях, иногда дает нам свободу действий с другой половиной армии. Это единственная карта, которая спасает наши задницы от обвинений в неподчинении.
Сержант Уоррен Миса переступает через накрытый тряпкой иракский труп и подходит к Фиттсу. Мускулистый филиппинец, родившийся на Себу, выросший в Цинциннати, Миса – единственный человек, которого я когда-либо встречал, который говорит на тагальском языке с акцентом Огайо. Мы его едва понимаем.
«Сержант Фиттс?»
«Да, Миса?»
«Они пытаются связаться с тобой по радио. В Мукдадии снова неприятности».

Мы направляемся к нашим боевым машинам Bradley [M2 Bradley – боевая машина пехоты США, экипаж – 3 человека] и забираемся внутрь. На иракской жаре интерьер этих бронетранспортеров похож на передвижные печки. В наших 23 килограммах полной боевой нагрузки – бронежилета, боеприпасов, оружия, воды и прибора ночного видения – мы исторгаем килограммы пота в каждой поездке. Это заставляет нас тосковать по менее жарким пристройкам в условиях FOB (передовая оперативная база).
Bradley кидаются вперед, оставляя разбитый блокпост в пыли. После короткой поездки мы достигаем центра города Мукдадия. Именно здесь накануне наш взвод увидел самые тяжелые бои за свою короткую боевую карьеру.
«Черт возьми», - из внутреннего динамика Bradley раздается голос сержанта нашего взвода Джеймса Кантрелла. Я выглядываю в смотровую щель и тяжело вздыхаю. Нас окружают гробы.
По обеим сторонам улицы стоят свежие деревянные гробы. Местами они сложены по два-три в высоту. Рядом с двумя досками наклоняется старик и размахивает молотком. Я понимаю, что он делает крышку гроба. На улице вокруг него валяются ещё крышки, преграждая нам путь впереди.
Кантрелл приказывает нам спешиться. Пандус нашего автомобиля с лязгом падает на улицу. Мы выбегаем на жестокое утреннее солнце. Здания все еще тлеют. Разрушенный в боях дом уже выпотрошен людьми с кувалдами. Вокруг нас, среди гробов, плачут женщины, а дети смотрят в космос. Старики, оставшиеся в живых после жестокого правления Саддама, войны с Ираном и Первой войны в Персидском заливе, смотрят на нас впалыми глазами.
Мы медленно проходим мимо дома, который накануне служили местом сбора раненых. Спереди сложены три гроба. Интересно, есть ли в одном из них ребенок-подросток, которого мне пришлось застрелить.
В середине вчерашней битвы мой отряд подошел к закрытому и обнесенному стеной дому. Сержант Хью Холл, коренастый, ломающий двери бык нашего взвода, выбил ворота и вошел во двор. Как только мы вошли внутрь, фасад дома внезапно взорвался. Кусок вращающегося бетона врезался в Холла, и всех нас отправили в укрытие. Внезапный обстрел последовал, когда 3 бронемашины Bradley открыли огонь из своих 25-миллиметровых пушек Bushmaster в ответ на взрыв вражеской ракеты. Когда осколочно-фугасные снаряды разорвали территорию за пределами дома, грохот был настолько сильным, что я едва мог слышать. По радио я услышал, как Кантрелл кричит: «Беллавиа, дай мне ёбаный SITREP».[SITREP – Situation Report - Отчет о ситуации] Голос Кантрелла - единственное, что может подняться над какофонией перестрелки. У него настоящий дар.
Сбитый с толку и ошеломленный, я сначала не ответил. Кантреллу это не понравилось.
«БЕЛЛАВИЯ, ебать, с тобой всё хорошо?»
Наконец я нашел способ ответить. Всё, что я слышал, это огонь Bradley, поэтому я, наконец, закричал в ответ: «Прекратите стрелять! Вы долбите в нашу локацию».
«Привет, засранец, это были не мы. Это был ебаный РПГ», - гремит голос Кантрелла по радио. «А вот и ещё один».
Верхушка большой пальмы во дворе внезапно взорвалась над головой. Кантрелл и Bradley немедленно открыли ответный огонь. На нас сыпались обломки дерева и обгоревшие листья. Холл, уже покрытый бетонной пылью, грязью и кровью, выпалил: «Этого уёбка уже убили?».
«Иди внутрь и заберись на крышу», - кричу я, перекрывая грохот огня нашего Bradley.
Бойцы двинулись к двери. Когда они ворвались внутрь, я выглянул из-за угла и увидел ганмэна на ближайшей крыше. Я некоторое время изучал его, не зная, на чьей он стороне. Он мог быть дружелюбным местным жителем. Мы видели их до того, как стреляли в одетых в черное ополченцев Махди, которые проникли в эту часть города ранее во время боя. Не каждый с винтовкой был врагом.
Ганмэн на крыше был подростком лет шестнадцати. Я видел, как он ищет цели, спиной ко мне. Он держал АК-47 без приклада. Был ли он просто глупым ребенком, пытающимся защитить свою семью? Был ли он одним из шиитских фанатиков Муктады ас-Садра? [Muqtada al-Sadr – иракский шиитский священнослужитель, политик и лидер ополчения. После падения правительства Саддама в 2003 году Муктада ас-Садр организовал тысячи своих сторонников в политическое движение, в которое входит военное крыло, известное как «Армия Махди». В своих проповедях и публичных интервью 2004 года аль-Садр неоднократно требовал немедленного вывода всех коалиционных сил под руководством США, всех иностранных войск, находящихся под контролем Организации Объединенных Наций. В конце марта 2004 г. власти Коалиции (759-й батальон военной полиции) в Ираке закрыли газету Садра аль-Хауза по обвинению в подстрекательстве к насилию. Последователи Садра провели демонстрации протеста против закрытия газеты. 4 апреля начались бои в Эн-Наджафе, Садр-Сити и Басре. Армия Махди Садра захватила несколько пунктов и атаковала солдат коалиции, убив десятки иностранных солдат и понеся при этом множество собственных потерь. В то же время суннитские повстанцы в городах Багдад, Самарра, Рамади и Fallujah подняли восстания, что стало самым серьезным вызовом для коалиционного контроля над Ираком. Во время первой осады Фаллуджи в конце марта и апреле 2004 года садристы Муктады отправляли конвои помощи осажденным суннитам. Пол Бремер, на тот момент представитель администрации США в Ираке, заявил 5 апреля 2004 года, что ас-Садр объявлен вне закона и что восстания его сторонников недопустимы] Я не спускал с него глаз и молился, чтобы он положил АК и вернулся в свой дом. Я не хотел стрелять в него. Он повернулся и увидел меня, и я увидел ужас на его залитом потом лице. Я взял его в прицел, когда он поправил свой АК на плече. Я обыграл его вчистую. Моя собственная винтовка прижалась к моему плечу, прицел упирался в него. У малыша не было шансов. Моему оружию был нужен просто щелчок предохранителя и легкое, как бабочка, нажатие на спусковой крючок.
Пожалуйста, не делай этого. Тебе не нужно умирать.
АК пришелв полную боевую готовность. Он целился в меня? Я не мог быть уверен, но ствол был направлен в мою сторону. Я стреляю? Я рискну не стрелять? Он молча пытался спасти меня от какой-то невидимой угрозы? Я не знал. Я должен был принять решение. Пожалуйста, простите меня за это.

Я нажал на спуск. Подбородок парня упал на грудь, и с его губ сорвался гортанный стон. Я выстрелил ещё раз, промахнулся и снова нажал на курок. Пуля оторвала ему челюсть и ухо. Сержант Холл подошел ко мне, увидел АК и мальчика и прикончил его четырьмя выстрелами в грудь. Он рухнул на плоскую крышу уровнем ниже.
«Спасибо приятель. Я потерял мой ноль», - сказал я Холлу, объяснив, что мой прицел отключен, хотя это было последнее, что приходило мне в голову.
Сегодня, спустя день, на улице, окруженной гробами и скорбящими семьями, чьё горе слишком велико, чтобы мы могли быть свидетелями. Эти бедные люди оказались посередине, над ними надругались фанатики, которые решили бороться с нами. Ополченцы Махди Муктады ас-Садра являются пехотинцами шиитского восстания. Именно они создали этот хаос в Мукдадии. Они используют дома и предприятия ни в чём не повинных людей в качестве боевых позиций и засад.
Наполненные гневом сцены на улице не идут ни в какое сравнение с тем, что мы находим в этих изуродованных боями домах. Вчера мой отряд выбил одну дверь и наткнулся на женщину в пропитанном кровью фартуке. Она сидела на полу и выла от горя. На вид ей было больше 40 лет, а на лице были шиитские татуировки. Увидев нас, она встала, схватила специалиста Петра Сучоласа за плечи и поцеловала в щеку. Затем она повернулась и положила голову на грудь сержанта Холла, как будто хотела прикоснуться к его сердцу.
Я шагнул вперед и сказал на ломаном арабском: «La tah khaf madrua? Amreekee tabeeb. Weina mujahadeen kelp?» Не бойся. Пострадавшая? Американский врач. Где моджахедские псы?
Она наклонилась и поцеловала мое обручальное кольцо. «Baby madrua. Baby madrua». Отчаяние в её голосе было смыто смехом маленькой девочки. Когда хихикающая девочка вышла из кухни и схватила мать за ногу, мы сразу поняли, что у нее синдром Дауна. Меня поразила красота этого ребенка. Специалист Педро Контрерас, чье сердце всегда было самым большим в нашем взводе, опустился на колени рядом с ней и дал ей леденцы с ириской. Контрерас любил иракских детей. У него дома был шестилетний племянник, и при виде этих малышей ему стало больно и за своего мальчика.
Сначала мы не увидели раненого ребенка – у нас ещё была работа. Я поднялся наверх в поисках повстанца, который стрелял в наши Брэдли. На полпути я обнаружил на ступеньках пятно крови. Затем я нашел пучок человеческих волос. Сделав следующий шаг, я увидел крошечную ножку. Baby madrua.
Ах, бля. Ебать.
Ребенок был мертв. Он был разорван наверху лестницы. Специалист Майкл Гросс последовал за мной по лестнице. Я повернулся к нему и закричал: «Иди назад! Я сказал, съеби назад!». Гросс внезапно остановился, затем спрыгнул с лестницы с оскорбленным выражением лица. Я был слишком резок, но я не хотел, чтобы он видел, что осталось от этого мертвого ребенка.
Покинув отряд на первом этаже, я пошел чистить крышу в одиночку. Три дохлых козы лежали истекающие кровью на крыше рядом с мёртвым ополченцем Махди в черном одеянии с золотой повязкой на руке. Он умер с автоматом в руке, гранатомет был прислонен к стене сбоку. Мой живот скрутило. Был ли это муж женщины? Неужели он действительно поставил под угрозу свою семью, стреляя в нас со своей крыши? Что за человек это делает? Возмущенный, я сбежал вниз. Остальные члены отряда обнаружили гильзы в детской спальне. Там же из окна стрелял ополченец Махди.

Я никогда не забуду этот дом. Женщина поцеловала каждого из нас на прощание. Когда она коснулась губами моей щеки, я указал на свое обручальное кольцо и спросил её, где ее муж.
«Weina zoah jik? Shoof nee, shoof nee». Где твой муж? Покажи мне, покажи мне.
Она плюнула на пол и закричала: «Kelp». Псина. Я догадался, что это был труп на её крыше. Я потрогал свою грудь в районе сердца и попытался передать свои чувства, но языковой барьер был слишком велик.
Её выжившая дочь хихикнула и помахала рукой на прощание.
Теперь мне интересно, а не в толпе ли у гробов та женщина? Если бы я увидел её, что бы сказал?
Кантрелл приказывает нам вернуться в наши Брэдли. Я забираюсь внутрь. Пандус закрывается за мной. Мы выезжаем. По радио мы слышим, что командир нашего батальона подполковник Питер Ньюэлл и его охрана вступили в огневой контакт с повстанцами. Мы мчимся к нему для поддержки.
В Humvee Ньюэлла в башне установлен пулемет M2 калибра .50. Когда мы подъезжаем, его стрелок, сержант Шон Грейди, поливает огнем рощу деревьев, которую повстанцы используют для укрытия. В ответ перед его Хамви приземляется три реактивных гранаты. Наш командир батальона не обращает на это внимания и с правого сиденья координирует бой по рации. Он невозмутим.
Болтовня по радио заставляет нас напрячься и с нетерпением ждать возможности вступить в бой.
Конвой с двумя машинами Ньюэлла обстреливается с обеих сторон шоссе. Грохот нарастает по мере того, как через дорогу проносятся новые ракеты. Вдруг на улицу шагает маленький мальчик лет 5 – 6. Стоя рядом с Хамви Ньюэлла, ребенок поднимает сначала 2 пальца, затем 5 пальцев. Сержант Грэди размахивает автоматом. Совершенно очевидно, что мальчик сигнализирует ополченцам Махди, сколько там американских машин и солдат.
Когда Грэди передергивает затвор своего пулемета, Ньюэлл понимает, что имеет в виду его стрелок. «Не стреляйте в ребенка», - приказывает он.
«Сэр, ребенок выдает нашу позицию», - говорит Грэди, его голос почти заглушается нарастающей громкостью входящего огня.
«Не стреляйте в ребенка», - твёрдо повторяет Ньюэлл. Грэди получает сообщение. Наш полковник обладает черно-белым чувством морали. Ребенок, что бы он ни делал, не станет мишенью. Порой нас расстраивает то, что командир батальона соблюдает такие тонкости, но я знаю, что со временем мы будем его благодарить. Никто не хочет, чтобы ребенок был на его совести. С заднего сиденья «Хамви» офицер Корпуса обороны Ирака, сопровождавший Ньюэлла, наклоняется вперед и говорит: «Эти люди, сэр, они мои».
Никогда не пугающийся, Ньюэлл игнорирует иракского полковника и по-прежнему фокусируется на борьбе с его оперативной группой. Иракский полковник замолкает и смотрит в окно. Грэди видит, как он улыбается. Он тоже сторонник ополчения Махди?
К тому времени, когда мой Брэдли добрался до места боя и откинул аппарель, старший сержант Колин Фиттс был уже на земле впереди меня со всем своим отрядом и моей командой B. Под шквальным огнем они продвигаются на восток. Мы должны их догнать и поддержать. Мы несемся по открытой местности, делая безумный рывок сквозь сильный, но совсем неприцельный пулеметный огонь. Профессионал во мне высмеивает их мастерство.
Эти ублюдки могли бы убить нас всех, если бы они просто повели двумя пальцами. Утренняя жара уже накаляется. К тому времени, когда мы достигаем группы зданий, у меня легкое головокружение, и я немного нечетко воспринимаю реальность и близок к получению теплового удара.
Грохочут штурмовые винтовки. Пули гремят вокруг нас. Бежим вдоль стены, сворачиваем в переулок и начинаем обходить дома и лачуги. Каждый дверной проем, окно и крыша представляют собой потенциальную угрозу. Когда бежим, мы вертим головами во все стороны в поисках стрелков.
Мы пересекаем два переулка, прежде чем перед нами прокатилась волна очередей из стрелкового оружия. Стремительные металлические выстрелы винтовки М4 Фиттса следуют по пятам за более легкими звуками выстрелов из АК-47. Фиттс и дюжина хороших людей, его команда из 9 человек и 3 из моей команды, находятся там без поддержки. Я должен добраться до них. Мы прислушиваемся к звукам битвы.
Мы пересекаем больше переулков, проходим больше домов. Впереди, через несколько кварталов, я вижу троих людей Фиттса, обнимающих стену и стреляющих из винтовок. Где Фиттс? Я поворачиваюсь и веду своих людей по переулку. Я намерен двигаться параллельно позиции его отделения с намерением окружить врага, с которым столкнулся Фиттс.

Позади нас грохочет винтовка М4. Я оборачиваюсь и вижу лейтенанта Кристофера Уоллса, нашего командира взвода, с пальцем на спусковом крючке. Я знаю, что в лабиринте переулков ему будет сложно найти нас, пока мы продолжаем продвигаться. Я говорю специалисту Джону Руизу, рядовому первого класса Рэймонду Каллинсу и сержанту Алану Пратту подождать его, пока я буду двигаться вперед, чтобы найти Фиттса и выяснить, как мы можем объединить оба отделения.
Я дохожу до угла, оглядываюсь вокруг и, наконец, замечаю Фиттса и остальных членов первого отделения. Они скрылись от меня в маленьком переулке около футбольного поля. Они в 20 метрах от огороженного участка.
Внутри поселка находится небольшой дом, в одном из окон которого стоит пулеметное гнездо с мешками с песком. Гнездо выглядит пустым, а дуло оружия направлено ввысь. Тем не менее, многие ракеты и большая часть огня из стрелкового оружия, летящих в нашу сторону, похоже, исходят именно из этого места.
Фиттс тоже получает огонь с тыла. Повстанцы в черных капюшонах проскакивают переулки вокруг отряда Фиттса. Ракеты проносятся и взрываются над строениями с низкими стенами. Стук пулеметов. Я ясно вижу, что ополченцы Махди окружили первый отряд. У Фиттса есть только один вариант: затащить своих людей внутрь дома и захватить крышу, которую можно использовать в качестве оборонительной позиции. Ближайший дом – тот, что находится внутри огороженного комплекса. Это тот дом, который он займёт. Мы с Фиттсом думаем одинаково. Он меня не видит, но я знаю, что он делает. Если Фиттсу удастся захватить эту оборонительную позицию внутри комплекса, он получит прочную точку опоры в этом районе и позицию, которая сможет выдержать перекрестный огонь, в котором находится его отряд. Я готовлюсь к маневрированию своей огневой командой, чтобы поддержать его.
Пратт, Коллинз и Руиз продвигаются ко мне, только чтобы получить огонь из переулка. Они останавливаются для ответного огня, втянутые в собственную драку. Я понимаю, что моя команда не сможет поддержать Первый отряд. Мы растянуты примерно на 50 ярдов по кишащим врагами городским джунглям и озабочены собственным выживанием.
Поднявшись по переулку, я вижу, как Фиттс собирает своих людей клином, чтобы двинуться по территории и избежать перекрестного огня. Он ведет их вперед, образуя строй обратной подковы. Фиттс делает это по инструкции. Когда они выходят за пределы стены комплекса и движутся к парадным воротам, несколько пулеметов обстреливают их с верхних этажей другого укрепленного комплекса примерно в 300 метрах от них. В отчаянии я ищу цели. Фиттсу нужно, чтобы я устроил подавляющий огонь по этому комплексу, но здания рядом со мной скрывают мой обзор. Я не вижу никого, кто стреляет.
Фиттс ведет людей вперед, в то время как Миса и другие выпускают залп 40-мм гранат в сторону укрепленного комплекса. Они гремят вдалеке, но приближающийся огонь не ослабевает.
Когда отряд Фиттса приближается ко входу в комплекс, они попадают в ад. Пули бьют по ним на улице, летят со всех точек компаса. Повстанцы стреляют отовсюду. Первый отряд попадает под тройной перекрестный огонь. Их единственная надежда – попасть внутрь здания.
Когда серия пуль разрывает землю вокруг Гросса и Контрераса, Фиттс не колеблется. Его M4 пылает, Фиттс ведет свой отряд и мою команду B в рывок к дому. Трассирующие проносятся мимо них, как раскаленные угли от раздуваемого ветром костра. Я киплю. Я не вижу никого, кто стреляет. Я ничем не могу помочь. Мой первый инстинкт – выбежать на открытое пространство и дать нашему врагу возможность стрелять.
Я уже собираюсь двинуться с места, когда это произойдет. Фиттс пригнулся и стреляет в другую сторону соединения, когда его правое предплечье резко отскакивает. Струи крови наполняют воздух. Он не сбивается с пути. Он делает еще два шага, переключает винтовку в левую руку и кладет ее под мышку. Он стреляет из нее, как из детской игрушки, одной здоровой рукой.
Затем его левая рука дергается и опускается, когда другая пуля попадает ему в левый бицепс, прямо над локтем. Его винтовка наклоняется к земле, и он несколько раз стреляет по земле. Он шатается, роняет винтовку и падает.
В 10 футах от Фиттса специалист Дезин Эллис разворачивается и кричит. Даже с моей дальней точки обзора, почти в 100 метрах, я слышу ужасный звук рвущейся плоти, как будто джинсы рвутся на куски. Пуля попала ему в правую четырехглавую мышцу. Пока он крутится, я вижу малиновое пятно на штанах Эллиса. Он падает на землю.
Собрав последние силы, Фиттс достает свою винтовку М4 и встает на ноги. Он делает 4 или 5 быстрых выстрелов по дому, спотыкаясь. Позади него его люди «циклически» стреляют из автоматического оружия. Правильно обученные пехотинцы не делают этого в ближнем бою, кроме как в безвыходных обстоятельствах. Столкнувшись с потерей своего лидера, у них нет другого выбора, кроме как превратить свое оружие в смертоносные насадки для душа.
В дверном проеме появляется фигура. Фиттс стреляет в повстанца, приводя в действие его оружие большим пальцем и безымянным пальцем противоположной руки. Сержант Холл тоже дает залп. Враг рушится в дверях. Через несколько секунд его место занимает другой. Контрерас превращает его в труп двумя точными выстрелами.
Брошенный пулемет в окне второго этажа внезапно опрокидывается. Я вижу движение и понимаю, что оно означает. Кто-то сейчас укомплектовывает оружие, а наши люди на виду. У меня всё ещё нет чёткого выстрела. Я ничем не могу помочь. Мой живот скручивается. Я злюсь на собственную беспомощность.
Пулемет грохочет. Пули летят по всему отряду. Мужчины цепляются за свои жизни. У Фиттса нет шансов. Я вижу, как бьёт двойной фонтан крови с правого колена, его третье ранение. Он падает в грязь, вокруг него течет кровь.
Я не могу поверить в то, что вижу. В Фиттса, моего ближайшего друга, трижды стреляли, и я бессилен помочь. Обжигающий жар пробегает по моей спине. Я теряю чувствительность в ногах. Я не могу пошевелиться. Я не могу думать. Все, что я могу – это смотреть в ужасе. Я думаю о жене Фиттса. Она вернулась домой и беременна третьим ребенком. Как я объясню ей этот день? Я не могу смотреть, но я должен. Фиттс лежит лицом вниз в грязи примерно в 10 метрах от входной двери дома. Миса запускает еще одну 40-миллиметровую гранату в пулеметное гнездо наверху, когда двое мужчин вылетают из парадной двери.
К моему удивлению, Фиттс снова хватает свой M4 и открывает огонь. В нем еще много боевого духа.
Специалист Майкл Гросс убивает первого человека, вышедшего за дверь. Второй, худощавый мужчина с темной бородой, вылетает в дверной проем и проходит прямо на линию огня рядового первого класса Джима Меткалфа. Он и специалист Лэнс Ол тратят несколько патронов, и худой человек умирает всего в нескольких шагах от Фиттса. Одновременно из соседнего дома выскочили еще 2 милиционеров. Специалист Джесси Флэннери срезает их, когда Контрерас бежит к Фиттсу, поднимает его и начинает тащить назад к убежищу за стеной.
«Съеби от меня и захвати охрану в той лачуге», - приказывает Фиттс. Позади отряда находится крошечная хижина у внутренней стены комплекса. Помимо самого дома, это их лучшая надежда. Кажется, что в доме нет вражеских боевиков. Опасность заключается в приближающемся пожаре из соседних домов. Посреди комплекса сидят Фиттс и Контрерас.
«Я не оставлю тебя здесь», - возражает Контрерас.
«Съеби от меня. Оставь меня здесь».
Неохотно Контрерас бросает Фиттса, когда ещё одна очередь огня пронизывает отряд слева от них. Контрерас падает на одно колено, поворачивается и опустошает свой магазин в направлении нападающих. Он разоблачен, но его это не волнует. Он продолжает бить по целям, которых я не вижу. Пустые гильзы вылетают через порт выброса гильз в ствольной коробке и падают на Фиттса, который начал ползти к противнику.
Я слышу где-то перед собой грохот винтовки. Я вижу темного иракца в Ray-Ban [защитные очки]. Он на крыше с винтовкой иранского производства. Я не могу сказать, на нашей стороне он или нет, но он, похоже, подавляет врага вокруг Фиттса и остальной части Первого отряда. Недалеко от комплекса из укрытия выходит ополченец с ракетометом. Мистер Ray-Ban с крыши роняет его серией точных выстрелов.
Я невъебенно сконфужен прямо сейчас.
Фиттс поднимается на ноги. Используя свою винтовку как трость, он разворачивается и хромает остаток пути к стене здания без посторонней помощи. Холл движется к Фиттсу, но я вижу, как он внезапно дёрнулся и крутнулся. Гейзер воды вырывается из его гидратора CamelBak.
«Холл, по тебе попали, чел?» кричит Миса.
«Я знаю. Я знаю, чувак». Холл и думает замедляться, хотя 3 пули только что попали ему в спину. Только бронежилет спас его.
Отряд укрывается за внутренней стеной комплекса. Через несколько секунд реактивная граната, предназначенная для Брэдли старшего сержанта Кори Брауна, высоко взлетает и взрывается у стены.
Ополченец выскакивает на крышу, ища новый угол, чтобы открыть огонь по заблокированному отряду. Он первая настоящая цель, которую я имею, и я стреляю по нему. Он падает и исчезает, а я чувствую, что скучаю по нему. Мой счет теперь не нулевой.
Позади меня Пратт и Руиз всё ещё сражаются в переулке. Боевики стреляют по ним между двух зданий. Они не могут нам помочь. Пули бьют по ним с большими искрами и воем.
Я решаю, что мне нужно переехать. Я вскакиваю на ноги и еду по переулку, затем поворачиваю за угол. Я останавливаюсь. Я вышел к мужику, курящему сигарету. Его золотая повязка, обозначающая членство в ополчении Махди, упала ему на запястье.
Он меня не замечает. Он озабочен мистером Ray-Ban на крыше всего в нескольких метрах от него. Он стоит ко мне спиной. Он небрежно продолжает курить, ремень его АК перекинут через правое плечо. Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации. Этот болван думает, что в битвах есть перекур, санкционированный профсоюзом?
Мое оружие поднимается автоматически. Я даже не думаю. Через секунду, когда из винтовки вылетает очередь, мое удивление уступает место холодной ярости. Дуло почти соприкасается с его затылком. Ебаный ноль. Я не могу упустить эту возможность сейчас.
Мой палец дергается дважды. 6 пуль пронзают его череп. Его колени сгинаются, как будто я только что сломал ему обе ноги. Когда он опускается, он издает фыркающий звук. Я опускаю ствол и выпускаю ещё одну очередь из 3 выстрелов ему грудь, для уверенности. Он плюхается на землю с мясистым шлепком.
Его голова качается взад и вперед. Он снова фыркает. Я убеждаю себя, что это тот человек, который застрелил Фиттса, и прихожу в ярость. Его лицо похоже на окровавленную маску Halloween, и я топчу её ботинком, пока он не умрет окончательно. Я ломаю его оружие, сгибая ствол, чтобы убедиться, что любой, кто снова его использует, причинит себе вред, и я замечаю, что весь мой ботинок залит кровью.
Летят ракеты. Наши артиллеристы в «Брэдли» теперь взяли прицел. Специалист Шейн Госсард, наводчик «Брэдли» старшего сержанта Брауна, стреляет по позициям повстанцев, пока они продвигаются к отделению Фиттса. Стрелок Кантрелла, сержант Чад Эллис, убивает двух бегущих мужчин с упаковками ракет за спиной. Прикрываясь этим хаосом, мои люди бегут и стреляют по комплексу. Наконец, я прохожу через ворота и мчусь к Фиттсу.
Он лежит на спине, его лицо восковое. Я могу сказать, что он в шоке.
«Как дела, бро?» [bro – слэнговое выражение, означает братан, брат, брателло]
«Было лучше. Это охуительно умно».
Это все, что он скажет, несмотря на то, что получил 3 пули из 3 разных видов оружия.
Я вызываю Кантрелла, чтобы вызвать медицинскую эвакуацию и вывести Фиттса и Эллиса. Когда наш взводный сержант понимает, что двое его людей ранены, он приходит в бешенство. Он ускоряет свой Брэдли, чтобы спасти нас. Сначала он не может нас найти, и его гнев вырастает настолько, что я боюсь, как бы он не получил аневризму. Он многократно ревет по радио.
Я снимаю с Фиттса его оружие, магазины, приборы ночного видения и инструменты. Он понимает. Он не в состоянии сражаться, а нам понадобится всё для того, что нас ждет впереди. Я снимаю с него всё, кроме банки Copenhagen-соуса.
Приходит Брэдли Кантрелла. Быстро загружаем Фиттса и Эллиса на борт. Даже когда пандус поднимается, я слышу, как Фиттс отдает приказы своим людям, в то время как Эллис кричит, желая быстрей домой.
«Брэдли» неуклюже уезжает, мой лучший друг истекает кровью.
Спустя несколько мгновений мы снова вступаем в бой. Мы сражаемся от здания к зданию. Убийства не утихают с приближением темноты. После наступления темноты преимущество будет за нами. Благодаря нашим приборам ночного видения ночь принадлежит нам. Ополченцы Махди фанатичны, но плохо обучены. Они умеют только умирать.
interes2012

правда о вертолетах в храме Осириса и почему википедия - тухлое гавно

Кто, как не я, расскажет людишкам правду.
Когда впервые были опубликованы фотографии настенных рисунков в храме Осириса - http://www.catchpenny.org/abydos.html , зашевелились хитрожопые официальные ублюдки от истории, которым нравится поддерживать вранье и получать за это зарплату. Плюс на это наложилось стремление определенных групп, имеющих влияние на весь мир, скрыть правду. Больше всего внимания привлекло изображение вертолета, благодаря своему специфичному виду.
И появились фейковые вбросы, вот например один из них - https://masterok.livejournal.com/2647787.html
Также в дерьмовой википидии, которую админят малолетние тупые ПТУ-шники, это вранье поддерживается. Поэтому я никогда ни цента не дам википедии, особенно русскоязычной.
Полностью весь придуманный миф, что якобы на рельефах посыпалась штукатурка, спустил в унитаз русский ученый Андрей Скляров. Он привел фото-доказательства, а об умении русских ученых просачиваться туда, куда другим доступ закрыт, я уже писал - https://interes2012.livejournal.com/63016.html

Здесь с 33 минуты - https://www.youtube.com/watch?v=L_YByJ2QtUc
или https://lah.ru/exped/abidos-hram-seti-i/
https://lah.ru/pb-text/11/
https://lah.ru/pb-text/12/
Не буду отнимать его лавры и полностью приводить все доводы, но вот основные -
таких рисунков (похожих) в том же храме много, и почему-то другие рисунки не перебивались новыми надписями.
Главный рисунок имеет четкие отличия, вертолет - это вертолет, лук - это лук.
Перебивать надписи не имело смысла, между Сети I и Рамзесом II были прекрасные отношения.

Вобщем, в этой статье я не собираюсь убеждать, что на древнем рисунке изображен вертолет. Это и так ясно. И те немногие, кто забредают почитать меня, ждут не повтора текстов, уже обошедших все СМИ и неСМИ, а моего уникального взгляда на вещи.
Моё внимание привлек не сам вертолет, сколько форма. Под винтом - характерная выпуклость, свойственная многим - советским! вертолетам. Это турбовальные установки. Вот вертолет Ми-10 -


вот оригинальный вертолет


вот "лук", в другом месте храма Осириса, и его не перебивали, почему-то. То есть официальные историки опять врут

В пирамидах много мест, куда туристов не пускают. Именно по этим причинам - вы должны жрать официальное гавно.

а вот S-60


Если брать версию, что воевать вертолетами в эпоху древних египтян было не с кем, боги и справлялись и меньшими средствами, то значит, вертолеты были грузовые. Они таскали каменюги с карьера к месту строительства пирамид. И как бы Советский Союз был далек от египетского символизма, и его больше интересовало, как работают советские ПВО в арабо-израильской войне. Вроде бы.

То есть у Сикорского больше сходства с древним рисунком, получается.
Но тут в дело вмешивается рядом изображенный танк. У него типичная округлая советская, мать ёё, башня. Конечно, это могла быть какая-нибудь песко-струйная установка, но если это танк, то форма башни - однозначно советская.
Да и Сикорский, хоть и сделал вертолет в Америке, был таки русским.
А если вспомнить чудь белоглазую, идеально гладко вырубленные в монолите ступеньки в центре уральской горы, то Урал хранит тайны древних высоких технологий.
Мы имеем русский след в истории древних богов, вот что я хотел сказать.
Кстати русские - идеальный послушный и доверчивый народ для древнего бога, который мог быть оппозицинером, а мог быть просто уставшим от войны богов и съебался от всей этой вакханалии на Урал. Средства связи в виде пирамид ему были не нужны, он забурился в горный массив, поставил установки психо-воздействия, чтоб к нему не лезли, и так жил в саркофаге, пока не помер. А оставшиеся без хозяина андроиды-биороботы продолжили существование.