Tags: пидоры

interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 40

Чуток отдохнув с дороги, Браво принялся рассказывать нам о непростой жизни в Ручьях. Рассказ его лился медленно и неторопливо, рисуя перед нашими глазами особенности быта затерянного в болотах браконьерского села. По его словам выходило вот что.
Ручьи – примостившаяся на острове деревенька, которую с трех сторон окружают болота, а с четвертой примыкает здоровенное озеро Полисто. Населяют деревню охотники и рыбари, которые в 1994 г. (год основания заповедника) были переквалифицированы и низведены до статуса «браконьеров». Впрочем, брэками считаются далеко не все – некоторые (порасторопнее да поумнее) успели нацепить зеленые куртки с надписью «Полисто» и теперь числятся в заповеднике «государственными инспекторами».
Особенной разницы, впрочем, между ними нет. И те, и другие занимаются тем же, чем занимались – охотой, сбором клюквы и ловлей рыбы сетями. Что и неудивительно: больше в Ручьях заниматься нечем. И если Гоголево и Сосново больше напоминают о временах совхозов и коллективизации, то Ручьи все еще не вышли из «временного пояса» гражданской войны. Обычаи там царят до того жуткие, что удивлялся даже привыкший ко всякому Браво. Указанные обстоятельства неплохо иллюстрирует история молодого участкового, на прошлой неделе прибывшего в Ручьи посмотреть «на свою новую вотчину».
– Он в среду приехал, – объяснял нам Браво, – вместе с местными инспекторами. Молоденький еще мент, скромный да вежливый. Мы как раз пить усаживались, когда к нам в дом местные потянулись – Старый, Карцев, да еще братья Чакушкины. Это, значит, самые конкретные местные пацаны. Тут Браво подумал немного и поправился:
– Не совсем, чтобы местные – Цевлянские они. Чакушкины, например, самогонный бизнес держат. Без пизды, их самогон самый лучший в округе. Карцева вы уже видели – у него кулак, что моя голова, мужик здоровья редкого. А заправляет там Старый – ему уже за тридцак, он вроде как мент бывший. Прочие-то будут заметно его помоложе. Браво притормозил на секундочку, опрокинул стопку самогона и продолжал:
– Так вот, приезжает к нам участковый, а они собрались вокруг него, словно стервятники – и все об одном. Помнишь, говорят, до тебя тут был мент? Эх, так жаль мужика – в сетях запутался, утонул. А какой работник был! Помнишь его? Так они его и донимали, они, да еще рыбак местный, дядя Коля. Тот больше всех разорялся, что и неудивительно: бывший участковый у него две лимонки отнял, когда дядя Коля их вместо гирек на ходики приспособил. Не дам, говорит, сволочи, гранатами рыбу глушить! А потом утонул, в сетях запутался, до того жаль мужика! Участковый сначала все это как шутку воспринимал, а потом смекнул, в чем дело. Посидел, водки выпил, а с утра только его и видели. Не понравилась ему новая вотчина.
– В Ручьях основное время, – толковал нам Браво, – проходит за игрою в «козла». Мы поначалу здорово местным просирали, но потом сработались, «мигалки» выучили и теперь ни хуя им спуску не даем. Строри при сдаче ловко жулить приноровился, так что зауважали нас, теперь каждый вечер ходят играть. А вот работы почти никакой: за все время только и захватили, что болотоход да двенадцать мешков клюквы.
– Да ну? – враз встрепенулись мы. – Расскажи!
– Не кипишитесь, – степенно ответил Браво, неторопливо намазывая бутерброд. – Дело было так…

Оказалось, что Ручьи богаты не только на браконьеров, но и на изобретателей. Так, в этой скромной деревеньке прописан человек, которому принадлежит государственный патент Российской Федерации на особый тип четырехколесного болотохода. Это устройство на легкой дюралюминиевой раме, оснащенное вместительной корзиной и мощным мотоциклетным мотором. Оно способно передвигаться даже по непроходимым топям, опираясь на неимоверно перекачанные камеры от ЗИЛа, туго обмотанные прочной транспортерной лентой. Эти «подушки» не дают болотоходу проваливаться и имеют такую плавучесть, что устройство можно спокойно транспортировать даже по открытой воде.
Добро бы только изобретать, так хозяин болотохода принялся вовсю на нем браконьерничать. Его машина способна ехать по топям на скорости около тридцати километров в час, так что за полдня коварный изобретатель способен пересечь чуть ли не все болото, совершая браконьерства не только в Псковской, но (буде он того захочет) и в Новгородской области, в районе заповедника «Рдейский».
По счастью, груженый болотоход оставляет за собой приметный след из примятого мха и травы, по которому его и выследили наши товарищи. Честь обнаружения болотохода принадлежит инспектору Строри, вставшему на след этого устройства во время своего одинокого путешествия в окрестности затерянной в болотах нежилой деревеньки под названием «Ратча».
Ходу до туда несколько часов, причем большую часть пути нужно идти по проложенным в болоте гатям. Гнилые бревна давно скрылись под водой, которая доходит кое-где до колена, а местами так и до пояса. По сторонам раскинулась бескрайняя голая топь, лишь у самой Ратчи местность повышается, и становятся видны одинокие деревья и обветшалые деревянные строения. В этот раз в самой Ратче Строри побывать не удалось. Напрасны были его надежды передохнуть в расположенной там охотничьей сторожке, погреться у печки и испить горячего чайку. Когда он подошел к избушке метров на сто, потемневшие от времени ставни приоткрылись, из окна высунулось ружье и прогремел выстрел.
Стреляли явно не в него (иначе подпустили бы ближе и не промахнулись), а ради предупреждения. Дескать, дом занят, и тебе, инспекторская рожа, тут делать нечего! Нечего так нечего – Строри, плюнув в сердцах, развернулся и поплелся назад.
Так бы это путешествие и пропало впустую, если бы Строри не заметил неподалеку от «тропы» характерный вдавленный след. Про болотоход тогда уже все знали, так что долго раздумывать Строри не стал.
Утром следующего дня общественные лесные инспектора Строри, Браво и Тень вместе с государственным инспектором Капраловым вышли к Ратче и захватили спрятанный неподалеку болотоход аж с двенадцатью мешками «некатаной» клюквы. Хозяина болотохода захватить не удалось, так что они просто конфисковали машину и перегнали ее на постой в Ручьи, прямо под окна инспекторского дома. Там, полагали они, им будет легче за ним уследить.
В чем-то они оказались правы: теперь следить за болотоходом было нетрудно. А вот за инспекторской лодкой товарищи не уследили, и коварный враг нанес удар в ту же самую ночь. Пока друзья обмывали «поимку» болотохода, местные брэки угнали моторку от пирса и где-то тихонечко притопили. Так что на время связь Ручьев с «большим миром» прервалась.

– Одичали мы там, – рассказывал Браво, – а от конопли и водки совсем обезумели. Странные мысли начали в голову лезть. Недавно Строри пришиб точильным кругом мышь, так мы сделали для нее нечто навроде подвесной платформы. В центр прямоугольной доски воткнули гвоздь, а к нему приделали цепь из скрепок. Когда мышь оклемалась, мы подвесили эту конструкцию к потолку, так что у нас теперь живет собственная «цепная мышь». А про бабочек-людоедок вы что-нибудь слышали?
– Про что? – удивился я.
– Про бабочек-людоедок, – спокойно ответил Браво. – Ночью они прилетают с болот и стучатся в окна нашего дома. Размером они с крупный чемодан, а крылья у них синие, словно армейское одеяло. Между прочим, вы знаете, что на планете Венера есть такие же болота и такие же бабочки?
Тему с Венерой Браво творчески развил следующим же вечером, когда к нам в дом приперся охочий до бесплатного угощения Крючок. В этот раз он притащил с собой полбутылки ацетона, и принялся поучать нас, рассказывая, каким именно способом его следует пить.
– Чтобы не было беды, – толковал Крючок, – нужно в одну стопку лить ацетону не больше, чем двадцать грамм. Затем мы доливаем туда холодной кипяченой воды до пятидесяти граммов, пьем и тут же запиваем все это большим стаканом холодного кипятка. Выпьешь так несколько стопок – и никакой водки не надо!
Свою науку Крючок сопровождал живейшими примерами, так что через полчаса его было уже не узнать – до того он «наацетонился». Тогда Браво решил воспользоваться его состоянием с тем, чтобы кое-чего внушить впечатлительному Крючку. Для этого он присел рядом с ним за стол и повел вот какой разговор:
– Слушай, Крючок, а ты где служил?
– Под Саратовом, в пехоте, – тут же отозвался Крючок. – Только давно это было. А что?
– Да, теперь-то люди не так служат, – многозначительно проронил Браво. – Ты, поди, и не знаешь об этом ничего!
– Да о чем не знаю-то? – заинтересовался Крючок. – Ты скажи, может и знаю!
– Я бы рассказал, – гнул свою линию Браво, – да не могу. Я же подписку давал! Секретное это, брат, дело!
– Да не скажу я… – прошептал потрясенный таким поворотом Крючок. – Мне и говорить-то некому!
Видно было, что ему здорово хочется узнать, о чем идет речь. Тогда Браво выждал еще немного и говорит со всей возможной значительностью:
– Вот ты сидишь тут и не знаешь, что война началась!
Столько уверенности, столько внутренней силы вложил Максим в эти слова, что Крючок чуть со стула не упал.
– Во… во… – захрипел он, не в силах выговорить страшное слово, но потом все же собрался с духом и спросил: – А с кем?
– Угроза из космоса, – сухо ответил Максим, и, не давая Крючку опомниться, напористо продолжал: – Планету Венера знаешь? Оказалось, там есть разумная жизнь! От народа это скрывают, но ты, Крючок, этим сказкам не верь! Ты же умный мужик! Знай – шесть лет назад на Венеру высадились наши первые корабли. И летели на них обычные парни, срочники-космодесантники, гордость страны…
Тут Браво склонился к Крючку и зашептал ему в самое ухо. Рассказывал он жуткие вещи: про населяющую Венеру свирепую расу «проксов», про худые скафандры, про режимы секретности и про суровый и безрадостный космический быт. Поначалу я не понял, к чему Браво клонит, но затем въехал: мы и есть те самые космодесантники.
Скорее всего, к этому вранью Браво подвиг фильм «Звездный Десант», но Крючку-то неоткуда было про это знать. К его чести замечу, что поверил Крючок далеко не сразу, а лишь после того, как Браво показал ему свои «десантные ботинки» (оказавшиеся неведомыми Крючку туристическими вибрамами) и довольно-таки странный поясной ремень.
Вынужден признать, что такого ремня не то что Крючок, но даже я ни разу раньше не видел. На вид это была обычная офицерская портупея, только вот шпеньков на ней было не два (как положено), а целых три. Соответственно и застегивалась она не на две, а на три дырочки.
– Видишь? – спросил Браво у потрясенного Крючка. – Знаешь, зачем это? Чтобы при повышенной гравитации штаны не спадали!
При кажущейся простоте довода, Крючку показалось его более чем достаточно. Он до того проникся идеей межпланетной войны, что принес к нам в дом собственную бутылку самогона (чего раньше за ним не водилось) и предложил помянуть погибших на Венере российских космодесантников. С тех пор на Крючка стало не налюбоваться: он прекратил выпрашивать подачки, перестал дерзить, а вместо этого принялся бродить по деревне с просветленным лицом, размышляя над сказанными ему напоследок Максимом словами:
– Ты только подумай, Крючок: пока ты у себя на болоте ацетон пьешь, кто-то защищает нашу планету от угрозы из космоса!

На этом неожиданные визиты не кончились. Через пару дней после Браво в Сосново приехала его подруга Светка Иванова, ради любимого пустившаяся в путешествие едва ли ни через всю Псковскую область.
Это была невысокая хрупкая девушка, сильно злоупотреблявшая героином. У нее были острые черты лица, жесткие светлые волосы и непримиримый, вспыльчивый нрав. В Цевле Иванова оказалась всего на сутки позже Максима, но сумела быстро выяснить нужную информацию и на следующий день уже стучалась в двери нашего дома.
Следующим же вечером Светка и Наташа ушли в Гоголево за самогоном. Их долго не было, а ближе к середине ночи к нашему дому подкатил УАЗ, за рулем которого сидел племянник видного Гоголевского землевладельца, старейшины местной дагестанской общины по имени Муса. Племянника звали Заур, и он всего четыре дня как откинулся с кичи, где мотал за изнасилование долгие восемь лет. Из машины он вынул бесчувственную Наташу и пьяную «в дугу» Иванову, а рассказал вот что:
– Еду, – сказал Заур, – и что вижу? Идет одна баба, вторую на плечах тащит. Думаю – нет, не дело это. Вот и подъехал помочь!
Оказалось, что на ломающуюся с героина Наташу самогон оказывает неблаготворное, даже вредное действие. После двухсот грамм лицо у нее побелело, глаза закатились – и Наташа упала, не подавая почти никаких признаков жизни. А поскольку приключилось все это на темной ночной дороге, да еще под первые заморозки – Ивановой пришлось несколько километров тащить Наташу на себе.
По ходу дела Светка пыталась привести Наташу в чувство, вследствие чего та оказалось довольно-таки сильно избита. Пьяная Светка меры не знает, так что Наташе пришлось несладко. Нос у нее оказался сломан, губы разбиты, под обоими глазами расплывались огромные синяки. Но это, как говорится, дело десятое. Не замерзла насмерть, и то хорошо.

На утро Браво влез в соседский огород, срезал пук садового мака и заварил целый чайник кокнару. Напившись ароматного настоя, мы ушли на болота, где провели весь долгий день. Солнце растопило тонкий ледок на многочисленных лужах, было довольно-таки тепло, но глаз уже различал в окружающем мире первые признаки подступающей перемены. Золото и багрянец тронули кроны деревьев, сменили свой цвет пышные болотные травы, в воздухе витало холодное дыхание осени.
Возвращались мы под вечер, и на подходах к дому увидели странную картину. В темноте возле сарая жалась серая приблудная лошадь (их немало было на свободном выпасе возле Сосново), а перед ней стоял Крейзи с зубной щеткой в руках. Ухватив лещадь за подбородок, он с остервенением тер ее щеткой по морде, а несчастное животное фыркало, трясло головой и пятилось назад. Но Антон держал крепко – так, что не вырвешься.
– Ты что делаешь? – спросил я, но тут Крейзи повернулся ко мне, и все вопросы сразу же отпали. Лицо у Крейзи было белое от кислоты, взгляд туманился, а из глаз текли слезы. Выглядел он до того страшно, что мне враз стало не по себе. Силуэт его лица в темноте напоминал абрис вампира – отрешенный, пустой, утративший все человеческое. Некоторое время он пристально смотрел на нас, а потом отвернулся и вновь занялся своим делом.

На следующий день в Сосново прибыл ЗИЛ, груженный сборщиками клюквы из Локни – вперемешку бабами и мужиками. Машина с водителем осталась неподалеку от шоссе, а сборщики ушли в охранную зону и дальше, по дороге к Свиной.
Вооружившись помповиком (дробовик к тому времени пришлось отдать обратно Александрову), мы решили организовать на дороге засаду – Крейзи, Браво и я. Поначалу все шло хорошо: мы поджидали возвращающихся с заготовок людей, отнимали у них набитые клюквой мешки, а на самих нарушителей на месте составляли надлежащие протоколы. Но через полчаса дела у нас пошли наперекосяк, когда из придорожных кустов на нас выскочили восемь разъяренных мужиков.
Предводительствовал ими участковый из Локни по имени Семен – приземистый, широкоплечий мужик. Взбешенные тем, что мы вздумали чинить помехи их бизнесу, мужики сбились в кучу и перли, что называется, напролом.
– Антон, стреляй! – заорал Браво, но Крейзи подумал немного и стрелять не стал.
В следующую секунду наши противники сорвали дистанцию и набросились на нас. Думаю, нам бы здорово досталось – но тут Браво вышел вперед и ударом в челюсть опрокинул участкового Семена на землю. Это несколько притушило начинающийся конфликт, но все равно мужики сохранили в нем явно лидирующие позиции.
– Похуй нам на ваш заповедник! – орали они, размахивая у нас перед лицами набитыми кулаками. – Устроили тут разбой! Найдется и на вас управа! Ночью приедем и дом вам сожжем, всех поубиваем на хуй!
– Засужу! – выл участковый Семен. – Пиздец тебе!
Тем не менее, пиздить нас мужики все-таки постеснялись. Так что Семен оказался единственным, кто пострадал во всей этой заварухе. Но отнятую нами клюкву мужики отжали обратно, и несколько конфискованных «грабилок» тоже пришлось отдать.
– Смотрите, блядь, – прошипел на прощание участковый. – Я вам этого не забуду!

С этого дня наш дом перешел на осадное положение. Наташу, Максима и Иванову мы отправили на автобусе в город, окна в комнате задвинули шкафами, а на чердак посадили наблюдателя с дробовиком. От администрации заповедника вести перестали приходить еще неделю назад, местные инспектора от знакомства с нами открещивались, так что мы оказались словно подвешены в пустоте.
Из обещанных нам Остроумовым «бесплатного проезда, двух базовых лагерей, питания, формы, оружия и транспорта» мы видели пока что только дом с мухами, но ни еды, ни каких-либо субсидий на питание нам не перечисляли. Про транспорт, оружие и форму я даже не говорю: у нас были только выданные Благодетелем бушлаты да одинокий Крейзин помповик.
Пуще того, оказалось, что Остроумов, сосватавший нам эти чудные каникулы, уже две недели как уволился с должности заместителя начальника охраны. Со своего прошлого места жительства он уже съехал, и где он теперь – в администрации заповедника ни слухом, ни духом. Так что мы остались одни не только в финансовом, но и в морально-юридическом плане. Выходило, что никто нас сюда вроде как и не звал.
Постепенно припасы у нас стали подходить к концу, все чаще приходилось продавать перекупщикам в Гоголево что-нибудь из личных вещей. За спальник давали два литра самогона или четыре ведра картошки, резиновые сапоги ценились несколько ниже. За Крейзин рюкзак предлагали просто-таки баснословную цену: ведро самогону и столько картошки, сколько унесем. В Ручьях дела с едой обстояли несколько лучше, вот только администрация заповедника тут ни при чем: пищу нашим инспекторам носили тамошние браконьеры.
Так мы и жили, спиваясь и стремительно нищая, покуда к нам неожиданно не вернулся брат Кримсон. Он приехал на машине вместе с парой своих друзей, лелея надежды организовать в Гоголево скупку парной говядины. Но скупкой говядины в Гоголево занимался Муса, так что пришлось Кримсону вместо этого скупить все пиво в обоих деревенских магазинах.
Жить в осажденном доме Кримсон отказался, вместо этого поселившись у одной девицы из Гоголево. Звали ее Ирка, родом она была из Сертолово (это такое местечко под Питером), а в Гоголево оказалась по настоянию родителей. Проще говоря – была сослана на лето за наркоманию, распутство и непробудный алкоголизм.
Это была мировая девка, быстро получившая между нами трогательное прозвище Ира Ангел. Благодаря ее заботе (ее сводный брат держал в Гоголево самогонную лавку) мы быстро отъелись, отпились и повеселели. Вместе с ней и ее братом мы еще пару раз ходили в Свиную, где вышел в том числе и вот какой случай.

Сидя на крыльце ветхой охотничьей сторожки и слушая, как Кримсон с Иркой в порыве страсти раскачивают ветхие стены, мне пришла в голову вот какая мысль. Браво принес с собой из Ручьев немало паркопану, так что я решил истолочь его в порошок и смешать с местными запасами сахара – чтобы охуели испившие чаю местные браконьеры и инспектора.
Несколько таблеток паркопана оказывают сокрушительное действие даже на подготовленного человека, а уж с непривычки может вообще черт знает что показаться. Пузырящиеся стены, появляющиеся и пропадающие предметы, смутные видения и потусторонние голоса – вот далеко не полный перечень «чудес», на которые способен содержащийся в паркопане жуткий тригексифенидила гидрохлорид.
Местное население и без этого чересчур суеверно. Крючок, например, утверждал, что два года назад за ним гонялся по болотам полутораметровый огненный шар, и что вся здешняя область просто-таки набита ведьмами и колдунами. Так что когда к решившим заночевать в сторожке охотникам станут являться странные бесплотные гости, таких историй здорово прибавится. Да, скажут люди – недоброе там стало место!

Впрочем, в других местах тоже не видать было особенного добра. Иллюстрирующий это утверждение случай вышел на очередной гоголевской дискотеке, а причиной конфликта на этот раз послужили так называемые «понятия».
Благодаря Ирке мы стали в Гоголево едва ли не своими, никаких проблем с местным населением у нас не было. Так было до тех пор, пока из армии не вернулся видный гоголевский гопник по имени Андрей. Войдя в зал для игры в карты, Андрей уселся за отдельный столик и принялся пристально оглядывать собравшихся.
Это был высокий, ладно сложенный парень, отслуживший два года в разведке и только теперь вернувшийся в родную деревню. Человек он был суровый, быковатого нрава, вспыльчивый характер был прямо-таки написан у него на лице. Не заметить его было просто невозможно, поэтому Браво взял бутылку самогона и два стакана, подошел к Андрею и присел напротив него за стол.
– Дембель гуляешь? – с уважением спросил Браво. – Слышь, меня Максимом зовут! С этого начался их разговор. Поначалу собеседники только приглядывались друг к другу, но потом меж ними вроде как проскользнула искорка взаимной симпатии. Оба они были гордые, склонные к насилию люди, так что каждый почувствовал в другом родственную душу. Они могли бы стать друзьями, если бы дьявол не вбил между ними свое самое главное оружие – слова.
– Правильный ты пацан! – заявил своему собеседнику Браво, что было в его устах наивысшей похвалой.
Но Андрей в этих речах усмотрел нечто совсем иное. По деревням «пацанами» называют детей в возрасте до восьми лет, так что Андрей решил – более взрослый Браво называет его малолеткой. Но сразу в драку лезть не стал, а просто поправил Максима:
– Я не пацан!
– Что? – удивился Браво, воспитанный в духе бандитской культуры и термин «пацаны» понимавший вполне однозначно. – Ты пацан, я пацан, мы оба правильные пацаны! Кабы Браво знал, что в Гоголево для обозначения мужчин соответствующего возраста и убеждений служит формулировка «правильный малец» – он, возможно, не стал бы настаивать. А то Андрея его настойчивость уже начинала бесить:
– Пацаны дома на горшках сидят, – резко заявил он. – Так что я не пацан, да и ты тоже! Такого оскорбления Браво вынести не мог. И как только Андрей закончил свою речь (пацаны, значит, на горшках дома сидят), Браво встал, отодвинул в сторону стул и спросил:
– Значит ты, не пацан, предъявляешь мне, пацану, что я не пацан? Ты что, сука, драться со мной хочешь?
Дальнейшее произошло практически мгновенно: Андрей пинком опрокинул стол, вскочил и бросился на Максима. Их бой занял считанные секунды: противники схлестнулись и разошлись, а вернее сказать, развалились по сторонам. В ходе этой стычки у Браво появился синяк во весь бок и треснули ребра, а у Андрея оказалась выбита челюсть. Этим все и закончилось: типичная «понятийная ничья».

Страна Болот (часть 4)
Mortal Combat

«Вчера нам крупно повезло –
Спалили мы дотла
Не как всегда, одно Цевло,
А целых три Цевла».

Пришло время, и мы с Браво стали готовить «спасательную экспедицию» в Ручьи, за нашими товарищами. Cначала мы должны были добраться до Цевла (по шоссе до туда шестьдесят километров, а лесными тропами – всего около тридцати), а там попробовать договориться насчет лодки или найти себе толкового проводника.
Для этого мы организовали в Гоголево грандиозный обмен, в результате которого в наших руках оказалось почти полведра самогону. Разлив его в пластиковые бутылки, мы упаковали их в наш единственный рюкзак (Браво заместо рюкзака досталась мягкая перевязка во весь бок) и отправились в путь.
Первое время дорога шла по насыпи, оставшейся от разрушенной узкоколейки. Песчаный вал тонкой серой линией тянулся через заболоченный лес, утопая в подступающем с обеих сторон багряном море. Впрочем, кое-где уже виднелись темные пятна – ночью вовсю подмораживало, с некоторых деревьев листва почти полностью облетела. Ветра не было, лес по краям насыпи стоял неподвижной стеной – ни одна веточка не шелохнется, лишь иногда еле слышно прошуршит падающий на землю листок.
Примерно посредине пути нам попалась на глаза деревенька Макарино, где мы решили остановиться, испить воды и немного перекусить. А поскольку еды у нас с собой было немного (лишь краюха хлеба да два сваренных вкрутую яйца), я осмотрительно предложил съесть не все, а оставить половину на будущее. Но Максим Браво меня в этом не поддержал:
– Господь не оставит в своем промысле правильных пацанов! – пророчески заявил он. – Сьедим-ка мы лучше все!
Тут надо заметить, что, в отличие от прочих участников нашего коллектива (атеистов-материалистов, безбожников, бывших сатанистов, альбигойцев, последователей Асатру, буддистов, гарпианцев, азешистов, а также сторонников таких взглядов, у которых и названий-то нет) Максим Браво, хоть и по-своему, но все же веровал в Бога. Его Господь был суров, не терпел слабости и нытья, зато помогал в битвах и не заставлял своего паладина попусту голодать. В тот раз вышло по словам Браво. Когда мы в подступающей темноте добрались до Цевла и устроились на ночлег в дирекции заповедника, на столе нас поджидала латка чудесных фаршированных перцев. Рядом с ней лежало полбуханки свежего хлеба, а на подоконнике стояла банка свежего молока.
– Ешьте, ребятки, – предложил снабдивший нас ключами Капралов. – Сиживали мы тут давеча, вот от праздника и осталось. Угощайтесь!
Когда Капралов ушел, мы расположились на диване и принялись ужинать, попутно изучая кое-какую документацию, которую хитроумный Максим выудил из директорского сейфа. Сейф Максим открыл с помощью гнутой стальной проволоки, а из бумаг мы узнали вот что.

За четыре года существования заповедника на его счет были переведены многомиллионные средства. Эти деньги расходовались на разные благолепные вещи: капитальное строительство, коммунальные платежи, оплату труда и много еще на что. Всего так сразу и не перечислишь. В заповедник были выписаны: тяжелая техника (трактора и гусеничные тягачи), несколько автомобилей и едва ли не десяток моторных лодок. Эти транспортные средства расходовали такую уйму топлива, что мы с Браво удивлялись – почему это к Цевлу до сих пор не протянут отдельный трубопровод?
Если верить документам, в заповеднике был штат едва ли не из пятидесяти государственных инспекторов, которым регулярно выплачивались зарплаты и начислялись ежеквартальные премии. Эти инспектора были в изобилии снабжены питанием, оружием и формой, социальными пакетами и медицинским страхованием.
На самом же деле все обстояло не так хорошо. Из всех благ до местных инспекторов дошли лишь зеленые форменные куртки, а вот техники и автомобилей никто так и не увидел. На весь заповедник народу было дай бог десять человек, и на всех – один старенький УАЗ и две моторные лодки. Премиями не пахло, а про капитальное строительство я и говорить не хочу. Деньги на заповедник пришли и ушли – сгинули, затерялись в местном административном болоте.
– Прибыльное это дело – природоохрана, – философски заметил Максим Браво, – коли заниматься ею с умом.
– И не говори! – кивнул я, аккуратно укладывая бумаги обратно в сейф. – Закрой-ка ты все это обратно, покуда нас не пристрелили за излишнее любопытство.
– Твоя правда, – согласился Максим. – Не нашего ума дело.
С этими словами он запер сейф, а потом мы выключили свет и отправились спать. Но, как говорится – осадок все же остался, в недалеком будущем обернувшись для дирекции заповедника немалыми бедами. Так что им, вероятно, все же пришлось раскошелиться на «капитальное строительство».

С утра проживающий в соседней парадной Механик согласился подвезти нас на мотоцикле с коляской до половины пути, а потом спрятать мотоцикл и сопровождать нас дальше пешком. Механик принял это решение, как только узнал, что мы несем с собой в Ручьи полведра отличного самогону.
Он выкатил из гаража старенький «Урал», завел его, и мы тут же отправились в путь. Из Цевла выехали в районе одиннадцати, двигаясь по сельской дороге в направлении деревни Плавница. Дорога была неровная, так что «Урал» Механика то и дело влетал на скорости в заполненные водой глубокие ямы. Коляска на этом мотоцикле была только в названии, заместо нее была приспособлена узкая дощатая платформа. Доски в ней были набиты редко, и через здоровенные щели то и дело хлестала грязная вода. Но Механика это нисколько не беспокоило – он вел мотоцикл с отрешенным лицом, глубоко надвинув на лоб промасленную старую кепку. Через полчаса дорога настолько испортилась, что мотоцикл пришлось спрятать в кустах, укрыв от непогоды широким куском брезента. Дальше нужно было двигать на своих двоих. Сначала наш путь пролегал через березовую рощу, потом тропа вышла на затопленные поля и начала петлять – то поднимаясь на горки, то ныряя в заболоченные низины.
Часа через три мы вышли к мосту через речку, неподалеку отсюда впадающую в озеро Полисто. Деревня Ручьи была всего в часе пути, вот только добираться до нее предстояло по бездорожью, берегом озера. А здешний берег здорово напоминает фильмы про Вьетнам – сплошное болото, рассеченное на части множеством узких проток. Все вокруг заросло осокой и камышом, кругом вода, так что передвигаться тут сподручнее всего не пешком, а на моторной лодке. Через час, с матюгами вылив набравшуюся в сапоги воду, мы вступили в деревню. Инспекторский дом стоял на самом берегу, неподалеку от череды обветшалых от времени лодочных сараев. Прямо за ними расстилалась озерная гладь – серебряное зеркало с серыми росчерками камышей, все в мареве от рассеянных по поверхности воды переменчивых бликов. На деревянном крыльце сидел Строри, лениво почесывая отросшую лопатой рыжую бороду. В его голубых глазах не было ни единой суетной мысли – там отражались только озеро, небо да далекая гряда перистых облаков. К моменту нашего прибытия в Ручьи Строри провел на болотах ровно двадцать один день.
– А, приехали, – безразлично произнес он. – Ну, привет.

Панаев сохранил чуточку больше инициативы. Увидев, что мы пришли, он высунулся в окно и закричал:
– Вы вовремя: чайник почти вскипел, сейчас картошку поставим! Подождите секундочку, я только мышь покормлю!
Через полчаса мы вместе сидели за широким столом, распивая самогон и закусывая его рассыпчатой картошкой и отварной рыбой. Обстановка в Ручьях была не в пример лучше Сосновской – уютная комната, опрятные кровати, чистый стол и русская печь с занавесочкой. Вместе с нами за столом сидели Механик и дядя Коля – тот самый, у которого лимонки были заместо гирек на настенных часах.
Этот дядя Коля отличался заметными талантами – с одного удара мог пробить зажатым в кулаке гвоздем дюймовую доску. Сначала он оборачивал ладонь чистой тряпочкой в один слой, затем брал длинный кованый гвоздь и вливал в себя полстакана самогона. На этом подготовительная часть заканчивалась, и дядя Коля коротко, без замаха бил гвоздем в доску – как правило, насквозь.

Постепенно, по мере того, как самогону становилось все меньше в бутылках и все больше в нас, сознание начало меня оставлять. К середине ночи мне вздумалось забраться на печь, но тут я повстречался с неожиданным для себя (и весьма мучительным) сопротивлением. Оказывается, Строри вбил себе в голову, что ему необходимо защищать принадлежащее ему место на печи. Дескать – любой, кто захочет залезть на печь, унижает таким образом его человеческое достоинство. А объяснить мне все эти тонкости Костя придумал так.
– Иди сюда, – позвал он меня, как только увидел, что я приготовился карабкаться на печь. – Выйдем на крыльцо, у меня есть к тебе разговор!
Недоумевая, я отправился следом за ним на крыльцо, о чем тут же пожалел. Как только я вышел за дверь, Строри подошел ко мне вплотную, стремительно ухватил за большие пальцы рук и начал выкручивать. Невероятно, но в один миг он вывихнул мне оба пальца. Больно было настолько, что меня проняло даже сквозь алкоголь. Я заорал, и тогда Строри отпустил мои руки и ударил меня головой в лицо.
Из-за этого я скатился с крыльца, пересчитав едва ли не все ступеньки, и какое-то время молча лежал во дворе. Сто пудов, я бы это так не оставил (я видел в сенях отличную кованую кочергу), но Костян знал, что делал, когда выкручивал мне пальцы. В ближайшие несколько часов я едва мог держать сигарету, не говоря уже про что-нибудь более тяжелое.

Вечером следующего дня мы были уже в Цевле. В этом нам здорово помог дядя Коля, подбросивший нас на лодке до моста. Прямо как в песне: [Песня эта не совсем так поется. Называется она «Мы покинем эту страну», а вот автор ее мне неизвестен. Так пускай уж он не сердится, что мы ее чутка переделали]

Но рыбак дядя Коля наш верный друг,
И руки его сильны…
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 39


Слева направо - Юля Зубарева (мастер РИ), Гунтер, Алина Немирова. 2007 г.


По центру - Лустберг

Там по сию пору сохранилась охотничья сторожка, где должны были занять боевой пост Владик, Сержант и я. Мы должны были провести в Свиной ближайшую пару дней, а остальные намеревались нынче же вернуться в Сосново.
В путь вышли на рассвете, по холодку, покуда солнце не начало как следует припекать. Сначала проселочная дорога шла через поля, но у кромки леса нырнула в тень между деревьями. Постепенно местность понижалась, под ногами захлюпало, так что мы на собственном опыте познакомились с принятой между коренными жителями «классификацией местности».
– Вот это называется «посуху», – вещал наш проводник, пока мы шли через заболоченный лес, в котором воды было по щиколотку. – Так будет еще километра три, а затем «сос» начнется. «Сос» – это редкие елки и сосны, торчащие вразнобой из отвратительной жидкой грязи. Воды здесь самое малое по колено, каждый шаг сопровождается мерзким чавкающим звуком, создается впечатление, будто кто-то все время хватает тебя за сапоги. Посреди этого безобразия нам попался брошенный остов автобуса, с неведомой целью втащенный сюда по «зимнику» и здесь опочивший.
– Ну все, ребята, – сказал наш проводник. – Глядите в оба, дальше «мох» начинается! Он был прав: через полкилометра хилая растительность по сторонам от тропы расступилась. Горизонт открылся нашему взору многоцветным покрывалом из мха, в разрывах которого матово блестела неподвижная черная вода. Утренний туман почти рассеялся, местность просматривалась насколько это только возможно – от края леса до самого сердца болот.
Смутное чувство охватило меня: странная смесь удивления и опустошенности. Взгляд блуждал по раскинувшимся впереди просторам, но ему было не за что там уцепиться. Местность была ровная, словно доска, и лишь у самого горизонта виднелись смазанные очертания покрытых лесом холмов.
– Скажите, уважаемый, – обратился я к нашему проводнику, – а что это там виднеется?
– Не знаю, – буркнул в ответ провожатый. – Я там не бывал!
– А… – опешил я, но потом все же нашелся. – А вы давно здесь живете?
– С рождения, – был мне ответ. – Местный я, родом из Подберезья.
– Как же так? – еще больше удивился я. – Столько здесь живете, а нигде не были? Тут наш проводник обернулся и посмотрел на меня, словно на законченного кретина.
– Ты вот что, малец, – спокойно произнес он. – Не спеши судить, коли не разумеешь. Возле того урочища топи шестнадцати метров в глубину, а под землею ключи, так что болото даже зимою не схватывает. Нету туда толкового пути, а по бестолковому я не ходок. Коли тебе туда надо – ступай, тут я тебе не указчик. Только ружье отдай, а то Александров по нему скучать будет.
Емко сказал мужик, так что и ответить-то нечего. Видя, что вопросы закончились, наш проводник показал рукою направо, вдоль кромки болот. Местность в этом направлении повышалась, так что целый язык леса выдавался вперед и наподобие клина врезался в раскинувшиеся вокруг топи.
– Вон там была раньше деревенька Свиная, – пояснил наш проводник, – да потом, на беду, совсем запустела. Сторожка только осталась, мы в ней ночуем, бывает. Сейчас по краю пройдем, там старое поле будет, а потом…
Под эти неторопливые объяснения мы дошли до самой сторожки – небольшой скособоченной постройки, примостившейся на давно некошеном лугу. В сторожке была только одна комната два на четыре метра, большую часть которой занимали дощатые нары. Перед ними стояла печка-буржуйка, фанерный столик и табурет, а больше в комнате не было ничего.
– Ну вот, ребятки, располагайтесь, – предложил мне, Владу и Сержанту наш проводник. – Жить будете здесь. В случае чего дорогу обратно найдете?
– Обязательно найдем, – ответил Влад, – не сомневайтесь.
– Вот и хорошо. И еще – если из местных кто забредет, вы с ними особенно не церемоньтесь. Не давайте им здесь браконьерничать!
На этом разговоры закончились, и наш проводник ушел, забрав с собой Крейзи и остальных. Постепенно их фигуры скрылись за кустами, а затем смолкли и долетавшие до нас приглушенные голоса. Стало очень тихо: едва шелестел ветер в траве, да тихонько потрескивала растопленная Сержем буржуйка. Так мы остались одни.

Из нашего бдения в Свиной мне запомнилась история местного браконьера по прозвищу «Филин». Мы познакомились с ним утром следующего дня, когда Филин приоткрыл дверь нашей хибары и с порога впился в нас цепким, внимательным взглядом. Вот что он увидел: трое парней вроде как спят, расположившись на нарах ногами к двери и укутавшись одним одеялом. Тогда Филин распахнул дверь до конца, подошел к столу и принялся насмехаться: – Эй, молодежь, – ехидно толковал он, – а вот если я примусь браконьерничать? Как вы тогда будете меня ловить? Вы же городские, в сельской жизни ничего не смыслите! Ни ружья с собой не взяли, ни…
Так Филин продолжал ерничать до тех пор, пока я не пошевелил под одеялом правой рукой. Из-за этого краешек одеяла у меня в ногах отодвинулся в сторону, и Филину стали видны направленные ему в грудь два черные дула. Ружье я еще с вечера положил вдоль тела, приспособив в ногах валик из куртки таким образом, чтобы стволы были приподняты вверх и смотрели в направлении двери.
Этого оказалось более чем достаточно: Филин свои издевательства тут же прекратил, достал из сумки флягу с молоком и принялся нахваливать нас и угощать сигаретами. Человек он оказался скользкий, зато приятный в общении – такой может зарезать, продолжая улыбаться и травя нехитрые истории из своей жизни.
– Ай-яй-яй! – причитал Филин, разглядывая единственный в сторожке табурет. – Что же это с ним приключилось? Третьего дня совсем целый был, а сейчас…
С табуретом действительно получилось нехорошо: вчера Влад, стреляя из двустволки, начисто отстрелил ему одну из ножек. Решение стрелять в табурет было принято спонтанно, после того, как мы расстреляли половину патронташа в подвешенный на шесте скворечник, но по крайней нажратости так и не смогли попасть.
История с Филином приключилась с утра, а к середине дня мы с Владом выбрались на болота с ружьем, ручкой и стопкою протоколов. Никогда еще я не ощущал своей ненужности так остро, как в этом походе. Вокруг раскинулась голая топь, в которой не было ничего, кроме мха и воды – ни деревца, ни зверя, ни человека.
А и был бы кто, то поймать его все равно не представлялось возможным. Местные знали болота как свои пять пальцев и перемещались по ним с уму непостижимой, сверхъестественной скоростью. А если даже кого и догонишь, так что? Добром тебе здесь никто не сдастся, а угрожать ружьем мне не шибко хотелось. Мы и в скворечник-то не смогли попасть, а местные мужики очень даже неплохо стреляют.
Примером этому мог послужить недавний случай, когда я только-только выпросил у Александрова ружье, и товарищи решили его «опробовать». Для этого мы вышли на край деревни, приладили на сарай картонную мишень и принялись стрелять, да только не шибко-то попадали. Тут мы заметили, как от угла соседнего дома к нам движется какой-то скособоченный, хромоногий старик. Оба глаза у него закрывали мутные бельма, его часто трясло, а из уголка рта вязкой струйкой сочилась слюна.
– Ре-ре-бятки! – заикаясь, прошамкал старик. – Да-дайте стрельнуть!
– Да куда тебе, дед! – удивились мы, но ружье старику все-таки дали.
А в следующую секунду застыли, как вкопанные. Едва старик прикоснулся к оружию, как его руки перестали дрожать, спина выпрямились, а из глаз исчезла мутная белизна. На секунду взгляд старца полыхнул чистым сапфировым огнем, черты лица разгладились – и два выстрела ударили, как один.
– Спасибо, ребятки, – прошамкал старик, разворачиваясь и уходя обратно по улице. – Повеселили. Подойдя к мишени, мы увидели, что оба жакана старик положил так кучно, что и пальца не всунешь. Позже мы узнали, что этот старик приходится дедом Крючку, и в бытность свою молодым слыл первейшим стрелком на всю область. Так что стоит пять раз подумать, прежде чем угрожать такому деду ружьем.

Из Свиной мы вернулись только к вечеру следующего дня. Вышло так, что возвращались мы впятером – нынче ночью к нам пришли Родик и Ирка, которые принесли нам еще самогону и конопли. На обратном пути мне удалось собрать на окрестных лугах пригоршню псилоцибиновых поганок, так что домой я шел в отличном настроении, премного довольный собой. Оказалось что пока нас не было, пришли известия из базового лагеря «Ручьи», от остальных наших товарищей. Пришли, разумеется, не сами по себе: их принесли в Сосново Кримсон, Королева и Фери, а вместе с ними притащилась еще и Кристина. Давайте же выслушаем историю их путешествия в Ручьи и обратно в исполнении Королевы:
«Выплывали мы в кислоте, так что я не очень-то это помню. Карцев нас вез, здоровый такой местный мужик. Первое, что мы увидели, когда до места доплыли – остров на болоте, а на нем какие-то деревянные строения. Причем наиболее приличное – местный инспекторский дом. Там внутри даже холодильник был, а еще там была русская печь, на которую Строри и Браво залезли. Сказали, что больше никого туда жить не пустят.
Потом мы с Фери пошли клюкву собирать и накурились перед входом на болото, а там береза здоровая стояла, прямо на краю леса. У Фери с собой топор был, он обтесал половину березы, а у меня оказался маркер. Вот я и написала там крупными буквами: „Здесь была природоохранная инспекция!“
Затем собирали клюкву и видели, между прочим, урочище „остров Темненький“. Там вокруг мох красный от клюквы и корявые березки, а далеко-далеко, словно в тумане, видно что-то такое непонятное, маленькое совсем. Тут этот мужик, который с нами был, и говорит: „Это остров Темненький виднеется“. Вот мы и подумали – ага, блядь, остров Темненький, самый край мира! Потом с овцами вышла история. Они у нас возле самого дома паслись, и я решила – будет хорошей шуткой, если накрошить на ступеньки маленькие кусочки хлеба. Там крутые такие ступеньки перед входом в дом, вот я и накидала на них хлеба аж до самой комнаты. Понятное дело, овцы всей толпой поперлись прямо туда. А я захожу перед ними и говорю: „Пацаны, к вам овцы пришли“. Наши сначала не поняли, а тут действительно – овцы прямо в комнату входят. Затем мы поплыли на рыбалку – я, Кримсон, Фери и Тень. А весел не было, так что отталкивались шестом. Но Фери упустил шест, так что мы посреди протоки на лодке встали – вообще никак, хоть кричи „помогите“. Хорошо, там топор лежал, вот Кримсон и говорит: „Ты, Фери, шест упустил – тебе и грести“. И Фери греб обратно топором.
Тут мы узнали, что у мальчика и девочки, которые с нами были, есть фотоаппарат. Мы им говорим: „Дайте его нам, мы хотим фотографироваться!“, а они: „Нет, ни хуя, у нас мало пленки осталось“. Тут мы и замыслили недоброе. У Панаева оказалось с собой семьдесят колес паркопана, вот и мы и решили: когда эти гады сядут пить чай, мы его растолчем и подсыплем им в сахар. А потом заведем их подальше на болото и бросим. Спрячемся от них, и пускай они пиздуют под паркопаном куда хотят. А мы вернемся, и все их вещи себе заберем.
Спас их Карцев, который приплыл на лодке и говорит: „Так и так, я сюда только через неделю приплыву, так что если кто хочет, валяйте со мной“. Ну а мне надо было в институт, и эти мальчик с девочкой тоже уезжали, и Кримсон, и Фери, и Кристина эта несчастная. На нее уже вовсю Браво посматривал, все думал, как будет ее ебать.
Кристина это просекла и все за Кримсона пряталась, чтобы он ее от Браво спас. Браво со Строри уже специальную занавеску приспособили на печи, но Кристина узнала про это и от Кримсона ни на шаг. До того перепугалась, что когда уезжала, половину своих вещей оставила в Ручьях. Карцев сказал, что ему на бензин нужно семьдесят рублей. Тогда я пошла к этим хуилам с фотоаппаратом и говорю: „Отсюда на лодке плыть стоит семьдесят рублей с человека“. Взяла с них денег, половину отдала Карцеву, а половину оставила себе. Помню, что неплохо на них нажилась – яблочный самогон в Цевле стоил тогда за поллитра пятнадцать рублей. Между прочим, первое, что мы увидели по возвращению в Цевло – это местных, которые чинили разбитый Кримсоном мотоцикл. И как-то очень недобро на нас поглядывали. Видно, они его всю прошлую неделю ковыряли. Мы мимо них просочились втихую, пошли в магазин и накупили там бухла, а потом завалились в дирекцию и начали там „зажигать“.
Помню, как я монолог Гамлета на столе читала, а потом упала и перевернула стол. Наутро мы решили, что в город ни хуя не поедем, а лучше навестим товарищей. Тут как раз в контору Капралов пришел, вот мы его и спрашиваем: „Как идти до Сосново?“ А он нам в ответ: „До Сосново шестьдесят километров идти, причем первые сорок пиздовать, а еще двадцать – хуярить“. Так что мы весь следующий день шли – то по шоссе, а то проселками, вдоль каких-то ебаных деревень. На середине пути у Фери подрыв начался, он вырвался вперед и бежит. Мы уже его и за лямки сзади дергали, и кричали: „Фери, не гони!“. А он нам: „Не мешайте, у меня открылось второе дыхание!“
Под вечер, когда солнце стало садиться, мы основательно заеблись. Никакая машина нас не подвозила, вот мы и легли на обочину. Странное у нас было состояние – не знаем, ни куда идем, ни сколько еще идти осталось. Легли прямо не снимая рюкзаков, и вдруг видим – едет мимо нас бензовоз. А до этого мы голосовали и так, и этак – и никто не останавливался. А тут Фери поднимает руку, легонько так, едва-едва – и бензовоз остановился!
Мы с Кристиной забрались в кабину, а Кримсон и Фери влезли на подножки и ехали так. Водилой оказался некто Гена Баранов, который из Гоголево. Он-то нас сюда и привез».

С указанным Геной Барановым связана презанятнейшая история, хорошо показывающая царящие в Псковской области нравы. У этого Гены был младший брат, который проживал в Гоголево в собственном доме с женою и двумя детьми. Раз между братьями вышел разлад, который Гена урегулировал следующим образом: подпер дверь в дом брата доской, облил стены керосином и поджег. Брат сгорел вместе со всей семьей, но Гене никто даже слова поперек не сказал. С чего бы, спрашивается, ведь это был его брат!
– Сгоревший-то брат был младшенький! – прокомментировал это дело охочий до сплетен Крючок.
– А отца у них нет, так что Гена полностью в своем праве. Виданное ли дело, поперек старшего выступать? Вот если бы наоборот вышло, тогда бы люди этого сильно не поняли! Историю Баранова мы узнали вечером в субботу, в день нашего возвращения из Свиной. А когда свечерело, Макута припомнил, что в местных селах есть обыкновение крутить по выходным дискотеку, и что неплохо было бы ее посетить. Дескать, они с Владом одну дискотеку уже пропустили, и нехорошо было бы облажаться и со второй.
По ходу расспросов выяснилось, что в Сосново своего клуба нет, и что танцулек здесь не проводят. Местным культурным центром считается деревня Гоголево. По слухам, тамошняя дискотека пользуется огромной популярностью, туда едут за пиздюлями люди со всего края, некоторые аж с самого Подберезья. Решили посетить эту всенародную Мекку и мы. В путь выдвинулись почти всем коллективом, на всякий случай взяв с собой длинные, остро отточенные ножи. По сторонам от дороги лежал стылый сумрак, над асфальтом плотной стеной высился вечерний туман. Его липкие языки поднимались с окрестных полей, скрадывая звуки и превращая окружающее в череду смутных, постоянно меняющихся картин. Минут через сорок впереди замаячило пятно желтого света, и в тумане начали материализовываться очертания заборов и смутные контуры деревенских домов. Вскоре световое пятно распалось на отдельные составляющие – превратилось в стоящие у дороги фонари, туман схлынул, и мы оказались в деревне.
По сторонам от дороги потянулась длинная череда домов, кое-где горел свет, в приоткрытые окна доносились звуки работающих телевизоров. Вскоре впереди замаячило здание Гоголевского сельского клуба – одноэтажная кирпичная постройка, подсвеченная лучами нескольких фонарей. При входе в клуб перед нами встал выбор: комната налево от входа и небольшой зал, вид на который открывается по правую руку. В зале никакой мебели нет, на стене напротив дверей повешена елочная гирлянда, а всю музыку создает обычный двухкассетный магнитофон. Здесь пляшет целая толпа томящихся от похоти пьяных баб, а вот комната слева служит совсем иным целям.

В прямоугольном помещении установлены обычные школьные парты, за которыми здешние молодцы пьют самогон, обмениваются мнениями и играют в «козла». [Здесь: карточная игра в двух номинациях: «пара на пару» и втроем, то есть «на мизер». Любопытно, что при парной игре партнеры используют так называемые «мигалки», посредством особой жестикуляции показывая друг другу розданные карты и сговариваясь о будущей стратегии игры. Для этого применяются специальные жесты, обозначающие старшинство карт и значение мастей, причем игроки стараются не только скрыть собственные «переговоры», но и подметить и правильно расшифровать «переговоры» противника. Все это делает «козла» одной из самых интересных карточных игр, требующей от партнеров едва ли не экстрасенсорной чувствительности и наличия очень четкого взаимопонимания]
Воздух в помещении словно наэлектризован, здесь царит предгрозовая атмосфера, способная в любой момент разразиться молниеносными пиздюлями. Чужаков здесь не любят, но для гостей из Питера местные сделали исключение. Трудно сказать, как так вышло, но через полчаса после нашего прибытия мы уже сидели за партами и вовсю квасили самогон.
Жаль, но с этой дискотеки мне запомнилось совсем немного. А спросить-то не у кого – остальные помнят едва ли больше меня. Помню, как крутились в сумасшедшем танце выкрашенные в желтый цвет стены, когда мы всей толпою направились плясать в общий зал. Музыка била в уши, будоража кровь, ноги сами собой пустились в пляс, а в следующую секунду у товарищей в руках появились ножи. В переменчивом свете елочной гирлянды тускло вспыхнула отточенная сталь, местные девки бросились в стороны, и на середину зала выскочил Фери.
Подпрыгивая и кружась, Фери исполнил самый удивительный танец с ножом, который я когда-либо видел. Доски пола скрипели и содрогались, когда Фери приземлялся на них своими ста пятнадцатью килограммами, а в руках у него блестел крошечный ножик-брелок, с лезвием всего в пять сантиметров. Фери держал его двумя пальцами, чуточку приподняв над головой, а вокруг прыгали остальные, размахивая жуткого вида финками и тесаками.
Как мы вышли с этой дискотеки – не помню, но до дому мы добирались в кузове старенького «ЗИЛа», принадлежащего одному из местных парней. Вместе с нами ехали человек пятнадцать гоголевских, а по дороге вышла вот какая история. Виновником её оказался водитель, пьяный в такое «говно», что это трудно представить.
По дороге до Сосново водила мчал, будто его черти гнали: где девяносто, а где и все сто. Все это время я ехал на крыше кабины, свесив ноги на лобовое стекло, и орал песни. По ходу дела я с удовольствием наблюдал, как стремительно появляются и исчезают в свете фар различные придорожные объекты: мокрые кусты, холмы да овраги. За моей спиной три десятка глоток выводили пьяные песни, слитный вой разносился далеко окрест, будоража крошечные придорожные села.
Так мы и ехали, покуда я не заметил, что водитель на скорости высунулся в окно и блюет на дорогу. Для этого он вылез в окно едва ли не по пояс, согнулся пополам и оперся обеими руками о дверцу. Желая убедиться, что кто-то из находящихся в кабине в это время держит руль, я заглянул в окно и увидел, что второй пассажир кабины крепко спит. Тогда я принялся изо всех сил колотить по крыше кабины, но понимания не нашел. Скорее уж наоборот. Вместо того, что бы вернуться к управлению автомобилем, водитель прекратил блевать, извернулся в окне и заорал:
– Хуй ли колотишь, сука? – с этими словами он попытался ухватить меня за ногу и стащить вниз. – Всю крышу помял!
Так он разорялся, покуда из кузова не высунулись его товарищи и не порекомендовали ему в самой настоятельной форме:
– Миша, пидор, спрячься внутрь и веди машину!
И хотя водитель еще не раз высовывался в окно и орал, что я помял ему крышу и что мне следует дать пизды, общественность его не поддержала. Под его крики мы прибыли в Сосново, причем увлеченный спором водила не рассчитал, снес ЗИЛом забор и въехал прямо на огород.

В это время оставшийся дома Крейзи приготовил все для спокойной наркоманской вечеринки: зажег свечи, поставил по углам комнаты благовонные палочки и развел в ложке кислоту. Ему грезилась ночь, полная видений, но вместо этого в комнату ворвалось два с половиной десятка пьяных в уматину человек.
Расположившись на кроватях и на полу, мы принялись обмениваться с местными различными историями (нам было о чем им рассказать), попутно играя в нашу любимую командную игру – «пиздуна перекатного».
Суть этого мероприятия заключается вот в чем: сначала люди рассаживаются в круг, а затем один (номер первый) легонько толкает своего товарища (номера второго) в плечо. Тот толкает третьего, но уже сильнее, третий бьет в плечо четвертому, тот лупит пятого, пятый передает этот пиздюль шестому, и так далее. Понятное дело, что играть в эту игру следует только по пьяни, сочетая указанные правила с вот какой нехитрой придумкой.
Наши товарищи расселись рядком, друг возле друга, и гоголевские поступили точно также. Поэтому у круга получились две очевидные «половины». Начал игру Кримсон, который легонько толкнул Фери в плечо и попросил:
– Передай дальше!
Фери просьбу исполнил, ткнув в плечо сидящего справа от него Кузьмича, тот стукнул меня – и понеслось. Вскоре, покинув нашу половину круга, «пиздун» покатился по гоголевским парням. Учитывая тот факт, что от нас от ушел «уже вполне взрослым», приходилось им нелегко. Некоторые после очередного «тычка» не удерживались на стульях и с грохотом валились на пол. Вскоре круг кончился, и «пиздун» докатился до соседа Кримсона слева. Тогда Кримсон, желая избежать незавидной участи, выждал момент, когда его сосед только-только получит увесистую плюху, и тут же ударил сам.
– В обратную сторону! – громко объявил он. – Задний ход!
Так «пиздун» покатился обратно, под оглушительный хохот собравшихся сшибая со стульев пьяных в доску людей. Этой ночью «пиздун» катался по комнате еще множество раз, пугая шумом соседей и не давая деревне заснуть. Лишь под утро местные погрузились в кузов грузовика и разъехались по домам, пьяные крики смолкли, и в деревеньке Сосново наступил мир и покой. Впрочем, совсем ненадолго.

Страна болот (часть 3)
Черное знамя

«Товарищ, верь и надейся
Наше дело – правое!
Забивает траву Крейзи,
Варит кокнар Браво!»

Я проснулся от оглушительной ружейной пальбы. Кое-как продрав глаза, я вышел на крыльцо и увидел пьяных «в дымину» Кримсона и Кузьмича, вооружившихся помповиком и двустволкой. Веселясь и посмеиваясь, братья постреливали по стоящему на краю огорода дощатому сараю. Похоже было, что они куда-то собрались: нацепили патронташи и рассовывали по карманам закуску и бухло.
– Утро доброе! – поприветствовал их я. – Вы куда?
– На озеро, – шатаясь, ответил Кузьмич. – Уток бить!
Судя по всему, братья со вчерашнего еще не ложились – раз уж собрались охотиться на уток с патронташами, полными картечи и пуль. Я-то точно это знал: патронташи у них были Крейзин и Александрова, ни в одном из них ни крупинки дроби не было. Но когда я указал им на эту несуразицу, Барин резко развернулся на месте и навел на меня ружье:
– У тебя ружье есть? – хрипло спросил он. – А?
– Нет, – как можно мягче ответил я, начиная понемногу нервничать (так как заметил, что взгляд у Кузьмича стал белесый, а лицо подозрительно вытянулось). – Ты успокойся, Кузя, ведь это же я…
– Головка от хуя! – перебил меня Барин. – Без ружья, а туда же! Советы мне подает!
С этими словами Кузьмич спустился с крыльца и пошел по направлению к калитке, а следом за ним отправился Кримсон. Повернув за угол, братья скрылись из глаз, но их путь сквозь деревню все равно можно было проследить. Ветер то и дело доносил до нас звуки беспорядочной стрельбы – сухой бой двустволки и гулкое уханье помповика.
Вернулись «охотники» только к обеду. Уток они не принесли, зато притащили рубаху Кримсона, в клочья изодранную картечью. Когда-то это была прекрасная цветная рубаха, но теперь от нее остались лишь разноцветные лоскуты. Вышло это так.
Забравшись на холм у окраины деревни, товарищи некоторое время пили самогон, разглядывая ленту дороги, пролегающую возле самого подножья. Наконец они заметили фургон скупщиков клюквы, движущийся по шоссе со стороны Гоголево в направлении Сосново.
– Ну и пидоры! – возмутился Кузьмич. – Вот мы им сейчас!

Частные скупщики являются важным звеном «незаконного оборота клюквы», выполняя роль посредников между крупными заготконторами и населением. В те годы за килограмм «некатаной» клюквы перекупщики платили 4 руб 30 коп., а за «катаную» [Клюква, очищенная ото мха и посторонних примесей посредством прокатывания по наклонной столешнице или широкой доске, установленной на ветру, либо же методом «пересыпания»] давали аж 6 руб. Для сравнения, тот же килограмм перекупщики сдают финским заготовителям по цене 1USD, что, согласитесь, составляет очень нехуевую разницу.

Подпустив фургончик поближе, Кузьмич и Кримсон залегли в траве и принялись обстреливать барыжную машину из двустволки и из помповика. Про уток к этому моменту братья и думать забыли. Дистанция была великовата, картечь дотуда не доставала, но пара жаканов, похоже, все-таки долетела и попала в крышу фургона. Во всяком случае водитель резко остановил машину, развернулся и на полном ходу заспешил обратно.
– Эх! – довольно произнес Кримсон. – Лепота!
Разойдясь по полю метров на двадцать, братья затеяли новую потеху, которая называется «пятнашки с дробовиком». Для этого они спрятались в траве и принялись выцеливать друг друга, сопровождая все это ожесточенной пальбой.
Кримсон, желая использовать преимущество своего оружия (он был вооружен пятизарядной помпой), снарядил полный магазин патронов. Затем он парой выстрелов вынудил Кузьмича прижаться к земле и только тогда побежал в атаку. Ружье Кримсон держал у пояса и время от времени стрелял, чтобы Кузьмич не вздумал поднять голову.
План Кримсона был хорош, и если бы у него в руках оказалась, скажем, восьмизарядная помпа – Кузьмичу бы не поздоровилось. Но когда Кримсон почти добежал до того бугорка, за которым укрылся Барин – он вдруг понял, что патроны у него кончились. На его беду, понял это и Кузьмич, который тут же высунулся из своего укрытия и выстрелил в направлении Кримсона оглушительным дуплетом.
Жизнь Кримсону спасло то, что он вовремя бросился на землю. Но его прекрасная цветная рубашка была расстегнута, и пока Кримсон падал – порыв ветра горбом задрал ее у него на спине. Именно туда и пришлись выпущенные Кузьмичом два заряда картечи.

Вечером этого дня у нас стало заканчиваться спиртное, и мы принялись спешно снаряжаться на его розыски. В Сосново самогона не продают, так что пришлось нам отправляться за бухлом в местный культурный центр – деревню Гоголево. Туда было отправлено сразу несколько экспедиций, из которых мне запомнились две.
Первыми в путь отправились Макута и Влад, собрав со своих товарищей (то есть с Сержа, Родика и Ирки) известную сумму и пообещав вскоре вернуться назад с двумя литрами самогона. Вместо этого они отсутствовали часов пять, а самогона принесли едва ли двести грамм, на донышке полуторалитровой бутылки.
Следом за ними в путь отправились Королева и я. Своих денег у нас уже не было, но Королева нашла пятьдесят рублей, шаря по карманам одетой на неё Фериной разгрузки. Так что самогон мы все-таки купили, а обратно в Сосново нас вез на мотоцикле один из гоголевских парней. Так как я взял с собой в дорогу двустволку, мне пришла в голову вот какая мысль: выстрелить на ходу в знак, отмечающий начало охранной зоны заповедника «Полистовский». И поскольку ради этого я перестал цепляться за водителя, а сидящая позади Королева держалась только за меня – отдачей нас обоих опрокинуло на дорогу.


Покуда мы ездили в Гоголево, товарищи истопили у нас на участке баню. Королева и Кримсон решили раскуриться, для чего взяли подаренный Крейзи индеанистами в знак примирения глиняный чилим. [Чилим – прямая трубка для курения лежа]
Уединившись за домом, они собирались пыхнуть, но тут, как назло, появился Фери.

– Что это вы делаете? – лукаво спросил он. – Никак курить собрались?
– Ага, – ответил Кримсон, незаметно убирая чилим в карман. – Вот только папирос у нас нет. Вот если бы ты нашел папироску, мы бы тут же раскурились.
– Сейчас найду, – обрадовался Фери. – Я мигом!
Фери убежал за дом, и тогда Кримсон достал из кармана чилим, забил в него оставшийся план, поднес огонь и с наслаждением затянулся. Ночь была ясной, товарищи лежали в густой траве, глядя на раскинувшийся над их головами купол осенних звезд. Неторопливо потрескивали в чилиме конопляные семечки, ароматный кумар поднимался вверх, смешиваясь с пряным запахом сена и смолистым дымком от растопленной бани.
Когда вся шала прогорела, Кримсон наклонил чилим и легонько, едва-едва постучал по нему указательным пальцем. Он хотел вытрясти оставшийся пепел, но духи чилима рассудили иначе. Устыдившись лицемерного обмана, невольным участником которого он нечаянно стал, чилим с треском раскололся на две половины.
Одна из них осталась в руках у Кримсона, а другая упала в траву – и в ту же секунду из-за угла дома выскочил Фери. Он бежал, сжимая в высоко поднятой руке папиросу, и радостно кричал:
– Друзья, я нашел! – издалека звал он. – Я нашел папиросу!

Наутро выяснилось, что наши бесчинства переполнили чашу терпения хозяина дома. Выйдя на крыльцо, он с ужасом осмотрел раздавленный ЗИЛом забор, разоренные грядки, расстрелянный сарай и все остальное. А затем заявил, что нам придется съезжать.
В качестве новой базы нам предоставили давным-давно заброшенный дом, принадлежащий семейству Крючка: стоящую на отшибе халупу с видом на старую скотобойню. Во всем доме была только одна комната с дощатым столом и покосившейся русской печью, оклеенная старыми обоями, превратившимися в лохмотья и повсеместно отслаивающимися от стен. Как вскоре выяснилось, этот дом облюбовали еще одни постояльцы.
Оказалось, что в щелях под обоями гнездится чудовищное, невообразимое количество мух. Никто не взялся бы их пересчитать, но когда кто-нибудь входил в комнату, на стенах тут же начинала шевелиться и жужжать отвратительная черная туча. Глянув на это впервые, мы едва не охуели – но делать было нечего. Запасшись в местном магазине баллонами с дешевым дезодорантом, мы взяли зажигалки и за несколько часов выжгли всех мух до единой, чудом не спалив при этом сам дом. Без шуток, после этой экзекуции мы вымели из комнаты не меньше полутора ведер обугленных мушиных трупов.
Расправившись с мухами, мы как могли прибрались в доме, а затем водрузили над коньком крыши наш флаг. Дом отлично просматривался с дороги, и теперь любой, кто въезжал в деревню, п ервым делом видел развевающееся черное полотнище с поганками.
Но, хотя обустраивались мы надолго, оставаться в заповеднике собирались далеко не все. Наступила осень, у многих предвиделись дела в городе – так что товарищи побыли с нами еще пару дней, а потом сели на автобус до Локни и разъехались по домам. Уехали Макута и Влад, Сержант, Родик и его Ира, укатил истомленный пьянством Кузьмич (забрав с собой свою Ирку), уехали Кримсон, Фери, Сарделечка и Королева. Даже Кристина погрузилась в автобус и уехала. Двери-гармошки закрылись, автобус съехал с холма и плавно покатил в направлении Гоголево, оставив в Сосново меня, Крейзи и вялых от нехватки героина Наташу с Максимом.
Впрочем, в стратегическом плане мы были не так уж и одиноки. Где-то мыкали судьбу еще трое наших товарищей, затерянные в самом центре великих болот. Этими героями были оставшиеся в Ручьях Строри, Браво и Тень. И, поскольку никакой связи с ними не было, мы решили предпринять вот что.
По слухам, в инспекторском доме в Ручьях работал радиоприемник, ловивший единственную станцию – псковское областное радио «Пилот». У Александрова в доме был телефон, поэтому мы позвонили на студию и попросили передать сообщение для наших товарищей. Но наши голоса, обратившись в волны ультракороткого диапазона, лишь напрасно ионизировали воздух над исполинскими топями. Ни весточки ни пришло в ответ, связи не было, так что мы не знали уже, что и думать.

Так продолжалось еще примерно с неделю. Мы по целым дням пропадали в патрулировании, осваиваясь с местностью и помаленечку обучаясь стрелять. На третей неделе нашего пребывания в заповеднике я вполне мог подстрелить с полста метров пустое ведро, а проклятый скворечник в Свиной висел на шесту совершенно изрешеченный.
Вечерами мы с Крейзи садились возле печи и вели степенные разговоры, слушая, как мечутся в абстинентном бреду несчастные Наташа и Максим. Им было нехорошо: они не то что на болота, а и к колодцу-то выйти не могли. Они вели разрушительную войну с собственными демонами, когда из Ручьев прибыл видный демоноборец, блистательный специалист, чье появление в один момент поставило Наташу и Максима на ноги.
Это произошло вечером. Мы как раз расположились у печи и глядели в огонь, когда на крыльце послышались шаги, дверь приоткрылась, и в комнату вошел Браво. Оказалось, что с утра он выехал на лодке из Ручьев, днем был в Цевле, а затем прошел больше тридцати километров по болоту и лесными дорогами. В конце концов он пересек границу штатов (Бежаницкого и Локнянских районов) и оказался тут.
На Наташу и Максима появление Браво подействовало, словно ушат холодной воды. Надо заметить, что у них были к этому веские причины. Наташа и Максим были профессиональные барыги, а основной работой Браво в то время было «выставлять хаты» мелкооптовых торговцев героином. У него сложился стойкий «профессиональный имидж», имя «Браво» немало весило в определенных кругах. А Наташа и Максим были барыги известные, так что Браво тоже их знал, хотя и заочно. Так что пришлось им немножко понервничать.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 38


Ника - организатор псевдоролевок


Крэйзи




Цевло
На территории села расположен гостевой дом государственного природного заповедника "Полистовский"


Цевло

Наутро (до старта кампании «Заповедник» оставались всего сутки) Крейзи узнал, что лучшие люди из нашего комиссариата томятся в застенках второго отдела, без гроша в кармане и каких-либо надежд на избавление. Тогда Крейзи взял сколько-то денег из своей личной казны, вручил их Иришке [Крейзина подруга Иришка, которую не следует путать с Иркой из коллектива «постпанков», подругой нашего Кузьмича] и велел ей ехать в «двойку» и вызволять нас оттуда. Так что к десяти утра нас вместо суда вышвырнули из отдела взашей – невыспавшихся, злых и мающихся похмельем. До отъезда оставалось всего ничего: летний день пролетит быстро, а вечер и ночь Крейзи планировал провести вместе с нами у Иришки, чтобы наутро двинуть оттуда на Витебский вокзал.
Иришкин дворик расположен в районе станции Пушкинская, неподалеку от ТЮЗа, и хорошо известен большинству старожилов Питерской игровой тусовки. Такую популярность обеспечила маленькому дворику квартира, где жил в те времена Брендизайк, и в которой располагался известный на весь Питер «подпольный клуб настольных ролевых игр». Там собирались такие люди, как Берри и Трифид, Олюшка и Глеб, Кот (тот Кот, который мент), Федя Дружинин, Воеводский-младший, Юра Орк и другие известные мастера и любители этого дела. Квартира Иришки была расположена в соседнем подъезде, а этажом выше жил еще один деятельный участник означенного коллектива – Тимка Левицкий, муж нашей со Строри и Слоном одноклассницы по имени Кся. Как и везде в Центре, дворик был построен «колодцем» – уютный и небольшой, с кипой сочной зелени посередине. От прочего мира дворик был отгорожен кирпичными стенами близлежащих домов, так что попасть внутрь можно было только через две маленькие подворотни.
Окна Иришкиной комнаты находятся на первом этаже, и сегодня вечером их пришлось открыть нараспашку, отодвинув в сторону многочисленные цветы. Это было сделано, чтобы можно было курить, усевшись на подоконник и свесив вниз ноги. Вскоре Крейзи раздал товарищам кислоту, так что прошло совсем немного времени, как окружающее меня пространство замерцало, завертелось и подернулось легкой серебряной дымкой. Контуры предметов потеряли четкость, стены поплыли и как будто раздвинулись в стороны, и моему внутреннему взору открылся огромный и удивительный мир.
Кое-что я, правда, еще замечал: как Строри, свесившись с кровати, неудержимо блюет, и как потерянно глядит на окружающих непривычный к кислоте Фери. Ему было нелегко, так что я взял его под ручку и потихоньку, маленькими шажочками, вывел во двор.
Солнце уже село, лиловые сумерки упали на мир, превратив маленький дворик в озеро темноты, чуть подсвеченное желтым светом из множества занавешенных окон. Шелестела листва, обволакивая пространство вокруг мягким, чарующим шепотом, неторопливо скользили по небу темные громады облаков.
Мы расселись на деревянной скамейке с бутылкой вина и неторопливо прихлебывали терпкий напиток, глядя на окружающий мир сияющими, полными внутреннего света глазами. Постепенно совсем стемнело, небо стало низким и как будто надвинулось на нас, все звуки стихли, и наступила августовская ночь. И хотя скамейка, на которой мы сидели, мало сказать – вросла в землю, у меня было стойкое чувство, будто путешествие наше уже началось.
Полностью пришел в себя я только на станции Дно, километров за двести от Питера. Уронив голову на руки, я сидел за пластиковым столом в помещении кафе, расположенного прямо в здании вокзала. Меня мутило, я осознавал реальность с превеликим трудом. Вроде бы мы стартовали из Питера сегодня утром, на электричке добрались до Волховстроя, где пересели на «подкидыш», который доставил нашу компанию на станцию Дно.
Теперь нам нужно было дождаться еще одного «подкидыша», следующего в направлении Локни. Мы рассчитывали, что он довезет нас до еще одной «промежуточной цели» нашего путешествия – станции Сущево. Там мы собирались сесть на автобус до поселка заводского типа под названием Цевло, где располагается дирекция Полистовского заповедника. Но не тут-то было! Поначалу нас подвел «подкидыш», который все никак не хотел приходить. В ожидании его братья оккупировали местный шалман, расселись за белыми пластиковыми столами и на полную катушку включили принадлежащий Королеве магнитофон. Звуки бессмертного «Союз-21» бились об обшарпанные стены, выкрашенные в муторный зеленый цвет, с грохотом отражаясь от высящейся в углу зала цилиндрической печи.
– Танго белого мотылька… – несся из магнитофона медовый голос товарища Меладзе, а Барин хрипло ему подпевал:
– Возле водочного ларька! – выл Кузьмич, разливая теплое сорокаградусное пойло по пластиковым стаканам. – Налетай, братья! В добрый путь! Но покинуть Дно оказалось не так-то легко.
– Ты что, лесная охрана, совсем охуел?! – заорал кондуктор «подкидыша», как только Крейзи сунул ему вместо билетов выписанные Остроумовым «путевые листы». – Это что за хуйня?
– Ну… – от такого подхода Крейзи поначалу опешил. – Это маршрутные листы, дающие общественной лесной инспекции право…
– Иди-ка ты на хуй! – пуще прежнего взбеленился кондуктор. – Какое такое право? Смотри сюда, это что за печать?
– Это печать Полистовского заповедника! – резко ответил Крейзи, постепенно все более раздражаясь. – А вон та, сбоку, печать Комитета по Лесу! И не надо на меня…
– А должна быть печать Министерства Путей Сообщения! – брызжа слюной, перебил Крейзи кондуктор. – Или хотя бы Октябрьской Железной Дороги! На кой хуй мне твой заповедник? Лесоводы нам не указ!
– Так ведь… – начал было Крейзи, но кондуктор был неумолим:
– Все равно не пущу!
Пришлось нам пойти на компромисс: собрать для кондуктора небольшую мзду, за которую он пустил нашу банду (в составе двадцати двух человек) временно ехать в углу вагона и в двух тамбурах. Открыв двери нараспашку, мы с братьями наблюдали, как проносятся мимо заболоченные леса, изредка сменяющиеся унылой панорамой полуразрушенных кирпичных домов и покосившихся от времени сараев. Встречный ветер нес запах болот, к которому иногда добавлялся стойкий привкус солярочной гари – когда ветер менялся и на нас падал шлейф дыма от тянущего «подкидыш» локомотива.
Стремительно вечерело, так что когда мы прибыли в Сущево, небо уже успело сменить свой цвет: из ослепительно-синего стало сначала бледно-розовым, а затем лиловым. Августовские сумерки недолги, так что когда припозднившийся автобус принял нас на борт и направился в Цевло, вокруг уже царила глухая ночь.
Прилипнув к стеклам, мы силились хоть что-нибудь разглядеть в окружающей тьме, но напрасно. Лишь мелькнули вдали огни железнодорожного переезда, да пару раз полыхнули над пустынной трассой фары встречных машин. И больше ничего: над болотами лежал покров темноты, скрывая от нас таинственный город Цевло и его обитателей.
Первый фонарь, который мы увидели на выходе из автобуса, горел над парадной блочной пятиэтажки – дома, где расположен офис дирекции заповедника. Эта квартира находится в угловой парадной на первом этаже и состоит из двух комнат (побольше и поменьше), причем значимую часть большей комнаты занимает принадлежащий директору заповедника огромный Т-образный стол. Возле него стоит металлический сейф и старенький диван, а больше в комнате ничего особенного нет.
Встретил нас один из государственных инспекторов по фамилии Капралов – дюжий дядька самого свирепого вида. Он объяснил нам, что Остроумова на месте нет, так что придется нам пока что обойтись без него. Капралов предложил нам устраиваться на ночлег в помещение дирекции, предупредив, что назавтра нам предстоит прослушать инструктаж, разделиться на группы и отбыть в подготовленные для нас «базовые лагеря». Но на вопрос, что же это за лагеря, Капралов отвечать отказался.
– Утро вечера мудренее, – сказал он, как отрезал. – Завтра все узнаете! А пока что доброй ночи, пойду я. Отдыхайте.
Основная часть нашего инспекторского коллектива расположилась в большой комнате на диване и на полу, а маленькую комнату занял под свои нужды Крейзи. С ним вместе поселились Наташа и Максим (героиновые барыги с Сенной, отправившиеся с нами в надежде на лоне природы избавиться от поразившей их опиатной зависимости и за это спонсировавшие нашу экспедицию кислотою и коноплей), а также неведомо как вписавшиеся в этот блудняк юноша и девушка, дальние знакомые нашего Крейзи.
В нашей компании они производили до крайности неуместное впечатление – слишком цивилизованные, чересчур культурные, с ног до головы изнеженные горожане. Кроме них в той же комнате поселилась Кристина – молодая и довольно-таки страшная девка, обитавшая в дворах неподалеку от Крейзи и сумевшая каким-то образом прибиться к нашему коллективу. Устроившись в своем логове, Крейзи развел в ложке кислоту и принялся выкликать товарищей к себе. Так что когда я решил выйти из офиса на улицу, в моей крови, словно весенний снег, таяли крохотные белесые кристаллы. Зажимая локтевой сгиб левой рукой, я вывалился из подъезда под качающийся свет электрического фонаря и принялся озираться по сторонам. И то, что я увидел, мне здорово не понравилось.
Половина окон в нашей пятиэтажке оказалась выбита, кое-где проемы заделали фанерой, да и то не везде. Свету почти нигде не было, большинство квартир выглядели нежилыми. Соседний дом по той же улице стоял совсем темный, а дальше мгла размывала все очертания – покосившейся трансформаторной будки, ржавых цистерн и приземистых бетонных гаражей. Сумрачное небо тяжело нависало над этой мрачной перспективой, далекий собачий вой сверлил уши, словно тупой бурав. Было во всем этом что-то от маленьких городков, где традиционно происходит действие романов Стивена Кинга – атмосфера упадка и запустения, привкус ржавчины в воздухе и дурманящий голову запах сфагновых болот.
Нечто впереди привлекло мое внимание, и я прошел несколько десятков шагов, чтобы получше это рассмотреть. По мере того, как я удалялся от подъезда, моему взору открывалась картина бетонированной детской площадки и старых качелей, грубо сваренных из двухдюймовых металлических труб. Их П-образная конструкция сиротливо торчала из растрескавшегося бетона, кое-что в ней манило меня, цепко удерживая взгляд.
Подвижная часть качелей была набрана из железной трубы потоньше (диаметром сантиметра три), но покачаться на ней больше не представлялось возможным. Какая-то немыслимая сила в два с половиной оборота намотала сварные качели на одну из опорных стоек, зверски искорежив и погнув крепкие стальные трубы. Некоторое время я стоял, размышляя, каким образом это удалось сделать, а потом отправился назад, накрепко запечатлев в памяти это первое и одно из самых сильных впечатлений о Цевле.
В скором времени мы выяснили, что город не так пуст, как кажется поначалу. За нашей пятиэтажкой начинается бетонный забор, вдоль которого тянутся выведенные на поверхность трубы центрального отопления. Кримсон с Гоблином, отправившись на прогулку, обнаружили на асфальтовой дорожке возле забора группу местной молодежи, тесно сгрудившуюся возле старенького мотоцикла.
Местные тихо беседовали между собой, время от времени бросая в сторону наших товарищей настороженные, недобрые взгляды. Рдели в темноте багровые огоньки сигарет, но больше ничего было не разглядеть – вместо людей виднелись лишь темные, расплывающиеся силуэты. Топ, топ, топ – звуки шагов гулко разносились в ночной тишине, пока наши друзья потихонечку сокращали дистанцию. По мере того, как таяло расстояние, фигуры стали более четкими, вскоре стало возможным рассмотреть даже одежду и обувь: спортивные штаны, куртки от рабочих спецовок и вездесущие кирзовые сапоги. Местные стояли тесно, а в их позах явно читался невысказанный вопрос. Впрочем, невысказанным он оставался недолго.
– Эй, братва, – подал голос один из местных парней, – откуда такие будете?
– С Питеру, – отозвался Кримсон и тут же переспросил:
– А что?
Так завязался разговор, который (вопреки ожиданиям) стартовал без агрессии и каких-либо взаимных недоразумений. Напротив, после фляжки спирту и пары косяков между сторонами установилось нечто, отдаленно напоминающее взаимопонимание.
– Послали нас охранять это ебучее болото, – толковал Кримсон, а Гоблин кивал и поддакивал:
– А оно нам надо? Просто пиздец! До сих пор в полном ахуе!
По здравому размышлению, местному населению было решено представить ситуацию так, будто в охрану заповедника мы вписались не по своей воле, а «условно-добровольно», как в случае с военными сборами. Мы рассчитывали таким образом заронить в души местных селян крупицы сочувствия, переложив ответственность за свои будущие действия на третьих лиц. Это было не так уж и глупо, учитывая тот факт, что в поселке Цевло проживает около восьмиста человек (из которых охотничьего оружия нет разве что у пятилетних), а наших приехало всего два десятка (вооруженных пятизарядным помповиком, представляющим весь огнестрельный арсенал нашей природоохранной организации).
Постепенно разговор сместился на менее глобальные темы, а еще через полчаса крепко подпившему Кримсону захотелось покататься на мотоцикле. Он, видите ли, не катался уже несколько лет – с тех пор, как хорошенько разогнался на своей «Jawa 350» по проспекту Космонавтов, неподалеку от Крейзиного дома.

В этом месте проспект Космонавтов пересекает Бассейную, разделяя на две части огромный пустырь, на котором располагается СКК. [Спортивно-Концертный Комплекс им. В. И. Ленина]
Вышло так, что на перекрестке путь мотоциклу Кримсона преградил автомобиль BMW неожиданно вылетевший на дорогу со стороны Бассейной. Черные полированные борта приближались с чудовищной скоростью, за тонированным боковым стеклом смутной тенью мелькнуло перекошенное лицо.

Тормозить было поздно, поэтому Кримсон начал заваливать мотоцикл на бок, уводя его сторону, так что в следующую секунду его машина миновала перекресток и вылетела на газон. Какое-то время Кримсону казалось, что он сумеет удержать мотоцикл, но тут переднее колесо подвело его и провалилось в открытый люк. Передняя вилка лопнула, самого Кримсона выкинуло вперед, а через миг на него приземлился изувеченный мотоцикл.
Это приключение не только лишило Кримсона мотоцикла, но и добавило к его обширной коллекции еще несколько шрамов. И если бы местные в Цевле, хозяева мотоцикла (оказавшегося, как по волшебству, точно такой же «jawa 350»), знали эту историю, они вряд ли доверили бы его Кримсону. И были бы полностью правы.
Взобравшись на мотоцикл, Кримсон положил руки на руль, завел двигатель и с наслаждением потянулся. Затем он чуточку поиграл ручкой газа, с видом знатока вслушиваясь в звучание мотора, а затем кивнул и дал полные обороты.
Окружающие пикнуть не успели, как он поставил мотоцикл на дыбы, пролетел по асфальту с десяток метров и на полном ходу врезался в бетонный забор. Раздался грохот, сопровождаемый надсадным скрежетом металла, взметнулось густое облако каменной крошки – и все. Наступила полная тишина.
– Еб твою мать, – прошептал один из местных парней, – глазам своим не верю! Как вы думаете, он жив?
Единственный источник освещения – фара на мотоцикле – разбилась вдребезги, так что стало совсем темно. Еле виднелись обернутые в стекловату контуры труб, а вот мотоцикла (вернее того, что от него осталось) совсем не было видно. Так что когда местные со всех ног подбежали к месту ДТП, им не удалось сразу же обнаружить Кримсона.
– Где он? – недоумевали они. – Куда делся? Может, его на сторону отбросило? Ищите на земле! Забегая вперед, скажу, что этим поискам не было суждено увенчаться успехом. Когда мотоцикл ударился в стену, Кримсона отбросило назад, по счастливой случайности он не получил ни царапины. Чтобы избежать ненужных вопросов, Кримсон потихонечку встал, прошел в тени забора до угла нашей пятиэтажки и был таков. Местные еще какое-то время крутились вокруг, разыскивая его, но так ничего и не добились: подняться в дирекцию и задать свои вопросы всему коллективу они не решились. А Гоблина к тому времени и след простыл.

Утро застало меня на директорском столе. Приоткрыв глаза, я заметил, что укрыт вместо одеяла знаменем нашей организации: отрезом черного полотна с расположенным в центре тонким белым кругом, в который вписаны три растущие из одной точки псилоцибиновые поганки. Это знамя вышила Королева, а привез в заповедник Гоблин, который укрыл меня им перед тем, как с первым автобусом уехать домой. Он с самого начала собирался только проводить нас до места, а потом двигать в обратный путь – в городе его ждали дела. Нас же ожидал утренний инструктаж. Через час, кое-как приведя себя в порядок, мы расселись по местам и принялись внимать словам Капралова, взявшегося в красках расписывать нам прелести здешнего края.
– Здешняя система верховых болот, – толковал он, – самая крупная на Европейском Северо-Западе России. Она состоит из 15 слившихся болотных массивов, а также из множества мелких речек и озер. Преобладают безлесные сфагновые топи, грядово-мочажинные и грядово-озерковые комплексы. Это типичная система верховых болот Северо-Запада, отличающаяся огромными размерами и высокой обводненностью, участвующая в питании рек Полнеть, Ловать, Редья, Порусья, а также ряда других. Местность здесь неоднородная, кое-где посреди болота имеются возвышения – гряды и озы, а также курганообразные песчаные холмы, густо покрытые лесом. На них…
Рассказ Капралова струился размеренно и неторопливо, открывая перед нашим мысленном взором картины бескрайних топей и дремучих, пропитавшихся влагой лесов. Его голос то появлялся на краю моего сознания, то исчезал, вытесняемый навеянными образами.
– Здешний край изобилует птицами и зверьем, – твердил Капралов. – Тут обитает крупнейшая локальная популяция большого кроншнепа, насчитывающая чуть ли не полторы тысячи гнездящихся пар. На гнездовье есть золотистая ржанка (около 250 пар) и средний кроншнеп (не менее 150 пар), кряква, гоголь, хохлатая чернеть. Гнездятся 8 видов и подвидов птиц, занесенных в Красную книгу России: беркут (4 гнездовых участка), черный аист (не менее 2 пар), скопа, европейская чернозобая гагара (не менее 10 пар), большой подорлик, малый подорлик, среднерусская белая куропатка, обыкновенный серый сорокопут.
Как бывший орнитолог, я выслушал перечень птиц не без некоторого интереса. Но вот братья принялись недовольно ворочаться и с унылым видом озираться по сторонам. Видно было, что такие подробности их не интересуют, и что серый сорокопут им глубоко до пизды. Подметив такое дело, Капралов переложил у себя на столе какие-то бумаги и принялся «резать по существу».
– Площадь заповедника составляет тридцать восемь тысяч гектар, а еще восемнадцать тысяч приходится на охранную зону. Восемьдесят процентов этой площади представлены непроходимыми болотами…
Тут Барин, до этого момента спокойно дремавший в углу, открыл глаза, привстал со своего места и поднял руку.
– Разрешите спросить, – поинтересовался он, – а чем представлены оставшиеся двадцать процентов?
– Водными пространствами, – в упор глядя на Кузьмича, отрезал Капралов. – Еще вопросы есть? Вопросов не было, так что Капралов перевел разговор к другим темам, таким, как правильное заполнение бланков соответствующих протоколов. Ради примера Капралов достал из сейфа несколько таких документов и пустил их по рукам. Но уже первый из них вызвал у наших товарищей столь живой интерес, что заседание пришлось на время приостановить.
– Сходи, посмотри, – толкнул меня в бок Кримсон, – на этот шедевр! Эта бумага достойна занять место в нашей коллекции!
Поднявшись с дивана, я подошел к столу и заглянул через спины столпившихся возле него друзей. Протокол был посвящен случаю браконьерства, совершенного одним из местных мужиков в отношении матерого лося. Документ лежал обратной стороной вверх, так что мне хорошо была видна последняя графа – «объяснения нарушителя». Написанное там поражало своей непосредственностью, очаровывало гибельной четкостью и простотой. «Увидел лося – тихонько убил (число, подпись)». Вот собственно и все, что было сказано в этой графе.
– Тихонько убил, – одними губами повторил я, перекатывая эти слова во рту и как будто пробуя их на вкус. – Хорошее объяснение, нечего сказать! Немало говорит и о самом человеке!

Еще через пару часов мы разделились на две группы и стали готовиться к отправке в «базовые лагеря». Крейзи, я, Кузьмич с Иркой, Влад, Макута, Сержант, Родик со своей женщиной, а также Наташа и Максим должны были на машине отправиться в деревню Сосново Локнянского района, а остальным нашим товарищам предстояло переплыть на лодке озеро Полисто, чтобы заступить на боевое дежурство в деревеньке Ручьи.
Перед отправкой Крейзи отсыпал в отдельный мешок целую кружку дури и торжественно вручил ее отплывающим.
– Сухой паек, – пояснил он. – Удачи вам, братья!
– Принято, – кивнул Панаев, пряча коноплю в карман. – Пока!
Дело происходило на лодочном пирсе, причем большинство наших уже погрузилось в лодку, когда на причал вышли те самые юноша и девушка, дальние знакомые нашего Крейзи. Впереди с оранжевой сумочкой в руках шла девица, а за ней плелся её парень, волоча на горбу оба ихних рюкзака. (Оказалось, что этим двоим тоже выпало плыть на лодке в Ручьи.) Тут надо заметить, что указанные пассажиры и так не слишком вписывались в общую канву, а на пирсе это стало еще более очевидно.
Девушка садилась последней, но неожиданно поскользнулась и довольно-таки сильно качнула лодку.
– Еб твою мать! – рявкнул на неё устроившийся на носу Максим Браво. – Ты могла бы быть поосторожнее!
Никто не ожидал, что эти простые слова возымеют столь грандиозный эффект. Девушка резко вскинула голову, в упор посмотрела на Браво и заявила:
– При мне ругаться матом нельзя! Чтобы больше такого не было! Вы все, имейте это в виду! После этого она бросила сумочку с фотоаппаратом своему кавалеру, уселась на скамью и принялась с важным видом разглядывать облака. За это время лодку успели оттолкнуть от берега, так что между ее бортом и пирсом появилась и принялась стремительно увеличиваться прослойка темной, неторопливо струящейся воды. И пока кашлял, заводясь, лодочный мотор, можно было расслышать, как смеется в ответ на эту манифестацию Максим Браво.
– Вы даже не представляете себе, девушка, – сквозь смех произнес он, – как тяжело вам здесь придется!

Страна болот (часть 2)
Танцы с ножами

«Подумаешь, что за горе –
Болото непроходимо.
Но с нами инспектор Строри
И с нами инспектор Дима!
Откройте скорее двери
Приехал инспектор Фери!»

Наша группа выдвинулась в путь в полдень, кое-как погрузившись в любезно предоставленный администрацией заповедника автомобиль. Это оказался старенький УАЗ, поместиться в который сумели далеко не все: Влад, Макута и Роман остались в Цевле дожидаться следующего рейса. И пока машина, раскачиваясь на ухабах и дребезжа, отъезжала от здания дирекции, мы видели в приоткрытые окна постепенно удаляющиеся фигуры наших друзей.
Вскоре бетонные постройки по сторонам от дороги закончились, и вокруг трассы снова раскинулся лес. Стояла жара, солнечные лучи падали практически отвесно, пронзая густые кроны и глубоко впиваясь в пропитанную сыростью землю. Кое-где лес отступал, открывая нашему взгляду панораму заброшенных колхозных полей – густое разнотравье, скрывающее фундаменты разрушенных бараков и проржавевшие части заброшенных металлических ферм. Примерно через час мы въехали в крупную (домов на триста) деревню Гоголево, от которой всего семь километров оставалось до цели нашего пути – деревеньки Сосново, примостившейся возле самого края болот. Так что мы не стали задерживаться: мелькнула перед глазами длинная вереница домов, появилось и уплыло назад кирпичное здание сельского клуба, а еще через несколько минут по правую руку возникло полуразрушенное здание старой пилорамы. Оно высилось на выезде из деревни, уставившись на дорогу темными провалами окон.
Ближе к Сосново дорога закладывала петлю и чуть поднималась вверх, огибая невысокий холм с расположенными на нем остатками свинофермы. Сразу же за нею начинались дома – невысокие, покосившиеся от времени бревенчатые срубы, крытые рубероидом и потемневшей от времени дранкой. Народу на улицах почти не было, лишь на лавочке возле дороги сидело несколько сморщенных, болезненного вида старух.
Водитель остановил машину возле дома одного из местных инспекторов. Сам хозяин – похмельного вида мужичок с бегающими глазками – встретил нас у крыльца, с подозрением косясь на прибывшее вместе с нами большое начальство. И пока Крейзи и остальные занимались вопросом вселения, я успел разглядеть кое-кого из жителей этой чудесной деревни. Первым, кого я заметил, оказался местный браконьер по прозвищу Крючок, судя по виду – законченный алкаш. Подволакивая одну ногу, он вышел из-за угла соседнего дома и застыл, уставившись на нас своими тусклыми, слезящимися глазами. У него был опухшее лицо и взгляд, словно пересохший колодец – бессмысленный и пустой. Некоторое время он стоял неподвижно, а затем неторопливо двинулся дальше по улице, то и дело останавливаясь и с интересом оглядываясь назад.
Сказать, что Крючок мне не понравился – значит ничего не сказать. Самое жуткое, что он не был исключением: прочие обитатели деревни выглядели немногим лучше. Складывалось такое впечатление, будто бы мы оказались посреди резервации для генетических вырожденцев – скособоченные фигуры, глубоко запавшие глаза и лица, несущие явные следы перекрестного скрещивания. Впечатление нормальных людей производили разве что хозяин дома да его сосед по фамилии Александров – веселый молодой парень, обитавший чуть дальше по улице вместе с женою и парой малолетних детей.
Пока я рассматривал Крючка, решился «квартирный вопрос». Хозяин выделил нам одну из комнат – ту, что неподалеку от кухни. Это было узкая бревенчатая щель с двумя окнами, один из углов которой отгораживал огромный шкаф. Всего в комнате было четыре кровати – две располагались за шкафом, одна напротив двери, и еще одна возле окна. Мы принялись устраиваться и распаковывать вещи, но тут с улицы до нас донеслись тревожные вести: водитель УАЗа заявил, что ему нужно срочно ехать в Локню, и поэтому прямо сейчас он не сможет забрать наших товарищей из Цевла.
– На обратном пути! – крикнул водила в приоткрытое окно машины, а потом до отказа выкрутил руль и добавил с сомнением: – Хотя это и вряд ли…
– Как так вряд ли? – крикнул Крейзи, но было поздно.
Подняв целую тучу пыли, УАЗ сорвался с места, обогнул по дуге заброшенную свиноферму и скрылся из глаз.
– Е-моё! – выругался Антон, вынимая из металлического портсигара косяк и качая головой. – Парни прилипли!

Вот так Макута с Владом и застряли в Цевле, за компанию с соседом Кримсона Ромой по прозвищу «Сарделечка». Столь необычное Ромино прозвище связано вот с чем. Как-то раз, отдыхая на Холме, Кримсон приметил Рому, уединившегося от коллектива с мешком, полным свежих сарделек. В тот раз Рому подвели габариты – его жирная туша хорошо виднелась из-за поставленной неподалеку палатки.
– Мое молчание будет стоить тебе половины сарделек, – объявил Роме Кримсон, оглядываясь через плечо на сидящих возле костра братьев. – Думай быстрей! Но Рома делиться едою не захотел.
– Сардельки привез я, – пробубнил он, торопливо развязывая мешок. – Почему это я должен… Это было непростительной ошибкой.
– Братья! – обернувшись к костру, во весь голос заорал Кримсон. – Рома сардельки привез!
Когда закончилась драка, на Ромину долю не досталось ничего. Поэтому он принялся ходить кругами и клянчить, а в качестве объекта своих домогательств выбрал Кримсона, в руках у которого было аж четыре сардельки.
– Не будь сволочью, – ныл Рома. – Дай хотя бы одну!
– Был бы ты поумнее, – ответил Кримсон, здорово злой на Рому за то, что тот отказался мудро разделить мешок сарделек пополам, – и у тебя бы их было полмешка! А раз ты такой жадный, то иди-ка ты на хуй!
С этими словами Кримсон взял одну из сарделек, сунул Роме под нос, а затем откусил от нее и блаженно зажмурился.
– Мм… – чувственно прошептал он, – до чего же она охуенная! Прямо слюнки текут! Этого Рома вынести уже не смог. Почернев лицом, он подхватил свои вещи и быстрым шагом удалился с холма. Прошло совсем немного времени, и его пухлая фигура потерялась между деревьями.
– Смотрите-ка, – рассмеялся ему вслед Гоблин. – Сарделечка обиделся!

– Что-то их не видать, – в который раз сообщил Рома, выглядывая в окно. – Куда они запропастились?
– Ничего, – утешал его Влад. – Времени у нас вагон. Зачем торопиться?
Торопиться и вправду было незачем: обыскав директорский шкаф, Макута и Влад нашли там спрятанную от посторонних глаз полуторалитровую бутылку местного самогона. И, так как офис дирекции оказался на время в их полном распоряжении, предавались в нем размеренному, скрашивающему любое ожидание пьянству.
– Нельзя этого делать! – пытался увещевать их чуточку трусоватый Сарделечка, но друзья даже и не думали его слушать.
– Что еще за «нельзя» такое? – рассмеялся Макута, разливая по кружкам ароматную жидкость. – Лучше выпей с нами!
Но Рома пить ворованный самогон отказался. Вместо этого он принялся нервно расхаживать из стороны в сторону, постепенно (по мере того, как самогона в бутылке становилось все меньше) приходя во все большее возбуждение.
– А если узнают? – беспокойно спрашивал он, то и дело выглядывая в окно. – Что тогда? Так Рома метался по комнате до тех пор, пока друзья не выпили весь самогон. Тогда он схватил опустевшую тару, долил воды до прежнего уровня и аккуратно поставил бутылку на место. Притворив дверцы шкафчика, Рома думал маленько расслабиться, как на него тут же навалилась очередная проблема.
– Засиделись мы! – неожиданно объявил Макута. – Может, пройдемся? Поищем магазин, пивка выпьем?
– Дельно! – обрадовался Влад. – Пошли!
В хорошей компании время течет быстро: на половине бутылки часы пробили четыре. А когда Макута разливал по кружкам последние капли, над миром распростер крылья августовский вечер – жара спала, а тени домов заметно удлинились. По пустынным сельским улочкам гулял теплый ветер, разбрасывая по сторонам окурки и мусор, песок и белесые куски штукатурки. На выходе из дирекции друзьям повстречался местный мальчуган, игравший «в ножички» возле трансформаторной будки. На вопрос Макуты насчет магазина он ответил вот как:
– Это вон туда идти надо, прямо между домами. Здание напротив дискотеки!
– А скажи-ка, малец, – поинтересовался Влад, – дискотека у вас по каким дням?
– Сегодня, например, – хитро прищурившись, отозвался мальчуган, – начало ровно в десять.
– Ага! – обрадовался Влад, а Рома, наоборот, заметно обеспокоился:
– Нечего там делать, – запричитал он. – Что еще там будут за люди?
– Не ссы, – оборвал его Макута. – Люди как люди. Пошли в магазин.
Мальчик не обманул – в пыльной витрине магазина отчетливо отражалось приземистое здание Цевлинского сельского клуба. Это оказалась массивная одноэтажная постройка, где по субботним дням крутят музыку и устраивают танцульки. Даже сейчас, за пару часов до дискотеки, перед клубом толпилось десятка два местной молодежи – курили, плевали да раздраженно посматривали по сторонам.
Как выяснилось много позже (примерно через месяц, во время очередного посещения Цевла), на этой дискотеке с нашими товарищами могли приключится прескверные истории. Но по счастью, за полчаса до её начала в Цевло пришла принадлежащая дирекции заповедника машина, и Макуту, Влада и Рому погрузили на борт и доставили в Сосново, к остальным. Так что к добру али к худу, но на Цевлинской дискотеке они так и не побывали.
Через несколько дней мы отдохнули, обжились и отправились на свой первый маршрут. Ради этого дела я выпросил у нашего соседа Александрова курковую двустволку шестнадцатого калибра, а Крейзи вооружился пятизарядным помповиком. По задумке, местные инспектора должны были проводить нас до самого края топей – километров за десять, к месту, где стояла сгинувшая ныне деревенька Свиная.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 37


Гномы из Наргортронда на Видесс 2000


Видесс

К поставленной перед ним задаче толстячок подошел с невиданным рвением. Когда он только открыл рот, мы долго не могли сообразить – серьезно он говорит или шутит? Но толстячок вовсе не шутил!
– Игроки должны слушаться «мастеров»! – твердил толстяк. – На игре это самое главное! Нужно вовремя платить взносы и выполнять данные тебе поручения! Нельзя нарушать правила, нельзя пить, нельзя ругаться матом! Похоже, толстячок говорил все это всерьез – сам верил в эту чушь и старался убедить нас.
– Иначе – удаление с полигона, – испуганно шептал толстячок, – «черный список» и недопуск на игры! По его лицу видно было: такого «недопуска» толстячок боится больше всего.
– А взносы? – решил уточнить я. – Если кого-нибудь выгонят с игры, ему вернут взносы?
– Что вы, – удивился толстяк, – конечно же, нет! Ведь это значит, что человек нарушил правила, ослушался «мастеров»! Его имя внесут в «черный список», и он уже никогда … Тут я услышал, как Барин принялся тихонько напевать себе под нос:
Преданы анафеме с тобою мы давно
Наше имя в черный список занесено…[Текст группы «Сектор Газа» – «Вальпургиева Ночь»]

Вечерело, так что мы разожгли костер и принялись решать одну из самых насущных проблем – где нам достать водки на сегодняшнюю ночь? Тут мы припомнили, как по пути к стоянке заглядывали в местный «кабак». Там нашим глазам открылась волнующая картина: какие-то господа укладывали в специальную яму не меньше тридцати поллитровых бутылок водки. Игровые деньги нам уже выдали (ими оказались старые советские монеты – очень распространенная «игровая валюта» в те времена), кроме того, Строри дал нам в дорогу литровый пакет из-под кефира, доверху набитый точно такими же монетами. Так что мы могли позволить себе скупить весь кабак, да вот проблема – официально он начинал функционировать только с десяти утра следующего дня. А ждать до утра нам, понятное дело, не хотелось. Тогда мы с Доцентом отправились в кабак, а Дурман вырезал себе деревянный костыль и ушел с Барином на «мастерскую». Не так давно он купался в парке «Кузьминки» и попал ногой на кусок ржавой трубы. Острый край срезал ему с голени шмат мяса вместе с надкостницей, из-за чего нога у Дурмана превратилась в сплошную незаживающую язву. На эту игру Дурман сбежал прямо из больницы – и теперь решил обратить к нашей общей выгоде эту досадную неприятность.
– Смотрите, чего у меня с ногой! – причитал Дурман перед «мастерами», а ему вторил Барин. – Парню просто пиздец! Его нужно в город везти!
Понятно, что вести Дурмана в город никому не хотелось, так что собравшиеся принялись вместе «искать решение».
– Может, ему водки дать? – предложил Барин. – Тогда бы он смог потерпеть до утра! Мы могли бы купить ее за игровые деньги, если бы вы нам разрешили! Тогда бы не пришлось … В это время мы с Доцентом подошли к кабатчику и заявили:
– Уважаемый, бери рацию и звони на «мастерскую»! Спроси, можно ли нам получить водку сегодня, не дожидаясь утра? Мы из Гааги, гонец от нашей стоянки уже на «мастерской» – договаривается!
– Святая наивность! – смеясь, ответил кабатчик, но рацию все-таки взял и принялся вызывать:
– Валинор, ответьте Таверне! Валинор – Таверне! Тут пришли из Гааги, проcят им водку продать! Что им сказать?! Повисло секундное затишье, а затем рация прохрипела ответ:
– Продавайте, как слышите?! Поняли меня?!
– Подтверждаю, – удивленно ответил кабатчик, а затем положил рацию на стойку и повернулся к нам: – Сколько?
– Четыре бутылки, – ответил я, а когда кабатчик открыл рот, чтобы возразить, выложил на стол перед ним несколько «крупных» монет. – Не беспокойся, деньги у нас есть! Так что будь любезен, сделай нам еще два хлеба и пять баночек шпрот!
По возвращении в лагерь у нас назрела еще одна проблема – наш «новый главный» был категорически против употребления водки.
– Алкоголь на игре НЕЛЬЗЯ! – визжал он. – За это вы можете быть удалены с полигона! К счастью, Кузьмич сумел найти доводы против этой «несокрушимой» позиции:
– Как же нельзя? – удивился он. – Когда водкой весь кабак забит? Да и вообще, купить водку нам разрешили мастера! Мастера, ты слышишь?!
Это повлияло на толстяка, так что уже через несколько минут мы расселись у костра и раскупорили первую бутылку.
– За приезд, друзья! – поднял Барин первый тост, после чего попросил:
– Горлум, передай мне пожалуйста бутерброд!
– Держи, друг Гимли, – отозвался я. – Арагорн, а тебе сделать?
Начиналось все просто божественно – текли неторопливые «ролевые» истории, причем большую часть времени говорил толстячок. Пить с нами он отказался, зато усиленно налегал на шпроты и чай. Постепенно огненная влага пропитала наши тела, окружающие деревья пустились в пляс – и в тот же миг кто-то заворочался в темных глубинах моего существа.
Этот момент каждый раз подступает незаметно. Вроде только что сели пить – и вот уже нет трех бутылок, в голове шумит, а окружающий мир приобретает новые свойства. Кто-то надевает твое тело, словно перчатку – и ты с изумлением оглядываешься, как будто в первый раз видишь вроде бы уже знакомые места.
Усилием воли прорвав эту пелену, я с удивлением прислушался к ритму нашей «застольной беседы». Толстячок давно молчал, сидя под деревом с побелевшим лицом – что в нынешних обстоятельствах было совершенно неудивительно. Припоминаю, что весь прошедший час мы посвятили воспоминаниям из прошлого (1997) года, не жалея красок расписывая толстяку наши «самые любимые истории».
Рассказывали мы как бы не про себя – дескать, наслушались этих историй, пока гостили в Питере. Мы продолжали называть друг друга вымышленными именами – вот только по пьяни это оказалось гораздо трудней. В конце концов всю нашу «конспирацию» подстерегал чудовищный провал. Вышло это так.
Пытаясь в очередной раз прикурить от костра, Барин пошатнулся, оперся рукой о землю и раздавил мой бутерброд. Мало того – с отвращением оглядев испачканную шпротами руку, он подался вперед и вытер ее об мои штаны.
– Барин, сука! – заорал я, вмиг забыв про «гнома Гимли и Лодейнопольских ролевиков». – Ты совсем охуел!
– Сам ты охуел! – отозвался Барин, к этому моменту уже завершивший собственное «превращение». – Пидор грибноэльфийский!
При этих словах лицо у Кузьмича вытянулось и потемнело, а в глазах появился недобрый масляный блеск. Залпом допив остаток водки, Барин отбросил бутылку в сторону, набрал полную грудь воздуха и заорал:
– ДОЛОЙ ЛИЧИНЫ! – получившийся звук был такой силы, что гулкое эхо раскатилось по всему окрестному лесу. – Песню запевай!
Тут Кузьмич схватил толстячка за плечи, подтащил его к себе и принялся «петь». Кто ни разу не слышал, как Кузьмич это делает, тот потом долго не может избавиться от «первого впечатления». Голос Кузьмича поднялся над местностью, закладывая уши и распугивая ночных птиц – пронзительный и надсадный, словно вой вертолетной турбины.

Кто изучил искусство драк?
Кто может выкурить косяк?
Кто крепко вмазать не дурак и водку пьет из банки?

Грибные Эльфы – черный флаг!
Грибные Эльфы – черный флаг!
Грибные Эльфы – черный флаг и белые поганки!

Кому покой не по нутру?
Кто хлещет водку поутру?
Кто рад походному костру и выпивке желанной?

Грибные Эльфы – я сорву!
Грибные Эльфы – я сорву!
Грибные Эльфы – я сорву листок марихуаны!

Чей грозный клич звучит везде –
Как кочергою по пизде?
Чей щит спасет в бою везде – атака лобовая?

Грибные Эльфы – LSD!
Грибные Эльфы – PSP!
Грибные Эльфы – DMT и поручень трамвая!

Эту песню (известную как «Гимн Грибных Эльфов») сочинил специально для нас искуснейший менестрель эльфийского толка – сам царь Трандуил. Ею все сказано – так что после первого же куплета у толстячка не осталось относительно нас ни малейших сомнений. Тем не менее (надо отдать толстяку должное), его опасения были связаны вовсе не с собственной судьбой.
– Что же теперь будет? – заламывая руки скулил он. – Что же скажут «мастера»?
– Не ссы! – успокоил его Барин. – Мы тебя не выдадим! Давай, выпей с нами! Толстячок не посмел отказаться – и вскорости мирно засопел под разлапистой елью. У нас же появилась новая забота: снова закончилась водка. Необходимо было добраться до кабака в Антверпене – а по правилам игры сделать это можно было только на «корабле». По замыслу мастеров, такой «корабль» представляет собой связанные треугольником палки, внутрь которых встают несколько человек. Причем один из них держит «мачту», другой «весла», а еще один – «руль».
По счастью, мимо нашей стоянки «проплывало» какое-то хуйло, которое за несколько мелких монет согласилось «перевезти» нас в Антверпен. От Гааги до Антверпена – чуть меньше километра, но этот путь занял у нас никак не меньше нескольких часов. Из этой поездки мне мало что запомнилось – вокруг раскинулся незнакомый лес, под ноги лезли какие-то коряги, мы то и дело падали, запутавшись в вездесущих веревках.
– Куда вы плывете? – причитал наш «рулевой». – Это же не море, это же земля!
– Да как тут поймешь? – возмущался Барин, обдирая намотавшуюся на шею веревку. – Какой пидор все это придумал?
За полчаса наш «корабль» оборвал половину веревок на участке «Гаага – Антверпен», полностью перекроив «береговую линию», задуманную устроителями игры. Наш «рулевой» поначалу возмущался, но когда мы в очередной раз покатились по земле вместе со всем «кораблем» – плюнул на это дело, выпутался из деревянного треугольника и скрылся в лесу. Так у нас появился собственный корабль.

Дальнейшие события этой ночи представляются мне смазанной чередой каких-то странных событий. Сначала мы подкрались к чьей-то стоянке, где незнакомые нам люди делили при свете костра целую палку твердокопченой колбасы. Ноги сами бросили меня вперед, следом за мной прыгнул Барин – а в следующую секунду нам на спины приземлился Дурман.
В один миг у костра возникла жуткая свалка, в ходе которой мне удалось вырвать из рук у товарищей и проглотить примерно 1/4 имеющейся колбасы. Примерно столько же досталось Дурману, а остальное сожрал Кузьмич. Который, кроме всего прочего, успел несколько раз огреть меня и Дурмана доставшейся ему половинкой.
Поcле этого началось какое-то нелепое разбиралово – ссыкливые хозяева стоянки взяли и нажаловались мастерам. Обстоятельств этого я не запомнил, единственное, что осталось в моей памяти – это следующий удивительный факт. Пришлый «мастер по безопасности» был наряжен в смешные зеленые панталоны, из-за чего беседовать с ним пожелал не кто-нибудь, а сам Кузьмич. Ухватив несчастного за рукав куртки, Барин взялся объяснять ему про «лодейнопольских авторитетов» Петрика и Шнягу, по ходу этого рассказа открывая все новые и новые удивительные подробности.
– Однажды Петрик копал в лесу оружейный склад времен Великой Отечественной Войны, – увлеченно врал Барин, – и подорвался на мине. Взрывом Петрика отбросило в болото, причем в голове у него застрял неразорвавшийся пятидесятимиллиметровый снаряд. Когда Шняга нашел его в лесу, Петрик уже умирал. Тогда Шняга взял свои инструменты и попробовал достать снаряд – ни в какую! Пришлось ему приспособить Петрику к башке водяную баню, чтобы вытопить из снаряда взрывчатку! Петрик до сих пор носит в башке этот снаряд, так что … Все попытки «мастера» перевести разговор в более предметное русло Барин игнорировал – нынче ночью с ним можно было говорить только «про Петрика и Шнягу». Под конец все плюнули и разошлись, а мы стали богаче на семьдесят рублей, которые под шумок спиздила у кого-то из собравшихся Королева.
Потом мы снова оказались в кабаке, где Барин сорил монетами, громко требуя для команды нашего корабля «еще водки». Он делал это, не вылезая из «корабля», который подтащил прямо к стойке – чем вызвал искренне возмущение кабатчика. И пока хозяин таверны пытался разъяснить Барину разницу между «морем и сушей», Королева подобралась к «водочной яме» и умыкнула из нее еще несколько бутылок. Так что в Гаагу мы вернулись только под утро – на том же самом «корабле», во весь голос распевая только что сочиненную песню:

– Жители Гааги! Жители Гааги! – начинал тянуть Барин на мотив «Ах, мой милый Августин», а мы дружно подхватывали: – Хуй на-нэ! Хуй на-нэ![ Если верить «Энциклопедии русского мата», выражение «хуй на-нэ» означает отказ в грубой форме. (– Дай сигарету! – Хуй на-нэ!)]

Так рождалась песня – Барин запевал, а мы отвечали молодецким припевом. Вот что у нас в конце концов получилось:

Жители Гааги! Жители Гааги!
Хуй на-нэ! Хуй на-нэ!
Сплавали в Антверпен! Сплавали в Антверпен!
Хуй на-нэ! Хуй на-нэ!
Выпили всю водку! Спиздили все деньги!
Хуй на-нэ! Хуй на-нэ!
Видели гондона – в зеленых панталонах!
Хуй на-нэ! Хуй на-нэ!
Жители Гааги! Жители Гааги!
Хуй на-нэ! Хуй на-нэ!

Когда мы прибыли на свою стоянку, только-только начало светать. Мы подкинули в костер дров и почти что собирались лечь спать, когда из ближайших кустов до нас донеслось шипение рации и тихий, прерывистый голос:
– Валинор – Мордору! Ответьте! На полигоне ЧП! Повторяю – на полигоне ЧП!
Похватав что попало под руку, мы бросились в кусты и через несколько секунд выволокли оттуда какого-то хуилу в новеньком камуфляже. Он был с ног до головы покрыт разными «военными» нашивками – «Special Forse», «Special Team», «группа крови» и другими, аналогичного содержания.
– Кто пасет, тот хуй сосет! – прямо заявил Барин этому типу. – Хуй ли ты здесь делаешь?
Я был такой пьяный, что теперь уже и не вспомню, чем закончилась эта история. Помню только, что мы по очереди орали в рацию всякие гадости, но какие именно – сказать уже не могу. Постепенно ноги перестали меня держать, перед глазами поплыли круги, а контуры окружающих предметов стали нечеткими. Некоторое время я еще водил глазами по сторонам, но потом и это стало мне не по силам. Тогда я закрыл глаза и тут же уснул.

Утро ворвалось в мой разум вместе с шумом деревьев и надсадным гомоном лесных птиц. Ругань сорок перемежались пронзительными криками соек, иногда доносился тихий посвист теньковки – а из глубины леса прямо мне в мозг били барабанные трели дятла-желны. В горле пересохло, башка была словно квадратная, руки и ноги повиновались только с превеликим трудом. Разлепив глаза, я приподнялся на локте и принялся оглядываться по сторонам.
За ночь пейзаж вокруг нашей стоянки претерпел существенные изменения. Пока мы спали, кто-то обнес весь наш лагерь белой пластиковой лентой, к которой через равные расстояния были привешены бумажные таблички. Подойдя поближе, я увидел, что на их обращенной к лесу стороне большими красными буквами выведено предупреждение «DANGER ZONE».
– Ни хуя себе, – пробормотал я, хотя язык у меня почти не ворочался. – Похоже, что наша тайна раскрыта!
Я оказался прав. Покуда мы спали, местные «мастера» провели по нашему поводу «экстренное совещание». Как мы впоследствии узнали от Золота, к ним на стоянку приходили гонцы от мастеров вот с каким вопросом: «Следует ли пробовать выгнать Грибных с полигона, и не желают ли уважаемые хозяева стоянки принять в этом участие?»
И поскольку на оба этих вопроса гонцы получили категорическое «Нет!», «мастера» решили разобраться с нами иначе – обтянули наш лагерь веревкой и объявили его территорию «неигровой». Нам на это было глубоко похуй, если бы не следующий факт: обитателям нашей стоянки могли теперь отказать в обслуживании в кабаке! А вот этого мы допустить ну никак не могли!

Поэтому еще до завтрака Барин вымутил у наших соседей (ими оказались Золото и его друзья) красный маркер и немного подправил надписи на табличках. Так что путешествующие мимо нашей стоянки ролевики вместо предыдущей надписи видели теперь следующее объявление: «DUNGEОNS ZONE». [Для ролевика такая вывеска обозначает прежде всего «закопушку» – дополнительную игровую локацию, где игра течет по несколько другим правилам. («Пещера с сокровищами», «склеп приключений» – все, что угодно. В подобном месте игрок может получить «квест», разжиться артефактами и материальными ценностями, повысить собственный «уровень» и т. д.). Вывеска происходит от названия игры «Dungeоns&Dragons» – одной из первых в жанре настольных РПГ]
Тех, кого это заинтересовало, встречали я и Доцент, с ходу вовлекая жадных до «закопушек» ролевиков в следующий «квест».

– Перед вами – затонувший город Гаага и его могущественный бургомистр! – вещал я, указывая на расположившегося посередине поляны Кузьмича. – Узрите сокровища Подводной Гааги! Я не врал: у нас было на что посмотреть. Мы вывалили на землю кулек старых советских монет, которыми нас спонсировал Строри – в представлении местных ролевиков это была целая куча золота. Впечатленные нашим богатством посетители почтительно кланялись «бургомистру», с интересом ожидая продолжения многообещающей беседы.
– Вы можете получить кое-что для себя, – важно заявлял Кузьмич, – если выполните мое поручение! Вы должны будете пойти в кабак и купить водки, закуски и сигарет на те деньги, которые я вам дам. После этого вы принесете все это сюда, и тогда я щедро вознагражу вас! Только вы не должны никому рассказывать, что были в подводной Гааге – иначе на вас ляжет проклятье! Итак?!

Многие из пришедших соглашались с предложенным «квестом», так что вскорости жизнь на нашей стоянке вошла в привычную колею. Еще до обеда наши «посыльные» доставили для «господина бургомистра» девять бутылок водки, [Если учитывать стоимость советских монет по номиналу, то водка на «Буржуа» стоила ровно 11 копеек, что на 2 руб. 89 коп. дешевле стоимости водки во времена СССР. Мне кажется, что устроители зря назвали свое мероприятие «Буржуа» – цены на их игре были даже ниже, чем социалистические] четыре баллона пива и без малого два блока сигарет.
Не знаю, к чести московских ролевиков, или же к их бесчестию, но ни один из «посыльных» так и не догадалcя присвоить выданные ему деньги. И хотя мы очень этого ждали, за полдня нас так ни разу и не «кинули». К обеду спиртное на полигоне стало заканчиваться, и кабатчик взвинтил цены на него почти до небес.
Нам это было на руку – среди местных игроков не было почти никого, кто мог бы позволить себе купить целую бутылку. А мы, благодаря Строриной щедрости, могли себе хоть ящик позволить. Пока что мы потратили из нашего запаса старых советских денег чуть меньше трех рублей, а всего там было в районе восьмидесяти.

Ближе к вечеру мы снова «вышли в мир», что не преминуло закончиться скандалом и дракой. Началось с того, что Королева выманила у одного из ролевиков черную рясу, надела ее и отправилась «проповедовать» в местный кабак.
– Покайтесь, люди! – обратилась она к собравшимся. – Покайтесь, и я отпущу ваши грехи!
– А ты правда это можешь? – спросил ее один из притулившихся у стойки «генуэзских купцов». – На самом деле?
– Налей, – предложила ему Королева. – И будешь спасен!
За полчаса Королева отпустила великое множество грехов. По ходу этого она так напилась и обнаглела, что очередному «клиенту» заявила вот что:
– Ты ужасный грешник! – произнесла Королева, залпом опрокидывая предложенную ей стопку. – У тебя накопилось столько грехов, что придется налить еще!
У собравшихся в кабаке это заявление вызвало бурное веселье – и Королева не преминула этим воспользоваться. Забравшись на стол, она обратилась к публике с пламенной речью – причем орала так, что на столах едва посуда не лопалась. Большинство собравшихся встретили эту речь восторженными криками, но нашлись и недовольные. Некто Колобаев (истеричный мужчина средних лет, имевший к проведению этой игры некоторое отношение) вылез из стоящей неподалеку палатки и принялся «быковать»:
– Что за шум? – кричал он. – У меня голова болит, а вы тут орете! Все идите на хуй, а особенно ты! С этими словами он ухватил Королеву за край рясы и принялся стаскивать со стола. Это заметил «подплывавший» к кабаку Кузьмич, который тут же подскочил к Колобаеву и изо всех сил огрел его своим «кораблем». Разлетелись в стороны сухие жерди – а в следующую секунду Кузьмич набросился на Колобаева, и они вместе покатились по земле.
Драка оказалась недолгой. Кузьмич только и успел, что пару раз огреть Колобаева по башке, как подбежали окружающие и растащили их в разные стороны. Зато Кузьмич сумел отстоять наши позиции, так что мы провели за стойкой полночи. Жаль, но из этих посиделок мне мало что запомнилось – пить сегодня мы начали еще до полудня.
В середине ночи звезды на небе подернулись легкой дымкой и начали «кружить», звуки замедлились, а в теле появилось ощущение стремительного падения. Я хотел собрать силы и добрести до нашей стоянки, но тут земля около стойки встала на дыбы и в один миг вышибла из меня остатки сознания.

По-настоящему я пришел в себя только на пути домой – в помещении вокзала на станции Вышний Волочек. Я лежал на скамье, подложив под голову заместо подушки новенькую палатку в длинном фиолетовом чехле. Открыв глаза, я уставился на нее в немом изумлении, так как первое время никак не мог вспомнить – откуда она взялась?
Только через несколько минут я сообразил, что по пути у нас вышла еще одна история – на ближайшей к полигону автобусной остановке. Доцент подметил, что на лавочке рядом с нами сидит какой-то мужик, возле которого лежит охуительная палатка. Она была явно новая и на вид довольно дорогая – не обычная брезентовая, а новомодная, «на дугах». Судя по внешнему виду, хозяин палатки был из числа «цигунистов» – сектантского сборища, регулярно проводящего на берегах Яхромы свои мерзостные сходняки.
Вышло так, что этот мужик и двое его друзей не стали дожидаться автобуса вместе с нами. Вместо этого они ухали на наемной «ГАЗели», в кузов которой им пришлось запихать великое множество разнообразных вещей. И пока они бегали к машине и обратно, Королева с Доцентом сумели задвинуть палатку за край остановки. Из-за этого уезжавшие «цигунисты» совсем про нее позабыли. И хотя через пятнадцать минут они вернулись к остановке на той же самой «ГАЗели», разыскивать пропажу было уже слишком поздно.
– Только что здесь была наша палатка! – набросился на нас один из этих господ. – Где она?! Вы же тут оставались!
– Что ты хочешь этим сказать? – возмутился Кузьмич. – Что мы ее спиздили?!
– Нет, но … – задумался «цигунист», спешно прикидывая свои шансы в случае возможного конфликта. – Мы могли бы подбросить вас до станции – в том случае, если бы палатка нашлась!
– За кого ты нас принимаешь? – возмутился Дурман, поднимаясь с лавки и делая несколько шагов навстречу нашему собеседнику. – Ты охуел?
Все эти воспоминания вихрем пронеслись у меня в голове. Мелькнуло перед глазами обеспокоенное лицо «цигуниста», появилось и исчезло улыбающееся лицо местного старика. Дед сидел вместе с нами на одной остановке, все видел – но так ничего и не сказал. Все эти образы возникли словно бы из ниоткуда – когда что-то в окружающем меня мире пробудило соответствующие ассоциации. Спусковым крючком послужил пожилой мужчина, который метался по залу ожидания и орал во весь голос:
– Только что здесь висел мой зонт! И где он теперь?! ВОРЬЕ!
Истошные крики вывели меня из состояния забытья. Оглядев зал, я увидел: наши товарищи спят на своих рюкзаках, а не хватает одного только Кузьмича. Подчиняясь внезапному наитию, я встал и пошел через весь зал к выходу из вокзала. И когда я с усилием распахнул тяжелые двери, моему взору открылась удивительная картина. Она до сих пор стоит у меня перед глазами – неизгладимое впечатление, оставшееся мне на память от этой поездки.
Было около полседьмого утра – время, в которое на привокзальной площади можно увидеть только редких прохожих да одинокую поливальную машину. Летела во все стороны мелкая водяная пыль, мокрый асфальт блестел в лучах утреннего солнца, а напротив выхода из вокзала стоял Барин, высоко подняв над головою новенький автоматический зонт. При этом над площадью, над кипой окрестных деревьев и над примостившейся у стены чередой продовольственных ларьков несся его хриплый, пронзительный голос:
– Не проходите мимо! – призывно кричал Кузьмич. – Поучаствуйте в распродаже автоматических зонтов! Твою мать, остался последний экземпляр!

Страна болот (часть 1)
В начале пути

«Осталось два ящика водки
И темный от туч небосвод.
Сквозь тонкий расколотый лед
Мы на моторной лодке
Въезжаем в страну болот».

В августе этого года в Питере объявился некто Остроумов – крепкий веселый мужик, близкий друг нашего Благодетеля. Остроумов числился заместителем начальника охраны заповедника «Полистовский»,[ Полистовский заповедник создан 25 мая 1994 года по Постановлению Правительства РФ № 527 на базе охотничьего заказника, существовавшего с 1977 г. Заповедник расположен на западе Валдайской возвышенности, на водоразделе рр. Полисть и Ловать, в подзоне южной тайги; в Локнянском и Бежаницком р-нах Псковской области. Заповедник создан для охраны одной из крупнейших в Европе Полисто-Ловатской системы верховых болот, совместно с заповедником «Рдейский» в Новгородской области. (Фактически это единая ООПТ, разделенная только административной границей)] и от лица тамошней администрации передал нашей экологической организации предложение поучаствовать в беспрецедентной акции (речь шла об организации вооруженного патрулирования территории заповедника силами общественных лесных инспекторов). На встрече, которую наш Благодетель устроил по этому поводу в кафе, расположенном на первом этаже здания Комитета, Остроумов представил нам это дело вот как:
– Наш заповедник представляет собой участок самого большого болота на всем Европейском Северо-западе России, вот только охрана в нем налажена из рук вон плохо. Здорово не хватает государственных инспекторов, в сезон сбора клюквы от браконьеров просто спасу нет. Местные до заготовок сами не свои, каждый божий день прут на болото с комбайнами, а незаконно добытую клюкву сдают потом перекупщикам. Вреда от этого немерено – не заповедник получается, а сплошная голая плешь. Ваша помощь нужна будет на месяц-два, пока идет сезон заготовки, а потом станет полегче, и мы уже сами управимся. Ну так как?
– Не знаю… – честно ответил Крейзи. – Скажите хотя бы, где он находится, этот ваш заповедник?
– Чем вы слушали? – удивился Остроумов. – Я ведь уже сказал: посреди большого болота! Ну а если без шуток – Псковская область, Бежаницкий район, окрестности озера «Полисто». И если вы согласитесь помочь, то мы обеспечим вашим инспекторам очень даже приличные условия!
– Это какие же? – спросил Крейзи. – Что еще за условия?
– Во-первых, – тут Остроумов оперся руками на стол и принялся загибать пальцы, перечисляя разнообразные блага, – бесплатный проезд из Питера до самого места, два базовых лагеря, питание, форму, оружие и транспорт. Под последним имею в виду ГТС [гусеничный тягач средний] с запасом топлива и некоторое количество лошадей. Умеете ездить верхом?
– Ага, – машинально кивнул Крейзи, который до верховой езды был сам не свой. – Ясное дело, умеем!
Удивительно, но Крейзи не врал. По его настоянию часть наших товарищей регулярно выбиралась в район станции Пелла, осваивая на лоне первозданной природы нелегкое искусство верховой езды. Не стану утверждать, будто кто-нибудь, кроме Крейзи, освоил его целиком, но забраться в седло и кое-как ехать были способны многие. И хотя Крейзи не устраивали такие наши успехи (он-то мечтал о чем-то навроде легендарной конницы атамана Махно), большего никто из братьев добиться не смог. Барин, так тот и вовсе проклял все это дело, и, пока братья скакали по заснеженным полям на лошадях, разъезжал по дороге через поля на детских санках, прицепленных к автомобилю одного местного мужика.
– Не хочу я лезть на эту скотину! – декламировал Барин, порядком недолюбливавший лошадей. – Вон она какая здоровенная, а тупая – так просто жуть! Никакой веры ей нет!
Так что и всей правды Крейзи тоже не сказал.
– Умеете ездить, значит? – переспросил Остроумов. – Вот и хорошо! Будет у нас в заповеднике конный патруль!
Тут он довольно хлопнул рукой по столу, но вскоре опять посерьезнел и достаточно строго произнес:
– Ну, ближе к делу. Сколько народу вы сможете выставить? И что это будут за люди? Проверенные товарищи или как? Все ли бойцы опытные?
– А как же! – важно отозвался Крейзи. – Кадры первый сорт, ветераны не одной и не двух кампаний. Сознательные, работоспособные, отличный инспекторский коллектив! Второго такого вы нигде не найдете!
– Ну да, ну да … – закивал Остроумов. – Разумеется, так я и думал!
Короче, это были те еще переговоры. Как потом выяснилось, обе участвовавшие в них высокие стороны изрядно покривили душой, но вот кто наврал больше – читателю предстоит определить по ходу повествования самому. Пока же собеседники расстались премного довольные собой, даже не подозревая, что только что вписали друг друга в грандиозный блудняк.

Вернувшись с собрания, Крейзи собрал у себя на квартире экстренное совещание нашего комиссариата и выступил на нем вот с какой пылкой речью (приведу здесь лишь часть из неё):
– Наконец-то нам доверили по-настоящему серьезное дело! Теперь у нас есть шанс вывести природоохрану с нашим участием на качественно новый уровень! Чтобы в беспощадной борьбе с нарушителями природоохранного законодательства доказать…
В тот день Крейзи говорил долго, а с единственным важным уточнением к его словам выступил брат Кримсон:
– Как, ты говоришь, фамилия того мужика? Остроумов? Я бы человеку с такой фамилией не особенно доверял!
Но на Кримсона тут же зашикали со всех сторон, так что его замечание прошло мимо ушей большинства. Привлеченные несказанными перспективами, мы практически не колебались, и решение ехать в заповедник было немедленно принято большинством голосов. В предстоящей акции вызвались участвовать десять наших собственных инспекторов (Крейзи, я, Строри, Кримсон, Барин, Фери, Гоблин, Тень, Королева и Ирка), пятеро представителей Эйвовского коллектива (Сэр Влад, Макута, Родик со своей подругой Ирой и одногрупник Влада Сержант), Максим Браво и давний знакомый Кримсона Рома по прозвищу «Сарделечка». Это было уже семнадцать человек, а еще пятеро присоединились к нам немного попозже.
– Атас! – резюмировал Крейзи. – Времени на сборы осталось не так уж и много, через две недели пора будет выезжать. Так что шевелитесь!

Любая грандиозная задача встречает на своем пути неожиданные препятствия, и именно так получилось и на этот раз. До отъезда оставался всего один день, когда Барин убедил меня отправиться на прогулку по городу вместе с Федей Дружининым из Берриного коллектива, которого он пригласил нынче вечером «пройтись по Питеру, подышать свежим воздухом и распить вместе пару бутылок сухого вина». Кроме него нам решили составить компанию Строри и Фери.
Тут надо заметить, что (в отличие от многих наших товарищей) Федя Дружинин – человек культурный, и от пьяного бесчинства очень и очень далек. Поэтому все мероприятие намечалось как светский раут, элегантный променад в районе станции метро «Сенная Площадь», неподалеку от обиталища Бариновской девушки Ирки. Никто не думал, что решение «пить портвейн вместо сухого вина» приведет к таким печальным последствиям.
Получилось так, что до Иркиного дома мы добрались только глубокой ночью, порядком обессмыслившиеся, держась на ногах уже не без некоторого труда. Тут-то Барин и заметил закрытую по ночному времени «арбузную точку», которую охранял незнакомый нам молодой человек «кавказской наружности» (то есть какой-то хачик, попросту говоря). Именно к нему-то Барин и обратился с бестактным вопросом:
– Эй, аслица! Где ты прячешь мой арбуз?
Хачик оказался не промах: продолжения ждать не стал, вместо этого выхватив из-под козырька своей «точки» здоровенный арматурный прут. Размахивая им, он бросился к Барину, но по пути его перехватил Федя Дружинин, неожиданно ловко бросившийся наперерез и сумевший с ходу вцепиться в арматурный прут обеими руками. Следом за ним за прут ухватился я, а за мною и Барин со Строри.
Получилась нелепая куча-мала, когда за одну железку уцепились разом шесть человек. С полминуты мы дергали прут в разные стороны, но отобрать его у хачика так и не смогли – тот висел на арматуре, словно приклеенный. Первому это надоело мне – я догадался высвободить одну руку, сунуть ее в карман и нащупать там газовый баллон.
Секунда, и мощная струя газа ударила хачику прямо в лицо. Он тут же разжал руки, пробежал несколько метров по кривой, словно таракан по сковороде, но вскоре упал, скорчился и затих. Гнаться за ним мы не стали. Вместо этого мы отогнули защищающую «точку» металлическую рабицу, выбрали крепкий арбуз и направились в сторону Иркиного дома. Но спокойно дойти дотуда нам не было суждено.
У поворота в Иркину подворотню нас настигли вооруженные палками хачики, числом то ли шесть, то ли восемь человек. Мы слишком поздно сориентировались, а когда обернулись на топот – удары последовали практически мгновенно. Первый же удар палкой в клочья разнес арбуз, которым прикрылся Барин, а затем удары стали сыпаться один за другим. Я был такой пьяный, что мне едва запомнились обстоятельства этой драки: пустая улица, желтый свет фонарей, мельтешение рук и ног и раскиданные по асфальту куски красной арбузной плоти. Минуло всего несколько секунд, и к «арбузной крови» добавилась настоящая: Федя Дружинин уличил момент, прорвался в ближнюю зону и хлестким ударом кулака размозжил одному из хачиков нос. Больше он ничего сделать не успел, так как в следующий миг сам оказался на асфальте с разбитой башкой – другой хачик зашел сбоку и изо всех сил ударил Дружинина палкой. Федя упал, и тут еще один хачик навалился на него сверху и принялся лупцевать. Первым же ударом он сбил с Феди очки, но тут Дружинину на помощь пришел Строри. Бегая кругами около упавшего Феди, преследуемый сразу двумя вооруженными палками хачиками, Строри успел дважды засветить Фединому обидчику обутой в лыжный ботинок ногой – один раз в корпус, а другой раз по затылку. Причем так, что чуть позже ментам пришлось отправлять этого хачика в больницу на пару с Дружининым.
В это время другие трое хачиков загнали меня и Кузьмича сначала в подворотню, а затем и в Иркин подъезд. Сначала я бросился по лестнице вверх, рассчитывая подхватить у Ирки дома плотницкий топор, но совершенно не нашел понимания у Иркиной матери. На мое «Уважаемая, дайте топор!» она отреагировала неадекватно – вместо того, чтобы дать мне топор, принялась орать во весь голос.
Тогда я сбежал обратно по лестнице и в куче хлама, сваленного возле подвала, раскопал полутораметровую чугунную трубу с приделанным к ней пластиковым сливным бачком. Кое-как подхватив ее наперевес, я выскочил из подъезда и бросился сквозь заполняющую двор тьму в мерцающий электрическим светом проем арки.
Поначалу я был недоволен своим новым оружием (здорово мешал бачок), но уже через несколько секунд изменил свое мнение. Когда я пробегал сквозь арку, притаившийся во тьме хачик перетянул меня доской по спине, но немного не рассчитал и с оглушительным грохотом попал по бачку. Останавливаться я не стал, и так с бачком наперевес и вылетел на улицу, прямо под грозные очи прибывшего на место милицейского патруля.
Повязали всех – меня, выскочившего следом за мной Кузьмича (по счастью, он сумел скинуть прихваченную дома у Ирки монтировку еще в подворотне), Фери, Строри и нескольких хачиков. Пару из них пришлось отправить в больницу вместе с Дружининым (одного со сломанным носом, а другого с разбитой башкой), а остальных менты отпустили, так как их старшему хватило ума откупиться деньгами. У нас денег уже не было, так что пришлось нам ехать в «двойку» (2-й отдел милиции) и сидеть там в ожидании своей участи до утра. Наутро нас должны были направить в суд и впаять по пятнадцать суток аресту: за пьяное бесчинство, за погром и самое главное – за преступную бедность.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 36. Пау-вау, альтернативный взгляд

Индейский лагерь встретил нас недоброй тишиной и молчаливым кругом настороженных глаз. Людей было немного, причем большинство столпилось вокруг горелой проплешины на месте сгоревшего типи. И если бы я не расстрелял свою совесть еще в детстве, то мог бы принять охватившие меня чувства за внезапный приступ стыда. На самом же деле я чувствовал нечто иное – гнет чужой злобы, нацеленные на меня копья человеческой ненависти. В воздухе вокруг нас было разлито столько желчи, что даже Адольф это почувствовал – вздыбил шерсть, ощерился и зарычал. Так что разговор с самого начала не задался.
– Где ствол? – без обиняков спросил старший наряда, беседовать с которым вызвался сам Мато Нажин, который своим ответом задал тон всему будущему разговору:
– Какой ствол? – удивленно просил Мато. – О чем это вы говорите?
Именно так протекала вся недолгая, зато крайне эмоционально насыщенная беседа. Если вкратце, то суть сказанного индейцами сводилась к следующему: «Ничего мы не знаем, ствола у нас нет, этих людей мы видим впервые! Нас самих этой ночью подожгли, причем пострадала женщина и малолетние дети. Нет, поджигателей мы не видели, от них осталась только пустая бутылка из-под бензина. Нет, подавать заявление мы не будем – не видим в этом смысла. Это все!». Так как главные слова были сказаны, мы тоже не стали медлить с ответом: «Мы прибыли сюда в поисках лиц, осуществивших вооруженное нападение на нашу инспекторскую группу. Но среди присутствующих ни таких лиц, ни соответствующего оружия нет. Поэтому мы не видим смысла в дальнейших объяснениях, от подачи заявления отказываемся и данный вопрос с этого момента считаем закрытым».
Такая покладистость весьма обрадовала местных ментов, разом избавившихся сразу от двух потенциальных «глухарей». Они тут же утратили всякий интерес к ситуации и засобирались назад, а мы решили отправиться вместе с ними. Рассчитывать на милость индейцев особенно не приходилось: кабы взглядом можно было резать или колоть, мы с Ефрейтором были бы уже с ног до головы в дырках.
На обратном пути, развалившись на лавках в электричке, мы решили обменяться впечатлениями, полученными за время этой поездки. Ефрейтор, успевший за время нашей «беседы с индейцами» вдоволь насмотреться по сторонам, сказал вот что:
– Знаешь, Петрович – к ментам далеко не все вышли. Там такие лица мелькали на заднем плане! Одно из двух: или «сиженые», или сотрудники «охранных структур». Лично мое мнение – зря вы до них доебались. С чего вы вообще взяли, что это индейцы?
– Да не знаю я, – посетовал я, – пьяные были! Вот и …
– Людей надо собирать, Петрович! – совершенно серьезно заметил Ефрейтор. – Причем много людей! В следующий раз бензином дело не кончится, тут пахнет настоящей войной!
– Настоящей – это как? – спросил я, рассеянно уставившись на мелькающие за грязным стеклом пейзажи. – Что ты имеешь в виду? В ответ Ефрейтор только головой покачал.
– Настоящая война, Петрович, тогда начинается, когда на ненастоящей кого-нибудь убьют! А тут, похоже, все к этому и идет! Думай теперь – готов ли ты к такому раскладу?
– Хуй ли думать, камрад, – бодро ответил я, хотя на душе у меня стало от этих слов ой как неспокойно. – Приеду домой, посплю, переоденусь – и сразу буду готов! Наше дело правое, a Elbereth Gilthoniel!
– Слава России! – вскинул руку Ефрейтор. – Мы победим!

По приезду в город нас ожидал шок. Оказалось, что Крейзи взял с собой кружку дури и на вечерней электричке уехал в Толмачево, якобы на «переговоры с индейцами». Уехал, так и не дождавшись нашего возвращения.
– Как уехал? – потрясенно переспросил я. – Один? Не верю!
– Как есть, – ответила мне Иришка. – Сказал – поедет мириться, покуда дело до худого не дошло.
– Уже дошло! – заорал я. – Его на куски там порежут!
– Почему ты так решил? – спросила Иришка. – Ты уверен?
– Я там был! – ответил я. – И знаю, что говорю! Надо срочно ехать за ним! Я тут же принялся звонить братьям, но желающих отправиться в Толмачево сегодня не нашлось.
– Крейзи сам уехал? – спросил меня Кримсон. – Ну и дурак! Будет ему наука!
– Спасти его мы уже все равно не успеем, – резонно возразил Строри. – А месть может и подождать! Ложись спать, Петрович – утро вечера мудреней!
В чем-то он был прав – после двухдневной беготни по лесу ноги меня уже не держали. Боец из меня был практически никакой, так что я послушался Костяна – кое-как доплелся до дома, разделся и залез под горячий душ. Стоя под обжигающими струями, я все думал – как бы индейцы и в самом деле не прирезали моего брата! Не начали «настоящую войну», как правильно заметил сегодня партайгеноссе Ефрейтор. Но постепенно усталость вытеснила все мысли, так что я прямо в душе выпил водки, выключил воду и отправился спать.

Утро пришло вместе со звонком телефона – ворвалось в мой сон долгими протяжными трелями. Продрав глаза, я зашлепал в прихожую и снял трубку. Звонил Крейзи – он не просто вернулся из Толмачево живым, а привез с собой «мирный договор» с тамошними индейцами. За одну ночь он добился своею дипломатией того, о чем никто из братьев уже не смел и мечтать.
– Договорились, – сообщил мне Крейзи, совершенно не обращая внимания на ту ругань, которую я на него обрушил. – Да будет мир!
Оказалось, что ему довелось поучаствовать в индейском военном совете – собранном как раз по нашему поводу. На этот совет Крейзи пришел безоружный и совсем один – но индейцы не разорвали его на части (в чем лично я был более чем уверен), а приняли обстоятельно и даже с некоторым уважением. Их вождям оказалось не чуждо высокое благородство, да и как люди они оказались намного лучше, чем мы с Панаевым думали поначалу.
– Охуенные люди, – прямо заявил Крейзи. – Не то чтобы добрые, но уж точно не злые. Природу любят, с духами знаются, все фишки верно секут. Какого хуя вы с ними не поделили?
– Да эта баба… – начал я, но тут Крейзи меня перебил: – А я так сразу им и сказал! Что братьев моих с пьяных глаз бесы попутали, а хитрая баба взяла и воспользовалась этим! Сначала науськала вас на ихнего вождя, а потом пошло-поехало!
– Ну а с поджогом-то как? – спросил я. – Узнал, чьё мы типи сожгли?
– Одинокого Волка, – ответил Крейзи. – Помнишь такого?
Понятное дело, Одинокого Волка я помнил. Это был крепкий мужик с ирокезом на голове, который временами появлялся со своим типи в районе станции Каннельярви. Мы видели его там не раз и не два – но не припомню, чтобы хоть раз заговорили. Его типи мы хотели сжечь меньше всего, но ночь и туман распорядились иначе. До сих пор жалею, что целясь в Мато Нажина, мы попали именно в этого человека.
– А когда выяснилось, что во всем виновата Наташа-Медведь, – продолжал Крейзи, – решено было изгнать ее из Толмачево! Ходили разговоры о том, чтобы отнять у нее типи и отдать Одинокому Волку, а самой Наташе взвесить пизды. Но как вышло на деле – не ведаю, так как уехал я раньше, чем все это завертелось. Но до чего же хитрая баба!
– Не говори, – кивнул я. – В такой блудняк сумела вписать, что…
– Что едва выписались, – в тон мне ответил Крейзи, а через секунду добавил. – Ладно, Петрович – ну ее на хуй! Да будет мир!

{ Альтернативный взгляд с индейской стороны – http://pwhighway.spb.ru/index.php?topic=5755.0
Bisonъ админъ – Для полноты картины (в конце концов, многих читателей не заботит судьба питерского пау вау и их может интересовать только сюжет) приведу также свою версию событий, тем более, что она у меня есть в готовом виде - рассказывал одному человеку в письме.

Однажды, ночную тишину разорвали матерные ругательства, доносившиеся с другого берега реки. Склоняли Матонажина и его маму, причём во всех подробностях. Послышалась ответная ругань с нашего берега, и несколько тихих пистолетных выстрелов (стреляли из газового пистолета).
Я быстро оделся, выскочил на улицу, и оказался бегущим рядом с Вовэном, собственно Матонажином и ещё каким-то парнем из Москвы. (Вовэн тогда являлся сотрудником милиции – моё прим.)
На берегу стоял с пистолетом один из наших, это был некто Ковбой из Сызрани – мужик, который своей харизмой затмевал самого Мато Нажина, но был гораздо более грубым и менее образованным. А Мато-то и сам далеко не интеллигент.
Ковбоя сейчас уже нет в живых – ввязался в какие–то разборки с ментами и был забит до смерти.
Ковбой указывал – в какую сторону убежали ругавшиеся. Мы побежали к переправе – обыкновенному затору из приплывших по реке брёвен. Перебежав на тот берег и достигнув того места, где недавно стояли нарушители спокойствия, мы никого не обнаружили. Предположив, что они скрылись в лес, мы побежали по тропинке и нарезали по лесу несколько квадратов, так никого и не встретив. Оказалось, что наш маленький отряд оказался только первым по счёту. Во «втором» (эти отряды никто не собирал, они формировались стихийно по мере пробуждения и приведения в состояние готовности людей ) был Лёня блэкфут и ещё не помню уже кто – эти люди были уже не так обозлены и решительно настроены, поэтому бежали не так быстро, но какое-то своё чувство долга тоже выгнало их их из типи. Они – то и встретили ночных гостей, но поскольку в глаза их никто кроме ковбоя и нашего москвича не видел, а те притворились, что идут на электричку, Лёня обыскал их на предмет оружия и отпустил (он думал, что стреляли они и искал оружие). Потом их встретил «третий отряд», в котором был флегматичный Рысёнок, который в жизни не ввязался бы ни в какую драку. Они тоже разошлись без происшествий.
И уже после всех на ту сторону самым последним перебрался Ковбой. Он как был в трусах, когда его разбудили, так и пошёл туда. Встретил двух придурков, без разговоров дал им в морду и пошёл спать. Потихоньку вернулись и «первый» со «вторым» «военные отряды» - все, кроме нас, потому что мы в это время нарезали круги по лесу. С Матонажином по другому–то и быть не могло – его поруганная честь взывала к отмщению, фигли. Не найдя никого в лесу, мы возвращались к переправе. И тут кому-то из нас пришла в голову мысль, что злоумышленники могут укрываться в лагере на противоположном берегу реки. Мы дошли до лагеря – он спал, и только из одной палатки струился дымок. Мы шли как солдаты Кастера среди индейских палаток – готовые немедленно начать всё крушить и убивать индейцев, хотя на самом деле это мы были индейцами, а в типи жили не пойми кто. Подкравшись к отапливаемой палатке, мы услышали там звуки пира и оживлённое обсуждение недавнего приключения – рассказ вёлся глазами очевидцев с противоположной нам стороны реки.
Мы «по-гестаповски» постучали и без приглашения вошли внутрь. Типи принадлежало некоей барышне выдающихся достоинств по имени Медвежонок. Из достоинств у неё был мощный торс, напоминавший торс Вини-Пуха, большие волосатые груди (которые имели возможность видеть все обитатели нашего лагеря, поскольку она без стеснения купалась на мужском пляже в костюме Евы) и маленькие чёрные усы. Что и говорить, природа иногда выдаёт такое сочетание генов…
Матонажин на всякий случай переспросил москвича – эти ли были на другом берегу, и получив утвердительный ответ встал в боксёрскую стойку и попёр как танк на одного из обидчиков. Медвежонок заорала, чтобы в её типи не смели устраивать драку. Когда мы проводили собственное расследование ситуации – оказалось, что это именно Медвежонок (или, как её называла Река – Медвежопка) приняла этих двух товарищей – они принадлежали к неформальному объединению под названием «грибные эльфы» - и рассказала им кто где живёт и кто такой Матонажин. Возможно, была рассказана и история про банку, разбитую о голову некоего музыканта, мешавшего Матонажину спать и не отреагировавшего на несколько китайских предупреждений. Обожравшись грибов, гости устроили ночной концерт.
Но в тот момент мы не знали подлинной роли Медвежопки в этой истории, и Матонажин стал выкидывать «эльфов» наружу, рассчитывая, что снаружи есть кто-то из наших, чтобы их принять. Но мы – то все были внутри!
Один из «эльфов» сразу же вскочил на ноги и стал удирать. Я сидел ближе к выходу, и первым погнался за ним. Он был примерно моего возраста, но худее и выше. Я стал прижимать его к берегу реки, он обернулся ко мне лицом, желая просканировать на предмет моих намерений относительно него, и испуганно пробормотал что-то вроде: «Мужики, неужели вы будете нас бить?» Когда я всячески дал понять, что именно это и произойдёт, он сделал обманный манёвр к реке. И когда я разогнался, неожиданно изменил направление и удрал по тропинке в лес. Хорошим бегуном я никогда не был…
Второму «эльфу» достались все шишки. Матонажин несколько раз чувствительно попинал его ногой (хотя избиением это трудно было назвать) и мы вернуись в лагерь. Один из наших людей в лагере – музыкант Гарик, который тусовался по различным компаниям и знал этих двух «эльфов» сказал, что их компания по-настоящему безбашенная, они жрут галлюциногенные грибы и обычные критерии поведения для них не действуют. Поэтому, они скорее всего потом вернутся и подожгут чей-то типи. Тогда его слова все пропустили мимо ушей, и как вскоре оказалось - напрасно.
Прошёл день или два, и ночью лагерь был разбужен чьим-то криком: «Пожар!»
Горел типи Одинокого Волка, в котором кроме него жил ещё Матоха, Рибана и ещё несколько человек, не считая собаки. Я выскочил из типи босиком, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел только факел на краю лагеря и двух – трёх бегущих к месту пожара человек. Решив, что надо обуться, т.к. босиком от меня на пожаре толку не будет, я направился обратно к своей палатке, и тут мне навстречу выскочила Тетива. В руках она держала тесак и подавала его мне – точь в точь, как в фильме «Маленький Большой Человек» индеанка подавала своему мужу ружьё с патронташем во время атаки кавалеристов на индейское селение. Сперва все, как могли, тушили огонь и растаскивали вещи. От покрышки остался кусок, с нарисованным на нём синим кругом и отпечатками четырёх разноцветных ладоней. Это было старое типии каучей, которое было сшито ещё в первый период пау вау. После того, как тушить было уже нечего, и все откашлялись – типи горело с едким дымом от синтетических верёвок и спальников – в коллективном сознании возник вопрос: «А не поджог ли?» Эта мысль тут же подтвердилась. Во-первых, тот человек. Который заметил первым пожар, видел удаляющуюся к месту старой переправы (ты должна помнить – это место ниже по течению) фигуру человека, но он тогда отвлёкся на пожар и не успел связать одно с другим. А во-вторых, неподалёку нашли бутылку с остатками бензина. Мужское население тут же загудело, мысли напряжённо заработали в поисках дальнейшего плана действий. Кто-то предложил сходить на станцию и перехватить «эльфов», на что Матонажин бросил упрёк непонятно кому адресованный : «Давно бы уже сходили». На что немедленно отреагировал Вовэн – он сказал, что идёт на станцию. С ним пошёл я и один парень из Витебска. Мы прошли короткой дорогой по реке, и вышли к деревне. По нашим расчетам, если поджигатель сделал круг и пошёл к станции по верхней дороге через холм, то мы как раз должны были его опередить. Некоторое время мы сидели за недостроенным домиком, прикидывая – убить его сразу, отведя в лес и потом прикопав в какой-нибудь яме, или привести в лагерь. Но никто не появился, поэтому мы вернулись в лагерь, где мужики уже начали выпендриваться друг перед другом. Одинокий , пострадавший от пожара, открыто обвинил Матонажина в том, что этот поджог – результат его поведения и руководства. « Ах так? – сказал Матонажин, - тогда руководи сам». Развернулся, и ушёл в свою палатку.
Началась подготовка к преследованию. Сперва надо было собраться в круг и выкурить трубку. Церемонию проводил приехавший накануне Красный Волк. После выкуривания военной трубки Красный Волк не спеша завернул её в остатки сгоревшего типи и сказал: «Укрепи и направь». После этого все ушли собираться, и вскоре опять собрались на поляне. Одинокий раскрасил лицо в чёрный цвет, демонстрируя всю серьёзность намерений. Кое кто тоже нанёс "боевую раскраску" - надо ж было и тут найти время на наведение красоты.
Вооружились кто чем может. Настоящего количества нападавших никто себе не представлял, вернее как-то сразу все представили, что враг хитёр и коварен, и превосходит нас в численности, поэтому простым мордобоем тут не обойдётся. Я взял с собой томагавк и лук со стрелами (тоже детство ещё не отыграло в заднице), у остальных «из рядов» тоже торчали какие-то орудия крестьянской освободительной войны. Оглядев друг друга, кто-то из более опытных старших товарищей предложил разоружиться вовсе, так как применение холодного оружия – это статья в УК. Поэтому решили ограничиться деревянными кольями, которые в случае чего не пришить к делу. Время почему-то никто не экономил, прежде всего сам Одинокий. Он всячески давал понять, что всё под контролем и никуда враги не денутся, хотя у меня были на этот счёт серьёзные сомнения. Как я понимаю теперь, иногда смысл действий заключается не в достижении конкретных результатов, а в самом процессе. Нас, типа, унизили, и все видят, как мы собираемся отомстить, и если поймаю – страшно подумать, что будет. Судя по установке - пленных доставлять живыми и в полной сохранности – несчастные перед смертью должны были пройти пытки. В погоню выдвинулись двумя отрядами. Одинокий возглавил отряд ополченцев и пошёл по правому берегу реки, его знаменитый пёс Коэр по задумке должен был взять след и повести по нему преследователей. Второй отряд возглавил и повёл другой великий вождь – Соббикаша (сейчас он переменил себе имя и стал называться Одиноким Вапити). Аргументом ему служило то, что он хорошо знает левый берег.
Матонажин тем временем придумал себе новую роль в спектакле – он сидел с трубкой за стоим типи, и провожал уходящие в бой войска, напутствуя их индейским благословением. Тоже кадр из фильма «Маленький Большой Человек» один в один. Я был в отряде Соббикаши. Мы шли рядом с Вовэном и нашим товарищем из Белоруссии, и искали свежие следы.Но следы указывали на то, что здесь проходили какие-то люди (вероятно грибники), но это было давно. Свежих следов не было. Наши с первым отрядом пути должны были пересечься у следующей переправы – в километре ниже по течению. Это место называлось «Пятая скала», там был высоченный обрыв, как и у «каньона» где было Инипи, но по другую сторону реки. На полянке был свежий, забросанный мхом костёр. Скорее всего, именно здесь останавливались наши враги, дожидаясь самого удобного времени для поджога – около 4-х часов утра, когда все уже спят. А может это была обычная стоянка грибников. Отсюда к станции была прямая дорога, которая вела в обход деревни – видимо именно по ней и ретировались грибные эльфы. Времени для этого у них было полно. В лагерь все возвращались уставшие и с чувством выполненного долга. Всё строго по закону жанра. Все разошлись по своим домам и занялись обычной бытовухой. Я завалился спать, т.к. после бессонной ночи и двух марш – бросков сильно вымотался. Недалеко от типи Ковбой, который клеился к Марьяне, требовал сделать ему перевязку – он оцарапал руку во время бития «эльфов», видимо, попал по зубам. Марьяна согласилась, и Ковбой картинно стонал, когда она обрабатывала ранку перекисью.

Еще комментарий -
«да я вот тоже этого Крэйзи признал, хотя в 98-м он выглядел немного по-другому. помнится,на совете в типи Гарика он был в берцах,черных джинсах и светлом свитере,держался самоуверенно,пытался поначалу наезжать,стращать своими правами общественного лесного инспектора,потом "эльфийскими отрядами" с луками в 20 килограмм. Когда его спросили про поджог типи,он не признался,что это их рук дело,сказал,что они собирались только это осуществить,но потом решили договориться о мире.
Хронология событий в "сказках" тоже не совсем верна: сначала был инцидент с Мато, на следующую ночь сгорело типи, во второй половине следующего дня приехали 2 милиционера, ихняя Леночка-бухгалтер с собакой,"истинного арийца" не помню,был или нет. После их отъезда Гарик поехал в город договариваться о "мирных переговорах",поскольку по лагерю всерьез ходили разговоры о том,чтобы вылавливать эльфов в городе и мочить,и привез этого Антона Крейзи.
Сам факт поджога имхо, имеет некоторую сомнительность. Типи горело сверху, это я точно помню, поскольку на пожар прибежал в первых рядах, потому что типи Духа, у которого я жил,стояло рядом, через типи Вапити. Помню,как Леня-Шериф руками отрывал горящую покрышку от шестов..
Если бы они облили типи бензином,был бы запах, а запаха не было,и покрышка бы горела снизу,а не сверху. А потом кто-то нашел пустую бутылку и решили,что это поджог. Помню, проснувшись и подскочив при криках "Ребята,типи горит!" я первым делом думал,что сам горю,поскольку перед этим навалил в очаг толстенных ольховых коряг- ночь была туманная и сырая.Было это все,в то время как Дух с семьей уехал в город по делам,уже после танцев.»}

Жители Гааги

«Слово „эльфы“ – словно авоська, в которую каждый кладет что-нибудь своё».
Elvenpath

В начале июля нам со страшной силой захотелось на ролевую игру. На этот раз мы решили уехать подальше – под Москву, где нас почти никто не знает в лицо. Для этого мы созвонились с Дурманом, который присоветовал нам игру «Буржуа-1998», заявленную в будущие выходные на Яхромском полигоне.
– Её проводят редкие долбоебы, – доверительно сообщил нам Дурман. – Так что вам наверняка понравится! В пятницу жду вас у себя!
Предложение было услышано – так что вскоре мы похватали свои нехитрые пожитки и двинули в Москву. В путь отправились вчетвером – я, Барин, Доцент и Королева. Ехать было решено на «собаках», так как денег у нашей кампании на этот раз оказалось «с гулькин нос». Нам едва хватило средств, чтобы купить на станции Бологое фуфырь разведенного спирта – причем посредником в этом оказался какой-то местный синяк. Он так высоко оценил оказанную нам услугу, что ни за что не хотел уходить – несмотря на то, что мы уже два раза ему «честно налили».
– Хочу посидеть с вами, ребята, – хитрил мужик. – Ехать вместе гораздо веселей! К этому времени мы давно уже забились в вагон, следовавший в направлении Твери. Назойливость мужика нас здорово разозлила, так что на ближайшем полустанке мы с Барином пригласили нашего спутника в тамбур – как бы на «перекур». И как только он миновал раздвижные двери, схватили его под руки, оторвали от пола и выкинули из вагона на улицу. Платформы здесь нет, в проеме дверей виднеется только круто уходящая вниз насыпь, по которой кубарем покатился выброшенный нами мужик. Видать, для него это было не впервой, так как он мигом вскочил на ноги, пробежал несколько десятков метров и успел до закрытия дверей запрыгнуть в соседний вагон.
После этого инцидента на Барина нашел раж. В дорогу он собирался пьяный в говно, что здорово сказалось на его внешнем виде. На Кузьмиче были надеты (снизу вверх) – берцы, рваные камуфляжные штаны, расстегнутая косуха (на голое тело) и солнцезащитные очки. Выглядел он еще как, а занимался вот чем: выхватил из поясных ножен тесак и принялся потрошить сиденья, кромсая обивку и расшвыривая наполнитель по сторонам.
Так как замечаний от окружающих пассажиров не последовало, Кузьмичу все это быстро надоело. Тогда мы опять уселись на лавки и принялись за военный совет. На повестке дня стоял вот какой вопрос: «Как нам представиться ролевикам, чтобы сразу же не начался кипеж? А иначе какой смысл тащиться в Москву?»
Вопрос был далеко не праздный. За прошлый (1997) игровой сезон мы провели большую работу, отвоевав у ролевиков оба «исконных» Питерских полигона – Старое Заходское и Каннельярви. Полигон в Петяярви наши акции затронули значительно меньше, еще меньше пострадал полигон в Шапках – но такая избирательность успокоила далеко не всех. Скорее уж наоборот.
Пламя ненависти, которое согревало наш коллектив все прошлое лето, опалило слишком многих. А еще больше было таких, кто полной грудью вдохнул его отравленный дым. Поползли уже не то чтобы слухи – поднялся крик, немолкнущий вой стоял до самого неба, досужие языки наперебой пересказывали друг другу жуткие истории наших «ночных похождений».
Часть из них была придумана недобросоветными рассказчиками, часть произошла на самом деле, а в остальных горькая правда жизни тесно переплелась с туманной истиной сказок. Далеко не каждый читатель способен оценить недобрый юмор этих историй, из-за чего на ладью нашего повествования взошли только некоторые из них. Самые мрачные истории остались за бортом – те, про которые нам пока что не хочется вспоминать.
Но как бы там ни было – необходимо, чтобы у читателя сложилось о «проведенной работе» правильное впечатление. Лучше всего имевшие место обстоятельства отражаются в письме, которое мы отправили «в армию Слону». Чтобы он не скучал на своем военном аэродроме, мы кратенько изложили ему о «своих успехах за прошлый год». Ознакомьтесь с этим «списком» и вы:

«…Дорогой брат, за прошедший игровой сезон мы нанесли нашим врагам сокрушительное поражение! За период с мая по октябрь наши братья совершили одиннадцать боевых выездов, в результате которых:
1. Разогнано 7 (семь) крупных мероприятий наших оппонентов, среди которых 6 (шесть) ролевых игр и 1 (один) фестиваль (Толкиеновский фестиваль Торина Оукеншильда).
2. Были пойманы 74 (семьдесят четыре) лица из „числящихся в особых списках“.
3. Из них 53 (пятьдесят три) пропущены через различные Круги Игр, причем 7(семеро) – через игры Штрафного Круга.
4. Уничтожено имущества на сумму __ рублей.
5. Захвачено имущества на сумму __ рублей.
6. Расширен Список Неуподоблюсь, в который на настоящий момент вошли 128 (сто двадцать восемь) особей.
От лица Партии и Коалиции поздравляем тебя с присвоением сержантского звания и желаем…»

Наш «труд» не остался незамеченным – некоторых ролевиков удалось запугать до такой степени, что они от страху совсем перестали соображать. Был один случай, когда Крейзи приехал в Каннельярви со своей девушкой, и в мыслях не имея ни малейшего зла. Но как только его фигура показалась из-за барханов, оказавшиеся на месте ролевики побросали свои дела, спешно собрали пожитки и тут же уехали.
– С какого хуя, спрашивается? – возмущался Крейзи. – Ну и паникеры!
Как показал опыт, таких «паникеров» хватало и в других городах – так что на этот раз мы придумали вот какой план. Его подсказал Доцент, а мы всемерно его поддержали.

– Скажем, что мы – ролевики из Лодейного Поля! [Городок в трехстах километрах от Питера – неплохое место, если ты там родился и вырос.] – предложил Доцент. – Про игру мы узнали случайно, да и вообще это только четвертая наша игра! Ну кто обратит внимание на пионеров? Идея понравилась, и мы решили поскорее выбрать себе новые, «лодейнопольские» имена. После некоторых размышлений (как-никак, нам нужны были настоящие «пионерские прозвища») у нас получилось вот что:

1. Грибные Эльфы – Лодейнопольские ролевики
2. Джонни – Ваня-Горлум
3. Барин – Гимли
4. Доцент – Арагорн
5. Королева – Йовин

Поступило и еще одно предложение. Ради детализации нашего плана Барин придумал еще двоих представителей Лодейнопольской тусовки, местных «ролевых авторитетов» – Петрика и Шнягу. Этих господ решено было выставлять «отцами» тамошнего Движения – личностями, популярными от Лодейного поля и до Тихвина, от Алеховщины и до самих Винниц. Описывая этих персонажей, Кузьмич заявил вот что:
– Пускай Петрик будет военный, недавно вернувшийся из «горячей точки», а Шняга – местный врач. Типа, они оба старше нас лет на пять. Скажем, что отмороженный на всю голову Петрик – единственный в нашем городе, кто на самом деле читал Толкиена. Дескать, он лежал в госпитале вместе с сапером из Питера, который и подсадил его на всю эту хуйню. И когда Петрик демобилизовался, они вместе со Шнягой устроили в Лодейном Поле первую ролевую игру. Для этого Петрик вкратце пересказал нам «Властелина Колец» – в нашем городе эту книгу просто нереально достать. Ходили слухи, будто у Петрика есть собственный экземпляр – но либо это пиздеж, либо он никому его не дает.
– Будем «лечить», что в ЛП игры бывают только по Толкиену, – обрадовался я, – дескать, про другие игры у нас и не слышали! Как не слышали и про «взносы»!
– Джонни прав … – начал Барин, но тут его перебил Доцент: – Друг Гимли, не лучше ли будет использовать для общения наши новые имена? Пора к ним привыкать – может быть, начнем прямо сейчас?!
– Не нагружай мозг, Ара! – мигом «втянулся» Барин. – Мы квенту сечем! Так, Горлум?
– Угу, – отозвался я, копаясь в мешке в поисках хоть какой-нибудь закуски. – Все именно так! Решение было принято – теперь в сторону Яхромы ехали вовсе не шебутные и беспокойные «Грибные Эльфы». Подтянув ноги к животу и подложив куртки под голову, в полупустом вагоне дремала новая Лодейнопольская команда – в высшей степени спокойные и рассудительные ролевики. Поезд мерно раскачивался, баюкая нас стуком колес, с грохотом проносились мимо встречные составы, неслышно появлялись и исчезали за окном незнакомые полустанки. Но нас это нисколько не беспокоило – мы мирно спали и не видели всех этих красот.

На месте мы оказались только через сутки, примерно в середине дня. За это время мы успели переночевать в Москве, встретить Дурмана и снова отправиться в путь. От железнодорожной станции до полигона ехали на львовском автобусе, в котором тоже не обошлось без приключений.
– Билетики покупаем! – привязалась к нам старуха-кондукторша. – Билетики, молодые люди!
– Нету денег, бабушка! – честно ответили мы. – Можно, мы так поедем? Но старуху такая просьба только взбесила.
– Развалились тут, отребье! – заорала она. – Пошли вон из автобуса! Миша, останови! Автобус остановился и призывно распахнул двери – да вот только мы не спешили выходить. Сгрудившись на задней площадке, мы пили взятую Дурманом из дома водку и закусывали свежими помидорами.
– Хуй ли встал, – крикнул Дурман водителю. – Давай, поезжай!
– ВЫХОДИТЕ! – завизжала старуха. – А то никто никуда не поедет!
– Справедливо, – заметил я. – Или все едут, или никто! Понятное дело, среди пассажиров автобуса нашлись такие, кто решил «залупиться».
– Эй вы! – начал было один мужик-садовод. – Хватайте свое пойло и проваливайте из автобуса! В ответ на это я достал из мешка топор, а Дурман вынул из-за пазухи саперную лопатку. Увидев такое дело, мужик сразу же замолчал, и даже склочная старуха заметно успокоилась и приутихла. Она даже перешла на другой конец салона – на всякий случай.
– Или мы едем дальше, иди водитель получит пизды! – подвел Барин итоги кратких переговоров. – А если нам все-таки придется выйти, в этом автобусе не останется ни одного целого стекла. Решайте живо!
Водитель недолго размышлял над этим предложением – двери закрылись, и автобус покатил дальше. Мелькали за окнами привольные луга и застроенные аккуратными домиками всхолмья – пестрая мешанина оттенков, живая радуга сменяющих друг друга теплых цветов. Автобус пер по шоссе, пожирая колесами километры, с каждой минутой приближая нас к заветной цели – к реке Яхроме и к раскинувшейся на ее берегах ролевой игре.
Первая, кого мы повстречали по дороге на полигон, оказалась девушка-ролевичка, приставленная «мастерами» встречать приехавший на игру народ. Несмотря на лютую жару, держалась она с достоинством, лишь иногда промокая выступивший на лбу пот рукавом короткого платья.
– Привет, ребята! – обратилась к нам она. – Откуда будете?
– Из Лодейного поля, это от Питера километров триста! – представился Барин. – Меня зовут Гимли, а вот это мои друзья – Ваня-Горлум, Йовин и Арагорн. А вот это Дурман – он ваш, местный.
– А что, в Лодейном Поле – большая тусовка? – спросила девушка, с интересом разглядывая наши рожи. – Много народу?
– Двенадцать человек, – важно ответила Королева. – Как раз столько было на последней игре!
– Двенадцать? – рассмеялась наша провожатая. – И это все ваше Движение?
– Нет, – сурово ответил я. – Вы забыли про Петрика и Шнягу! Это наши «мастера», только они на всю голову ебнутые! Хуже даже, чем хулиганье из Питера!
– Которые нас в прошлом году отпиздили, на Питерских «РХИ»! – подхватил Барин. – Был такой случай, мы тогда …
– Что еще за хулиганье? – вмиг насторожилась девушка. – Уж не Грибные ли Эльфы?!
– Откуда ты знаешь? – удивился Барин. – Мы про них немало наслышаны, но … Тут наша провожатая остановилась и выдала такое, что я едва не поперхнулся. Во всяком случае, мне стоило большого труда «сохранить лицо».
– Я их хорошо знаю, – заявила девушка. – Я у Крейзи неделю жила, когда была в Питере! Она говорила настолько уверенно, что у меня появились некоторые сомнения. Всмотревшись пристальнее, я еще раз убедился, что лицо девушки мне совершенно незнакомо. К тому же она была чуть полная и невысокого роста – совершенно не в Крейзином вкусе. Вот если бы она сказала, что жила дома у Гоблина! Пока я над этим размышлял, наша провожатая выдала еще одну порцию «информации для размышлений»:
– Еще я Джонни знаю! – сообщила наша провожатая, а потом добавила как бы с намеком:
– Причем лично знаю, можно даже сказать – близко!
Тут я не выдержал – думал прямо сказать этой пизде, чего я про нее думаю. Но Доцент положил мне руку на плечо и мягко подтолкнул вперед, дескать – «Иди, давай!». Вот я и пошел – отвернувшись в сторону и повторяя про себя любимую присказку Маклауда: «Пусть ебет тебя собака злая – а не такой орел, как я!»

Постепенно поля закончились, и мы вошли в лес. Первое, что бросилось мне в глаза – это невообразимое количество упаковочной веревки, растянутой между деревьями. Казалось, что ее тут километры и километры – натянутые параллельно веревки выходили из-за стволов, тянулись, на сколько хватает глаз, и снова скрывались между деревьями.
– Это границы каналов и рек, – объяснила наша провожатая, – между веревками будет вода, а за веревками – суша. Дело происходит в средневековой Голландии, игра рассчитана на отыгрыш экономики и мореходства. На игре будет «реальный» кабак, в который сегодня завезли пиво и водку, так что…
– Да ты что? – оживились мы. – Отличная новость!
Вскорости лесная тропинка вывела нас на просторную поляну, целиком заполненную палатками и снующим туда-сюда игровым народом.
– Сюда! – заявила девушка, показывая пальцем на одного из обитателей стоянки. – Все вопросы к нему! Следующие полчаса мы «включали дурака» перед местными «мастерами».
– Что еще за взносы? – кричал Барин. – У нас в ЛП отродясь не слыхивали ни о каких взносах! И почему у вас игра не по Толкиену? Разве так можно?!
За небольшое время мы убедили «мастеров» в том, что перед ними – кучка выживших из ума периферийных «толчков». Свихнувшихся на «Властелине Колец» и весьма ограниченно понимающих ролевые игры. В конце концов «мастера» решили пустить нас на игру «без взносов» – как только услышали, что в Лодейном Поле только и разговоров, что про их сраную игру. Так что постепенно разговор сместился к обсуждению наших будущих ролей:
– У нас в ЛП файтеров совсем нет! – разорялся Барин. – Ребята заточены на отыгрыш экономики, и хотя у нас мало опыта …
Поначалу мы даже не заметили, что за нашей беседой с «мастером» наблюдает еще один человек. Это оказался Золото из московского Города Мастеров – человек, который неплохо знает меня и Барина в лицо. Он сидел на бревне, выпучив глаза и зажав рот руками – наблюдая, как Барин жалуется «мастерам»:
– Мы драться не можем, у нас даже оружия нет!
Заметив Золото, я ткнул Барина локтем – «смотри, дескать, кто там сидит!» Тогда Барин, ни на секунду не переставая жаловаться и ныть, принялся из-за спины «мастера» грозить Голдовому кулаком. «Не выдавай нас, будь человеком!» – было написано у Барина на лице. Золото посмотрел на нас еще с минуту, а потом встал и ушел за палатку – видно было, что ему трудно сдерживать смех.
– Ну что же, ребята! – принял решение «мастер». – Мы поставим вас в город Гаагу, а чтобы вам было легче втянуться, дадим вам с собою опытного игрока! Эй, там, позовите мне … Мы не стали спорить, так что через несколько минут наш отряд доукомплектовали «старшим» – невысоким толстячком, державшимся с необычайной серьезностью. Как выяснилось, в своей жизни он посетил целых пять игр – на одну меньше, чем наши товарищи разогнали в прошлом году. Так что это был тот еще «опытный игрок».
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 35. Пау-вау, альтернативный взгляд

Так бы мы и ушли без боя, если бы у самой переправы на нас не выскочил совсем уже взрослый мужик, вооруженный пистолетом [Хуй знает, какой именно у него был ствол. Обстоятельства не позволили нам определиться даже с моделью, не то что рассуждать – газовый это был ствол или боевой. Мне он показался похожим на ТТ, но я не взялся бы «присягнуть об этом на Библии». С пьяных глаз да под поганками что хочешь могло показаться] и огромным охотничьим ножом.
– Стоять! – заорал он, в упор глядя на меня. – Пойдешь со мной!
На это мы с Панаевым синхронным движением вырвали из карманов и развернули инспекторские «ксивы».
– Государственная лесная охрана, Комитет по Лесу Л.О. – объявил я, а Тень уверенно добавил: –Убери пику и ствол, будем говорить!
Не знаю уж почему, но мужик начал запихивать нож в ножны, а ствол в кобуру. Это было ошибкой, так как только он скрестил руки, Панаев резко ударил его по яйцам ногой. Толкнув мужика в прибрежные кусты, мы пошли дальше – не придав случившемуся большого значения и премного довольные собой.
Вернувшись в Наташино типи, мы разулись, разлили по кружкам «ерша» и принялись взахлеб пересказывать истории своих похождений. Нам и в голову не пришло, что полтора десятка взбешенных «поимщиков» уже собрались кругом нашего типи и слушают, как я рассказываю Леночке и Медведю:
– Тут он и говорит: «Пойдешь со мной!», а Тень ка-ак даст ему по яйцам! Мы его… Мой рассказ прервало неожиданное явление самого Мато Нажина. Это оказался крепкий мужик лет тридцати пяти – сорока, который откинул на сторону закрывающий вход полог, вошел и первым делом оглушил сидящего у входа Панаева ударом короткой дубинки. В дверном проеме видны были остальные поимщики – так что я не стал ждать своей участи, вместо этого обратившись к Мато так:
– Тут женщины, – усаживаясь на лежанке заявил я, показывая на Леночку и Наташу Медведя. – Так что лучше я сам к тебе выйду!
Единственное, чего я не сказал – для кого это «будет лучше». И как только Мато отодвинулся в сторону, я рванулся в проем с самого низкого старта, как был – босиком. Окружающие выход индейцы сориентироваться не успели, а когда разобрались – нас отделяло друг от друга уже метра три.
А о большем и не должен мечтать тот, кто всю силу своей жизни умеет вложить в один мощный, разрывающий легкие рывок. Все бы хорошо – только вот утренний ветер сорвал с поля туманный покров, обнажив передо мной угрожающую перспективу. Река здесь петляет, и мои преследователи загнали меня прямо в излучину.
Пришлось бы прыгать в воду, но тут меня выручил газ. Я стравил за спину целый баллон «Перцового Шока», что является одним из эффективнейших средств предотвращения погони. Влетев в облако, преследователи глотают газ и теряют дыхание, что дает беглецу необходимые секунды и метры.
Я достаточно опередил преследователей, чтобы успеть спрятаться в прибрежной полосе. Сбросив камуфляжный ватник, я залез под него и вжался в землю. Уловка имела успех, мои преследователи посновали кругом, побегали – но так ничего и не нашли. Приподняв край ватника, я мог наблюдать, как допрашивают Панаева столпившиеся на другом конце поляны индеанисты. И хотя сердце у меня бешено колотилось, а пальцы сводило от выброшенного в кровь адреналина, я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. История повторялась!
– Кто такой? – неслись через всю поляну гневные голоса. – Фамилия, сука! Кто твой друг?! Но индейцы старались напрасно – тело Панаева было словно мешок. Некоторое время индейцы еще продолжали попытки – тыкали Панаеву в лицо пистолетом, пинали его ботинками и матерились. Но увидав, что толку не будет, поимщики оставили Панаева лежать, а сами встали тесной гурьбой и принялись за горячее обсуждение. В конце концов они удалились – предварительно еще раз осмотрев поляну и прилегающий лес. Убедившись окончательно, что они покинули наш берег, я вылез из прибрежной полосы и приблизился к неподвижно лежащему Панаеву.

– Quia! [Quia (эльф.) – пробуждайся, оживай] – предложил ему я. – Не устал еще симулировать?
– А я не симулирую, – тихо отозвался Панаев, открывая глаза. – Нет нужды. По башке так дали, что до сих пор перед глазами круги. Да по ребрам выхватил пару раз. Еще пистолетом угрожали, но не очень страшно. Тобой здорово интересовались – кто такой, где живешь… Проводил их?
– С берега переправу видать, – ответил я. – Видел, как на тот берег перешли.
– Это они зря, – ответил Панаев, с трудом поднимаясь с земли. – Эльфов нужно воспринимать всерьез. A Elbereth!
– Gilthoniel! – отозвался я, глядя как Панаев ощупывает окровавленную голову руками. – Ты как?
– Мутит меня, Петрович, – пожаловался Тень, – и голова кружится. Похоже, глушанул меня Мато своею дубинкою! Глянь, как там у меня башка?
– Путем, – успокоила его выбравшаяся из типи Леночка Бухгалтер. – Шить не надо. Так что руки в ноги, лечиться будем потом. Выше нос, за твою башку мы еще отомстим! С наслаждением натянув на ноги ботинки [Между нашими друзьями существует правило: устраиваясь на отдых в лесу, оставлять на ногах обувь. В этот раз я снял ее из уважения к индейским обычаям – и совершенно напрасно. Это едва не довело меня до беды. Чудо, что индейцам не пришло в голову захватить или уничтожить наши вещи – а не то пришлось бы тащиться на станцию босиком] мы подхватили рюкзаки и двинулись в сторону станции. Шли мы небыстро: Панаева шатало, да и сам я еле тащился. Грибы отпустили, алкогольный раж начал понемногу отступать – так что на подходах к перрону произошедшее мало-помалу встало на свои места.

– Пустое место, значит, – припомнил я, – люди нестоящие?! Да ведь эта сука Медведь вписала нас в самый настоящий блудняк! Взрослые мужики, плюс волына, плюс у каждого второго пика! Ни хуя себе – «идите проучите»! Полный пиздец!
– И что теперь? – спросил Панаев, поднимаясь по бетонным ступенькам на платформу. – Хуйня выходит! Гоняли нас по лесу, словно псов, стволом в рожу тыкали – так все и оставим? Доебались-то мы сами, это да – только теперь это дело десятое! Что люди-то скажут: «Индейцы эльфов щемят»!
– Ну уж нет, – возразил я. – Так это оставлять нельзя!
– Значит – отомстим?! – спросил Тень. – Развяжем войну с индейцами?
Вопрос прозвучал, так что мне оставалось только определиться с ответом. Бросив рюкзак на бетон, я уселся на деревянную лавку и принялся рассеянно наблюдать, не появится ли из-за поворота железнодорожного полотна металлический червь электрички. Дорога здесь идет понизу, рассекая пополам тело пологого холма, из-за чего по сторонам от путей вздымаются почерневшие от весеннего пала пятнадцатиметровые насыпи. Свет утреннего солнца под углом падает в эту сумрачную долину, порождая на отполированной поверхности рельс короткие, злые отсветы.
– Отомстим, – решился я наконец. – Пусть будет война!

Индейские истории (часть 2)
Пламенный посланник

«Если в воду броcить камень, то появятся круги. С событиями похожая ситуация. И вот что важно запомнить: наше дело кидать камни, а круги – не наша забота».

– Война, брат! – с порога заявил я, как только сонный Крейзи отворил нам двери своего жилища. – Ты слышал – ВОЙНА!
– Какая еще война? – недовольству Крейзи не было предела. – С кем?
– С индейцами, – ответил я. – У нас с ними вот какая хуйня вышла…
Оттолкнув Крейзи в сторону, мы прошли в комнату и расселись в глубоких креслах. Большая комната в доме Крейзи отведена под оранжерею – стены и потолок увиты вьюнком, в углу высится декоративный клен, на подоконнике выстроились в ряд крохотные орхидеи. Откинувшись на мягкие спинки, мы с Панаевым принялись наперебой рассказывать Крейзи историю ночных похождений.

– Имеет место нападение на инспекторскую группу, – суммировал я, – по крайней мере, так это можно будет представить. Напишем донос в Комитет, пусть они направят копию в Лужское лесничество и местным ментам. Это прикроет нас на тот случай, если индейцы после нашей «ответки» вздумают сами подавать заявление. [Мы рассуждали так – если пожаловаться первыми, будет больше шансов оказаться правыми в случае чего. Мы полагали, что вмешательство Комитета и тот контекст, в котором мы представили проблему, поставят возможных «заявителей» от лица индейцев в неудобное положение. На каждую поездку мы выписывали в Комитете маршрутный лист, что позволяло нам трактовать действия индейцев как «вооруженное нападение на членов природоохранного патруля». А в таком свете даже обоснованные жалобы противоположой стороны будут выглядеть просто отговорками в рамках состряпанного ими «встречного заявления». Правда, оставалась возможость, что индейцы окажутся приличными людьми и в милицию не побегут. Мы решили дожидаться их решения, направив в Комитет «предупреждающую жалобу» – а вот обязательного в таких случаях заявления в местный отдел решили не подавать. Если после нашей «ответки» от индейцев не поступит заявы – отмолчимся и мы, ну а если все же придет донос – впишем организаторов «Пау» в блудняк с незаконным природопользованием и нападением на инспекторскую группу]
После этого можно будет собирать братьев и думать, как нам взгреть Мато за его выходку.

– Сегодня среда, – нахмурился Крейзи, – вряд ли мы соберем до вечера много народу. А индейцев, ты говоришь – человек двести, и из них не меньше половины мужиков. При таких обстоятельствах дать грамотную «ответку» будет ой как непросто!
– Что же теперь? – отмахнулся я. – Попробовать-то надо! Давай бумагу, будем донос писать! Усевшись поудобнее, я взял ручку и начал строчить. Вот что у меня в конце концов получилось:

Исполняющему обязанности начальника Комитета по Лесу Ленинградской области Г. Б. Великанову.
ОТЧЕТ О ПРОВЕДЕННОМ МЕРОПРИЯТИИ В РАМКАХ КАМПАНИИ «ПЕРВОЦВЕТ».
20.05.1998 г., инспекторской группой в составе ___, проводилось патрулирование поймы реки Ящеры (участка, примыкающего к станции «Толмачево» Октябрьской железной дороги). Поводом для патрулирования послужило несанкционированное массовое мероприятие (численность участников до 250 человек), которое проводят в этом районе неустановленные лица (с их слов – реконструкторы индеанизма).
Самовольно заняв участок поймы под свои нужды, данные лица ведут рубку сухостоя на корню, разводят костры и загрязняют прибрежную полосу мусором и отходами человеческой жизнедеятельности. При этом участниками мероприятия вытаптываются и разоряются места произрастания редких видов дикорастущих цветов.
При попытке выявить организаторов мероприятия инспекторская группа подверглась нападению неизвестных лиц из числа участников. Последние несколько раз выстрелили в сторону членов патруля из пистолета системы ТТ, сопровождая свои действия грубыми угрозами и нецензурной бранью. После этого те же лица напали на инспектора Панаева, в ходе чего один из них нанес последнему несколько сильных ударов деревянной дубинкой по голове.
В связи с этим просим руководство Комитета направить данный материал в соответствующие службы и обеспечить для наших инспекторов контакт с представителями власти и лесничества на местах.
Старший группы, общественный лесной нспектор ____
число, подпись.

В полдень эта бумага легла на стол к товарищу Беспалько, а к середине дня копии этого документа достигли (с помощью факса) Лужского ГОВД. Оттуда в Толмачевский ОМ была послана телефонограмма, обязующая местную милицию предоставить для урегулирования вопроса автомобиль и четверых автоматчиков.
После этого Беспалько направил запрос в Толмачевский феод Комитета, подключив к акции обуздания местного лесника. Ему было предписано ждать нас завтра в полдень возле отдела, заодно с местными ментами. Подготовив таким образом «почву для отступления», мы покинули Комитет и принялись за подготовку собственной акции, назначенной на эту ночь. Мы не хотели полагаться на других и вовсе не собирались доверять сторонним ментам осуществление мести. Около шести часов вечера братья собрались на парапете станции метро «Черная Речка» и принялись обсуждать готовящееся мероприятие.
– Прямая атака при нынешних обстоятельствах – это очевидная утопия! – категорично заявил Строри. – Мы не успеем собрать столько людей, а ждать в нынешней ситуации было бы совершенно неправильно! Я думаю, пять – семь человек будет вполне достаточно.
– Какой план? – спросил Барин. – Что работаем?
– Воду они берут из реки, – начал прикидывать я, – значит, притравить лагерь у нас не получится. Вылавливать в ночи одиночек и отдельные группы опасно и ненадежно, а …
– У Антона есть помповое ружье, – вспомнил Строри. – Так почему бы нам…
– Идите на хуй! – тут же возразил Крейзи. – Это уже чересчур!
– Им, значит, можно по нам стрелять, – возмутился Панаев, – а нам нет?
– А если вписать в погром местных? – предложил Барин. – Представиться индеанистами, навыебываться и кого-нибудь отпиздить?
– Закопать им под кострище газовый баллон! – вскинулся Панаев. – Полный, чтобы он как следует ебнул! Они, небось, щупом кострища не проверяют? Тут им и…
– Нереально все это! – перебил его Строри. – Баллон хорошо класть, пока люди еще не заехали, а как с местными выйдет – тоже неведомо наперед. Отпиздим кого-нибудь в поселке – и чего? Где гарантии, что люди из-за этого поднимутся? И если поднимутся, то что? Индейцев больно уж дохуя!
– Остаётся поджог! – резюмировал я. – Подберемся поближе, обольем типи Мато бензином, подожжем – и руки в ноги! Ничего другого нам просто не остается! Как вам такое предложение?
– Дельно, – кивнул Строри. – Хороший план!
– В самом деле, – поддержал его Барин. – Давайте так и поступим!

В полтретьего ночи мы заняли позицию на краю поля. Там, где начинается поросший травой склон, спускающийся на «нижний луг», почти к самой воде. В прибрежной полосе лежал слой плотного тумана, из которого торчали только верхушки типи – матерчатые конусы с острыми венчиками торчащих в разные стороны жердей. Туман лежал чуть выше уровня поля, так что нам казалось – у нас под ногами разлили целое озеро молока. Ветер утих, было сумрачно и почти совсем тихо.
Спрятавшись в траве на краю поля, мы откупорили бутылку конька и принялись совещаться. Нас было семеро – я, Крейзи, Строри, Барин, Панаев, какой-то приблудный ролевик с Черной Речки (имени его никто из нас не запомнил, так как мы вписали его в этот блудняк, что называется, «с ровного» – чтобы нам было веселей ехать) и Крейзин знакомый «копатель» из Петергофа по прозвищу Башмак. Последний был младше нас лет на пять, но уже не раз ездил с нами, заслужив между нашими товарищами еще одно прозвище – Сережа-Тоже.
За время пути Башмак рассказал нам несколько весьма поучительных историй из жизни «черных следопытов». Одна из них произошла лично с ним, а вот остальные ему принесла на крыльях всеведущая народная молва (то есть читателю не следует воспринимать последние две истории Башмака слишком серьезно). И сейчас мы как бы предоставим Башмаку возможность рассказать нам все это еще раз.
– Прикиньте, – толковал нам Башмак, – повадились мы с корешами ездить копать. Наберем с собой спирту, обожремся до беспамятства – и давай чудить. То взорвем чего-нибудь, а то возьмем каждый по две мины-лепешки заместо литавр. Идешь пьяный и хуяришь одна об одну, словно в оркестре каком-нибудь. Как-то раз набрали мы всего этого просто немерено и поехали домой. И такие были при этом пьяные, что я ебнулся при входе в вагон, а все наше «добро» у меня из рюкзака прямо на пол посыпалось. Поднимаю я глаза – и что же вижу?
На этом месте Башмак очень убедительно демонстрировал, какое у него на тот момент было лицо. Ничего не скажешь – видать, здорово удивительно ему было.
– В первом же «купе», – продолжал Башмак свою историю, – сидят шестеро ментов и таращатся на меня во все глаза. И не на меня даже, а на мое снаряжение. Взяли нас тогда и оттащили в отдел, а на хате у предков обыск устроили. Родичи поначалу не верили ментам, сердились и кричали. Но когда увидели, как менты достают у меня из-под кровати пяток ржавых снарядов – враз кричать перестали. Это даже их проняло. Вторая история Башмака была такая.

– Подо Мгой это произошло. Там много кто копает, так что люд ходит разный. Вот едут как-то менты на своем «козелке» по Мурманской трассе, и видят – прет по обочине человек, а к рюкзаку у него подозрительная труба присобачена. Хуй ли там – остановились, высыпали из машины. Стой, кричат ему, ни с места, милиция! Человек их увидел и в лес бросился, а они за ним. Все побежали, даже водитель из машины вылез и давай скакать по обочине – дескать, чего там? Эх, блядь, совсем ничего не видно! Это-то его и спасло. Когда из лесу прилетело, он даже дернуться не успел. Вз-зш-трых-быбых-пиздых! Хуяк – и лобовое стекло выбито, а на месте водителя балда от панцершрека [«Полный пиздеж, так как на тот момент, когда немцы находились в районе Мги (1943 г.), в войсках Вермахта еще не были приняты на вооружение противотанковые средства этого типа»] дымит. Старая оказалась, так что ему еще повезло. Третья история Башмака была совсем дикая.

– В самой Мге это случилось, возле сберкассы. Один чел выкопал противотанковое ружье и решил из него обрез себе сделать, чтобы ограбить с этим обрезом инкассаторский автомобиль. Он неподалеку от сберкассы жил, так что эти пидоры здорово ему глаза намозолили. Ну, все сделал как надо, а испытывать нечем – патронов к ружью оказалось всего два. Тут не до испытаний – так может и на грабеж не остаться. Вышел он в нужное время из дома – смотрит, а от сберкассы машина инкассаторская отъезжает. Вынул из по куртки обрез, да как врежет от пуза – и прямо ей в передок. Одного он не рассчитал – что ему этот выстрел сложным переломом (кисть да локоть) аукнется. Больно уж у ружья отдача оказалась велика. Инкассаторы, когда из машины вышли, не то что стрелять, а даже бить его поначалу не стали. Они и так пересрались, когда им какая-то хуйня наискось салон продырявила. А потом выяснилось, что эта хуйня сначала блок цилиндров прошила, а на вылете из салона задний мост изуродовала и в землю ушла. [«Даже „необрезанные“ противотанковые ружья наибольшего калибра, такие, как отечественные ПТРД (противотанковое ружье системы Дегтярева калибром 14,5 мм) и ПТРС (противотанковое ружье системы Симонова калибром 14,5 мм, имеющее ряд конструктивных особенностей, делающих его непригодным для изготовления рабочего „обреза“) вряд ли способны произвести описанный выше эффект»] Так что все там просто с этого охуели, а особенно – сам стрелок. Ему потом семь лет дали, за смелость.

Выпив как следует и раздавив косяка, мы принялись за непростое дело – «выбор цели». Шаря взглядом по прибрежному лугу, мы пытались вычислить среди нескольких десятков типи нужное. Для опытного индейца это не проблема – а вот нам все типи казались «на одно лицо»!
– Которое из них Мато Нажина? – поинтересовался Крейзи, оглядывая открывающуюся с холма туманную перспективу. – А, Петрович?
– Да как тут поймешь? Одни верхушки торчат! – огрызнулся я, по пояс высовываясь из травы и вглядываясь в плотный, как будто осязаемый туман. – Утром его типи у реки стояло, почти с самого краю. Но сейчас я его там не вижу!
– А он не мог его снять? – шепнул Панаев. – Сложил, запихал в другое типи и теперь сидит и в ус не дует…
– Не хуй мозги ебать! – возмутился Барин. – Подожжем ближайшее! А иначе куда мы потом будем сьебывать? Представляете, сколько их оттуда повылазит?!
– Хм… – скривился Крейзи. – Мы вроде как с Мато воюем!
– Ответку дать один хуй надо! – возразил я. – Так что давайте хоть что-нибудь подожжем. Почти наверняка Мато здесь прячется – не такой это человек, чтобы съезжать из-за всякой ерунды. Свое типи он снял, но остальные-то никуда не делись. Наведем на них огонь, хау?
– Хау! – поддержал меня Строри, вскидывая ладонь вверх. – Нечего нюни разводить. Подожжем что сможем и валим отсюда! Кто пойдет?
Следующие несколько минут прошли в спорах о том, на чьи плечи ляжет эта почетная обязанность. Поначалу мы думали послать на это дело «приблудного ролевика», но потом передумали. Спрос с него был невелик, к тому же он уже и так немало нас сегодня развлек. По его словам, он только что вернулся из армии, где его два года учили «ну просто охуеть каким опасным вещам». Он то и дело порывался упасть на живот и начать ползти, так что нам приходилось его то и дело одергивать.
– Ну куда ты поползешь?! – увещевал его Крейзи. – Ты же не улитка и не змея. Хочешь подобраться тихонько – возьми и подойди, зачем ползать-то? Нешто червяк какой-то! Понятное дело, нашего «нового друга» все это здорово злило.
– Боевое перемещение… – пытался втолковать он, но его не слушали. Видно было, что ситуацию он понимает по-своему, и что положиться на него в таком деле нельзя. Хочешь сделать что-нибудь хорошо – сделай это сам, поэтому я не стал спорить, когда Строри неожиданно заявил:
– В этот блудняк нас втравили Джонни и Тень, так что им и идти! – при этом он поднял открытую ладонь вверх и веско добавил: – Хау, вожди! Он был совершенно прав, так что я встал из травы и принялся собираться.
– Панаев, пошли мстить! – позвал я, напоследок прикладываясь к горлышку коньячной бутылки. – Пора!
– Уже иду, – кивнул Тень, еще раз ощупывая пальцами пластырь у себя на башке. – И так заждался! Он вынул из кармана полуторалитровую бутылку с бензином, встал и мягкой, крадущейся походкой начал спускаться с холма. Я пошел следом за ним, нервно крутя между пальцами теплый столбик пьезоэлектрической зажигалки. Крейзи считает (и тут я с ним полностью согласен), что у кремневой зажигалки пламя не так хорошо. [Имеется в виду следующее суеверие – когда люди прошлого разжигали огонь для бытовых целей, оии пользовались кресалом и кремнем. А когда хотели использовать огонь для чего-то более важного, то добывали его трением – или искали огонь, который возник от удара молнии. Мы считаем, что в пьезоэлектрической зажигалке горит именно такое пламя]

Когда мы с Панаевым один за другим вошли в полосу тумана, предметы вокруг смазались и исчезли, зато звуков стало больше как будто бы в несколько раз. Плотная, как молоко, субстанция опустилась на мир, каплями оседая на одежду и сужая кругозор до нескольких шагов. Так что я едва различал фигуру Панаева, который шел по склону всего в паре метров впереди.
Постепенно глинистая почва склона сменилась молодою травой, местность выровнялась – а из тумана показались матерчатые стенки первого типи. Откуда-то со стороны до нас доносились музыка и приглушенные голоса, но в остальном лагерь индейцев был сумрачен и тих. Сколько мы с Панаевым ни вглядывались в туман – но не смогли обнаружить и следа часовых. Похоже, их просто не было.
Аккуратно облив типи бензином из пластиковой бутылки, мы с Панаевым сделали длинный отводок и бросили пустую тару на землю. Бутылку решено было оставить – чтобы у индейцев не осталось сомнений в причинах ночного пожара. (Типи, насколько мне известно, иногда вспыхивают и сами по себе.) Проверив все еще раз, я чиркнул зажигалкой, поднес огонь и бросился бежать.
Ломиться по сколу вверх – дело небыстрое, но на этот раз мы с Панаевым решили поспешить. Проносясь сквозь туман, я услышал громкий хлопок – это занялся бензин, в изобилии пропитавший полотняные стенки. А уже в следующую секунду мир за моей спиной вспыхнул, сбрасывая покров темноты и стремительно наливаясь новыми красками.
Вырвавшись из полосы тумана, мы с Панаевым на секунду обернулись. Над молочно-белым морем вставал исполинский пламенный вихрь, неистовая и ревущая огненная стихия. Туман испуганно жался, расходясь вокруг горящего типи широким кольцом. Он словно бежал, напуганный одним женским и несколькими детскими криками, рвущимися наружу из самого средоточия пламени.
Эти крики мгновенно разбудили весь лагерь. Тут и там вспыхивали фонари, между укрытыми туманом типи замелькали фигурки высыпавших на улицу людей. Сначала слышались только крики «Пожар!», но постепенно вопли и шум полностью заполнили собою долину.
– Исполнено, – выдохнул я, показывая рукой на поднявшийся переполох. – Надо срочно отсюда уходить!
Уходить решили лесом, вдоль края поля, чтобы не выходить на открытое пространство и не мозолить глаза взбешенным индейцам. Есть в жизни мгновения, когда надо улепетывать не рассуждая – и сегодняшний случай показался мне как раз из таких. Попасться индейцам в руки после такого начала обещало увечья и смерть. Бешеное пламя еще играло на обуглившихся жердях, будя в сердцах обитателей лагеря немеркнущие гневные отсветы. В таких случаях не принято рассуждать о последствиях – сначала бьют насмерть, а думать начинают потом. Мы предполагали со стороны индейцев активные меры по поиску поджигателей, и на милость поимщиков особенно не рассчитывали. Мы надеялись, что еще в самом начале успеем оторваться от преследователей и уйти к станции, но индейские боги сыграли с нами недобрую шутку. Пропустив нужный поворот, мы полчаса проплутали по лесу, выйдя под конец на то же самое место – к индейскому лагерю.
– Ошибка вышла, – удивился я, глядя в просвет между деревьями. – Эк заморочило! Языки пламени больше не плясали в холодном утреннем воздухе, но спокойнее от этого на берегу не стало. На краю поля виднелись крошечные фигурки дозорных, похоже было, что они заметили, как кто-то ломится по лесу. Часть из них принялась кричать и размахивать руками, а человек десять сорвались с места и припустили по полю в нашу сторону. Пришлось разворачиваться и опять уходить в лес.
Странная это была беготня – деревья проносились мимо, менялись тропинки, под ноги лезли овраги и бурелом. Предрассветные сумерки сделали знакомый ландшафт совершенно неузнаваемым – уже через сто метров стало невозможно определить, где мы находимся. Мне казалось, что я знаю маршрут, но нас опять закружило по лесу и через полчаса вынесло на то же самое место. Лично со мной такое было впервые – учитывая тот факт, что находились мы в родном, еще с детства знакомом лесу.
– Еб твою мать, Петрович, – взбеленился Крейзи. – Куда же ты прешь?
– Да причем тут я? – усевшись на корточки, я пытался отдышаться. – Я не за собой веду, я просто бегу первым!
– Добегаемся так! – недобро сощурился Кузьмич. – Гляди, нас опять заметили! И действительно – на краю лагеря возникла какая-то суета. Дистанция была приличная, время отступить у нас было – но так не могло продолжаться вечно.
– Крутимся тут, словно белки в колесе! – выругался Строри. – Я бы на месте индейцев решил, будто мы еще чего-нибудь решили поджечь! Гляди, как бы они не принялись за нас всерьез! Плюнув в сердцах, я опять вскочил на ноги и бросился в лес. Деревья укрыли нас от преследователей, направление я держал более чем четко и так до сих пор и не понял, каким образом лесные тропинки снова вывели нас к индейскому лагерю. Теперь мы выскочили чуть дальше, со стороны поля – аккурат на группу поимщиков из полутора десятков мужиков. Они заметили нас и припустили в нашу сторону, но расстояние было слишком велико. Пока они телепенились, мы успели пересечь поле в направлении деревни «Болото», свернуть в чащу и скрыться из глаз.
– Как бы они не решили, что мы над ними глумимся! – крикнул Строри, пока мы огибали деревню и искали выходы к железнодорожным путям. – Часа полтора здесь крутимся, никак не меньше! А отбежали-то всего на два километра!
– Твоя правда, – поддержал его Кузьмич. – Пора отсюда валить!
В качестве направления движения мы выбрали соседнюю с Толмачево станцию – «Разъезд Антонины Петровой». (Мы опасались, что в направлении Толмачево индейцы вышлют свои патрули.) До нее пешим ходом пилить и пилить – так что можно было не опасаться, что индейцы опередят нас и сумеют обустроить в районе станции толковую засаду. Мы рассуждали так – целым лагерем они вряд ли поднимутся в поход, а от десятка поимщиков мы уж как-нибудь отобьемся. Часа через полтора-два мы оставили деревню далеко позади и решили сделать привал на железнодорожной насыпи, возвышающейся из раскинувшегося по обе стороны бескрайнего болота. Ряска и холодная вода со всех сторон подступали к ржавому полотну, тут и там поднимались из пучины корявые, сухие деревья. Болотистое мертволесье раскинулось до самого горизонта, оставляя железную дорогу единственной ниточкой, связывающей разные берега этого топкого царства.
Примостившись на шпалах, мы пили коньяк и закусывали его единственной имеющейся в нашем распоряжение пищей – банкой минтаевой икры. Ноги гудели от долгого пути, небо светлело – еще час, и над горизонтом появится неумолимое солнце. От погони мы оторвались, так что единственный вопрос, который нас по-настоящему беспокоил: догадаются ли индейцы сесть в Толмачево на первую электричку и «проверить» соседние станции?
– Дело сделано, – констатировал Строри. – Чего теперь?
– Как это чего? – удивился я. – Возвращаемся в город, где я беру Леночку с документами и Ефрейтора с собакой – и снова сюда. В полдень возле Толмачевского отдела меня будет ждать «луноход» с четырьмя автоматчиками и местным лесником. Будет тема глянуть на наши ночные дела и определиться, что мы сделали ночью и с кем теперь воевать. Как, добро?
– Скорее уж зло, – отозвался Крейзи, качая головой с самым пасмурным видом. – Судя по крикам, вы с Панаевым подожгли вовсе не Мато Нажина, а постороннее типи с женщиной и детями внутри! Что это за война такая, вы мне не скажете?
– Видит бог, мы этого не хотели! – возразил Строри и добавил: – Меч возмездия оказался кривоват!
– Нас в этот блудень втравила Наташа-Медведь, – заявил Панаев. – Пускай ей и будет стыдно за эту хуйню! Мы что – сами поссорились с этими мужиками? Я бы теперь, может, и помирился, но…
– Ну ты дал! – перебил его я. – Да они нас после нынешней ночи рады будут по жилам раздернуть, а ты говоришь – «помирился»! Куда уж теперь!
– Разговорчики! – одернул нас Барин. – Давай, встали, до платформы еще пилить и пилить! Спешно допив коньяк, мы сбросили в болото банку из-под икры и двинулись в путь. Стремительно светлело, над топкими пустошами поднимался холодный утренний ветер.
– Кого же мы сожгли? – Панаев догнал меня и пошел рядом. – Как ты думаешь, Петрович?
– Да никак я не думаю, – отозвался я. – Съезжу сегодня с Ефрейтором и все узнаю. Чего зря гадать?

– Как съездили? – осведомился у меня Ефрейтор, когда около девяти утра того же дня я встретил его и Леночку на перроне станции «Ленинский проспект». – Удалось?
Оделся Ефрейтор, по своему обыкновению, в черный «бомбер» и джинсы, круто подвернутые над до блеска начищенными ботинками. Возле его ноги сидел пес Адольф – здоровенная тварь, с хорошими знакомыми достаточно дружелюбная. Рядом с Адольфом примостилась на лавке Леночка Бухгалтер, положив на коленки папку с «необходимыми документами».
– И да, и нет, – ответил я. – Сжечь сожгли, но по ходу дела – не тех. Так что лучше не стало, скорее наоборот!
– На войне все бывает, – успокоил меня Ефрейтор. – Нас точно ждут?
– Лесник и несколько автоматчиков, – ответил я. – Бухгалтер, как наши дела?
– Менты заяву могут потребовать, но навряд ли станут… – ответила Леночка. – Многое от индейцев зависит – что скажут, как себя поведут. Будут ли жаловаться на поджог?
– Мы к этому готовы? – спросил я.
– Разумеется, – ответила Леночка. – Слушай сюда! После своего вчерашнего визита в Комитет ты отправился проведать своего товарища Панаева, тяжело страдающего из-за перенесенного им сотрясения мозга. Так как он нуждается в постоянном уходе, то болеет не у себя дома, где о нем некому позаботится, а у меня на квартире. Там ты пробыл до восьми утра нынешнего дня, о чем в случае чего будут свидетельствовать мои родители и старшая сестра. Занимались мы точно тем же, что и третьего дня, когда на самом деле у меня собирались. Уяснил свое алиби?
– Угу, – ответил я. – А когда Панаев пойдет «снимать побои»?
– Не раньше, чем менты выпишут ему направление. То есть только в том случае, если дело доведут до «пристального рассмотрения». Но задача у нас в корне иная – если от индейцев не будет заявы, необходимо спустить дело на тормозах. Скажешь: дескать, никого не узнал, кто угрожал пистолетом – не помнишь, ни к кому из присутствующих претензий нет. Все понял?
– Так точно! – кивнул я и повернулся к Ефрейтору. – А вы, камрад – как понимаете стоящую перед вами задачу? В ответ на это Ефрейтор улыбнулся и потрепал Адольфа по голове.
– Посредством присущего истинному арийцу несомненного превосходства, – мягко произнес он, – намерен гасить агрессивные настроения в среде местных аборигенов. Собираюсь выступить на этой встрече в роли «призрака фашизма» – буду стращать индейцев лысой башкой и собакой запугивать!
К часу дня мы уже тряслись по знакомым дорогам в кузове старой милицейской «буханки». Больше других трясся местный лесник, которого Леночке удалось запугать «пристальным вниманием Комитета», якобы направленным на это «сложное дело».
– Да я же не знал, – всю дорогу божился этот тип, – что они там собираются! А если бы знал … Толмачевские менты, в отличие от лесника, показались нам людьми несколько более адекватными. По крайней мере, так мы полагали вначале – покуда один из автоматчиков не обратился к нам за разъяснениями по поводу вот какой истории:
– Вы все равно что лесники, – заявил он. – И должны знать, какая хуйня у нас тут творится! Раз ходили мы с братьями на охоту – и знаете, чего видели? Странное дело – куст малины, а на ветках словно маленькие мыши сидят. Весь буквально облеплен, так что и места свободного нет! Подхожу я, беру одну такую мышку за хвост, а она – бац, и из собственной шкурки на землю выпадает! Шкурка-то у меня в руках осталась, а мышь проползла еще чуть-чуть и издохла! Я другую беру – то же самое! Не скажете мне, что это такое?
Мы с Ефрейтором замерли, не в силах осмыслить услышанное – так что пришлось Бухгалтеру отдуваться заместо нас.
– Редкое природное явление, судя по всему, – заметила Леночка. – Вам об этом надо в газету написать, пусть пришлют сюда фотокорреспондента. Шкурки вы наверняка сохранили?
– А… – замялся было старшина, но потом добавил гораздо увереннее. – Выкинул, блин! Да и на что они мне?
Леночка в ответ вежливо промолчала, так что к «теме с мышами» мы больше не возвращались. В маленькое окошко «буханки» видны были проплывающие мимо деревенские дома, затем машина одолела крутой подъем и раскачиваясь покатила по полю. А еще через несколько минут водитель остановил машину и заглушил двигатель.
– Вылазьте, – предложил нам старшина. – Приехали!
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 34. Пау-вау, альтернативный взгляд

«Детей цветов» мы заметили, лишь когда те уже вывернули из лесу на дорогу. Это произошло не более чем в пятнадцати метрах от нашего «пикета». Хиппи скучковались на дороге, поджидая остальных и настороженно поглядывая в нашу строну. Так что медлить было ни в коем случае нельзя:
– Пипл! – высоким голосом возгласил Вик. – Хелп! Плиз гоу ту ми!
Хиппи о чем-то пошептались друг с другом, но тем не менее подошли. Дорога была одна, так что деваться им было особо некуда. За полтора метра до нас хиппи образовали полукруг – цветные рубашки и пестрая вязь бисера, гривы нечесаных волос, нервно сжатые пальцы в плену дешевых колец. Здесь было примерно поровну парней и девок, доверху нагруженных самым непритязательным скарбом – горелыми одеялами, жестяными чанами и старенькими рюкзаками.
– Смотрите внимательно! – предупредил собравшихся Гуталин. – Видите говно у вас под ногами? Теперь мы берем самые обычные палки и погружаем их одной стороною в говно. После этого… Я бля буду, но хиппи до самого последнего момента так ничего и не поняли! Иначе не стояли бы так спокойно и не ждали, пока мы ткнем кому-нибудь из них в рожу такой палкой. Мы успели измазать троих, прежде чем хиппи поняли – здесь творится что-то не то!
– А, блин! – закричал один из них, с отвращением трогая себя за лицо. – Пипл! Вы чего делаете?! Что за тема?!
Но его возмущение так и осталось на словах – несмотря ни на что, хиппи так и не предприняли попыток к отмщению. Возмущались, кричали – но даже не двинулись с места. Витю-Орка такая позиция совершенно вывела из себя. Ведь он рассчитывал, что после такой «залупы» в драку кинется даже самый миролюбивый человек! Мы заранее приготовились к отражению коллективной атаки – думали отбиваться припасенными палками, а в случае неудачи решили выкликать на помощь отдыхающих в Утехе братьев. Но проклятые хиппи разрушили наши планы! Увидав по нашим лицам, что еще чуть-чуть – и мы сами на них набросимся, хиппи решили времени зря не терять. Часть из них припустила мимо нас по дороге, а часть ломанулась в лес – в направлении военного полигона. Кое-кого мы еще успели перетянуть палками, но немногих. Азарт быстро прошел.
– Пацифисты, еб твою мать! – с отвращением заявил Гуталин, глядя вслед удаляющимся пестрым фигурам. – Никак на драку не развести! Слышали ихние песни?

Не нужна нам война
А пошла она на-а…

– Ага! – кивнул Вик, швыряя палку на землю и поворачиваясь в сторону Утехи. – Таких пидоров еще поискать! Не люди, а скоты – такую шутку испортили!

Следующее происшествие имело место во время затеянной Маклаудом грандиозной стройки. Решено было выкопать посреди нашей стоянки зиндан – яму два на два на четыре для пленных, закрывающуюся сверху массивной деревянной решеткой. В зиндане можно будет без всякого опасения содержать случайных «постояльцев», в то же время используя его как отхожее место и как яму для мусора.
Два на два на четыре – это шестнадцать кубометров, то есть примерно три полных самосвала породы. Не могло быть и речи о том, чтобы перелопатить самим такую прорву земли, поэтому постройку зиндана было решено возложить на пленных ролевиков.
Каждое утро Маклауд вставал едва ли не с солнышком и уходил с Холма. Через пару часов он возвращался, волоча на удавке то одного, а то и двоих неосторожных путешественников. Пленных Маклауд поручал бдительному присмотру Жертвы, после чего завтракал и отправлялся спать. Терпеливый Жертва искренне полагал, что «безопасность труда важнее производительности». Поэтому он избегал снаряжать пленных каким-либо инструментом – предпочитая, чтобы они копали зиндан руками, в самом крайнем случае помогая себе короткими палками. В свете этого факта строительство зиндана растянулось на невообразимое количество наполненных криками пленных и злобным свистом капроновых плетей «человекочасов».

Жертва до того усердствовал на вверенном ему «объекте», что некоторые братья начали всерьез сетовать на стоны и вой, доносящиеся из будущего зиндана. Крики истязаемых Жертвой рабов здорово мешали спокойному отдыху, но главная проблема строительства оказалось не в этом. На глубине полутора метров пальцы рабов принялись царапать о сплошной гранитный валун, расколоть который без отбойного молотка не представлялось возможным. Зная, что за задержку строительства его постигнет самая суровая кара, Жертва проявил недюжинную смекалку и инициативу. Он отправился на танковый полигон и принес оттуда неразорвавшийся ПТУРС,[ Противотанковый управляемый ракетный снаряд.] пулеметную гильзу калибра 12,7 мм и горсть трассирующих патронов. Расстелив на земле полиэтилен, Жертва развинтил ПТУРС и выковырял из него всю взрывающуюся начинку. Часть взрывчатки Жертва запихал в пулеметную гильзу, после чего вставил в горлышко трассер пулей вниз и аккуратно обстучал края обухом топора. Он рассчитывал, что при воспламенении капсюля энергии трассера хватит, чтобы заставить сдетонировать спрессованный внутри гильзы тротил.
После этого Жертва выгнал из раскопа рабов, расковырял арматуриной какую-то щель и принялся закладывать под валун самодельное взрывное устройство. Он надеялся, что камень лопнет от взрыва и его можно будет вытащить из воронки по частям. Жертва уже прилаживал к своей бомбе огнепровод из сухих щепок и бересты, когда это заметил Строри. Высунув голову из стоящей неподалеку палатки, [У Костяна была собственная палатка из паршютной ткани, которую он изредка брал с собой – пять или шесть раз за десять лет] Костян нашел нужным поинтересоваться:
– Жертва! Что это за возня со щепками?!
– Бомбу закладываем! – бодро доложил Жертва. – Будем валун взрывами проходить!
– Бомбу? – меланхолично переспросил Костян, еще не до конца въехавший в расклад. – А что за бомбу?
– Сто пятьдесят грамм тротила в латунной оболочке, в качестве детонатора трассирующий патрон калибра 7,62, – отрапортовал Жертва, которого Маклауд пиздюлями приучил отвечать старшим товарищам ТОЛЬКО быстро и по существу. – Готовность две минуты!
Не знаю, какой реакции ожидал Жертва в ответ на свои слова – может быть, даже похвалы. Но дождался он совсем другого. Как только Строри представил себе, как в трех метрах от его палатки взрывается эквивалент двух противопехотных гранат – он выкатился из палатки, разметал огнепровод и захватил приготовленную Жертвой «бомбу».
– Идите на хуй, – орал Строри, – подрывники ебаные! Бомбисты, блядь!
Договориться с ним не было ни малейшей возможности. Хотите взрывать – пожалуйста! Только не ближе, чем в двухстах метрах от Холма! А иначе вам и зиндан будет не в радость – такой пизды получите! Вот к чему, если говорить вкратце, сводилась его манифестация.
– Любого, кто станет закладывать рядом со мной свои ебучие бомбы, – в заключение добавил Костян, – ждут ужаснейшие пиздюли!

Костян считал, что от взрывчатки бывают одни только неприятности. И был по-своему прав. СВУ, [Самодельное взрывное устройство] которое Строри отял у Жертвы, тут же пошло по рукам. Пьяные братья забавлялись с ним до тех пор, пока я случайно не выронил устройство в костер. Долго ли надо капсюлю патрона пролежать на углях, прежде чем он вспыхнет и все изделие пизданет? Трудный вопрос. Нам удалось выкатить «бомбу» из огня раньше, чем это случилось. Но призошедшее навело нас на тревожные размышления. Было решено избавиться от опасной игрушки, подорвав ее где угодно – лишь бы не нашей стоянке. Согласитесь, это была достаточно разумная мысль. А случай исполнить задуманное подвернулся нам этим же вечером – на стоянке царя Трандуила. Причиной для такого выбора места послужило вот что.

Прогуливаясь ночью по лесу с означенной целью, мы обнаружили на берегу Малого Красноперского упомянутого «царя». Транд лежал на спине возле костра и храпел, привольно раскинув руки. Могло показаться, что он просто спит (так на самом деле и было) – если бы верхом на нем не прыгала голая баба, яростно совокупляющаяся с Трандуилом в позе «наездницы». Поскольку наше присутствие нисколько её не смутило, мы подошли и легкими пинками привели «царя» в чувство. Транд перестал храпеть и открыл глаза.
– А? Что? – видно было, что окружающую действительность он воспринимает с превеликим трудом. – Хуй ли надо?
– Ну и ну! – пожурили его мы. – Как мы видим, перерывов на сон ты больше не делаешь? Спишь – и в то же время ебешься?! Охуеть!
– И что? – спросил Трандуил, недовольный тем, что его разбудили. – Вам-то какое дело?
– А как же нравственность? – спросили мы. – Смотри, чего у нас есть! С этими словами мы сунули изготовленное Жертвой устройство Транду под нос.
– Прикидываешь, – объяснили мы, как только зрачки Транда должным образом сфокусировались, – здесь сто пятьдесят грамм тротила и детонатор из трассера! Пизданет так, что закачаешься! Имей в виду!
С этими словами мы бросили бомбу в костер и бросились бежать. Понятное дело, что мчался я ОЧЕНЬ быстро – но все же не удержался и разочек обернулся на бегу. Увиденная картина до сих пор стоит у меня перед глазами: голое женское тело, распластавшееся над землей в невообразимом прыжке и обнаженный Трандуил, со всех ног несущийся к спасительному лесу. За несколько отпущенных ему мгновений Транд покрыл приличное расстояние, подтвердив этим старинную поговорку: «Жить захочешь – еще не так побежишь!» Не все же ебаться, надо и о здоровье подумать!

Индейские истории (часть 1)
Стоящий Медведь

«Для мирного времени характерен эмоциональный упадок, спокойная жизнь приглушает сильные чувства. Весь спектр ощущений, от искр душевного тепла до огнедышащих глубин ненависти, полнее воспринимается в смутное время и в связи с беспокойными обстоятельствами».
Этель Альтазафар

Этой же весной Крейзи объявил старт городской кампании «Первоцвет». Эта акция направлена против торговцев охраняемыми родами дикорастущих цветов – Leucojum, Ruscus, Cyclamen, Crocus, Galanthus. Перед инспекторами была поставлена задача пресекать торговлю «с рук» крымскими первоцветами, многие виды которых занесены в Красную Книгу. До полумиллиона единиц этих растений каждую весну ввозятся в наш город браконьерскими «челноками» и реализуются через сеть розничной торговли.
«Цветочная Кампания» – одна из самых беспокойных. Торговля первоцветами обычно осуществляется «с рук», но немало растений уходит и через официально установленные цветочные ларьки. В любом случае, продавцы первоцветов (в большинстве своем это женщины «кавказской» национальности) нехуево отстегивают местным сборщикам подати. Так что деятельность по пресечению подобной торговли с самого начала натыкается на «недопонимание», а подчас и на открытую агрессию удельных ментов.
– Вы охуели? – орал на нас один из сотрудников пикета милиции на станции «Купчино». – Какой еще Комитет? Вы чего себе позволяете?!
Недовольство этого господина было вызвано тем, что сводная инспекторская группа из двенадцати человек задержала в подземном переходе гражданку Украины, Асанову Мерзие Мургазаевну, при которой было обнаружено семьсот двадцать единиц Galanthus nivalis L. Вместе с Мургазаевной попалось еще девять человек, у каждого из которых имелось с собой от пятисот до тысячи упакованных в пластиковые ведра стеблей. Но местную милицию такая «акция» только взбесила.
– Хуйней занимаетесь! – разорялся местный пикетчик. – Это ПРОТИВОПРАВНО! Шли бы вы отсюда подобру-поздорову!

Из-за «столкновения интересов» некоторые мероприятия превращалась в черт знает что. В тот раз «недопонимание» дошло до того, что старшему инспектору из числа наших коллег [Инспектора из состава дружественых нам общественно-политических организаций] попытались при обыске подбросить «палево на карман». Сделали это под предлогом досмотра, вызванного «сомнениями в подлинности предоставленных удостоверений». Такая хуйня кого хочешь взбесит – так что мы отбросили в сторону приличия и начали строчить жалобы на имя Комитетского начальства. Навроде вот этой:

«Группой в составе двенадцати человек проводилась оперативная проверка мест предполагаемой торговли первоцветами на территории, прилегающей к жд. ст. „Купчино“. В ходе рейда за торговлю Galanthus nivalis L. была задержана гражданка Украины, Асанова Мерзие Мургазаевна. В пикете милиции на Балканской площади на нее был составлен соответствующий протокол, семьсот двадцать единиц Galanthus nivalis L. были подготовлены к изъятию.
Между тем гражданка Асанова М. М. предложила одному из находившихся в пикете сотрудников милиции „договориться“, после чего они вышли и отсутствовали около пяти минут. После этого указанный сотрудник милиции подверг сомнению правомочность работы инспекторской группы и начал проверку удостоверений, протоколов и сопутствующих документов, продлившуюся около часа.
В ходе этой проверки основная часть инспекторской группы была помещена в зарешеченное помещение и подвергнута наружному досмотру. Сотрудник милиции, отказавшийся назваться, пыталcя подброcить в карман инспектору ___ два боевых патрона от пистолета „ПМ“. Тот же сотрудник милиции выпустил из помещения пикета гражданку Асанову М. М. и вернул ей приготовленный к изъятию Galanthus nivalis L.»

Хотя проблем подобного толка встречалось немало, работа все-таки шла. В результате у Крейзи весь балкон оказался забит всевозможными подснежниками – доходящей аж до пояса пестрой кучей гниющих цветов. Это были остатки – то, что мы не сумели всучить в качестве подарка случайным прохожим и распихать в близлежащие школы и детские сады. Судьба цветов, по большому счету, никого не интересовала. Результаты кампании оценивались по выработанным протоколам, сдавать которые в Комитет обычно ездили Крейзи и я. Подчас такая поездка превращалась в сущий кошмар.
Однажды Крейзи потерял бритву-мойку, так что утреннюю порцию кислоты ему пришлось отмерять охотничьим ножом. Из-за этого он попутался с дозировкой, что в случае с кислотой часто приводит к совершенно непредсказуемым результатам. Так вышло и на этот раз.
– По чуть-чуть вкислимся, – заявил Крейзи, – и сразу же руки в ноги! Нам через сорок минут надо быть в Комитете!

– Ага! – пробормотал я, вынимая из кармана ручку и специальный блокнот. – Быть в Комитете через сорок минут…
Из-за систематического употребления кислоты нам приходилось идти на крайние меры. Например, я вел для Крейзи своеобразный ежедневник, в котором отражал все наши намерения на несколько суток вперед. В нем было три графы: «где нам надо быть», «во сколько», и «кого мы должны будем там встретить». А после ряда прискорбных случаев мы ввели еще две – «о чем нам следует говорить» и «зачем нам все это нужно».
Без такого подспорья совершенно невозможно вести под кислотой какую-либо «общественную работу». Волшебный порошок стирает границы времени, превращая реальность в калейдоскоп обрывочных видений. Практически нереально в таком состоянии сохранить целостность побуждений на хоть сколько-нибудь продолжительный срок. Незатронутым остается только самый глубокий уровень мотивации, который Крейзи однажды сумел выразить всего в двух словах: «Нам НАДО!»
Но ни что именно «надо», ни «где», ни тем более «зачем» – этого даже Крейзи не знал. Как только поршень шприца бился о донышко – все эти вопросы переходили для нас в разряд величайших загадок. Именно поэтому нам был так необходим «специальный блокнот». Указаниям из этой тетради мы следовали фактически беспрекословно, так как в прямом смысле слова «верили ей больше, нежели самим себе».
– Давай руку! – потребовал Крейзи, когда шприцы были готовы. – Живо!
Кислоту Крейзи предпочитал употреблять в специальной комнате, оборудованной «зеркальным коридором». Укрепленные на противоположных стенах зеркала раздвигали границы видимого пространства, порождая перед глазами бесконечную череду сменяющих друг друга картин. Я любил блуждать по этим призрачным чертогам. Непослушное тело мертвым грузом лежало посреди комнаты, по венам вместо крови текла чистая кислота, дыхание истончалось и практически сходило на нет. Зато мой дух мог легко преодолеть зыбкую границу и оказаться в комнате «по ту сторону зеркала».
Там все то же самое – только нет тела на полу, а за оконными стеклами расстилаются совсем другие пейзажи. Вокруг раскинулась бесконечность отражений, в которой легко заблудиться – похожие зеркала, похожие комнаты, и только пейзажи за окном пугающе разнообразны. Зеркала прихотливы, каждому путешественнику они показывают свое – и далеко не каждый решится на путешествие во тьму, что притаилась в конце зеркального коридора.
В таком странствии легко потерять мир, из которого пришел – лишиться тела, исчезнуть среди холодного марева миражей. Тогда оборвутся тонкие связи, прекратится дыхание и остановится сердце – а врачи скорой помощи только руками разведут. И будут правы – спасать заблудившихся среди отражений не их работа. Не до того.
Но на этот раз мы с Крейзи таращились в зеркало совсем с другой целью. «Быть в Комитете через сорок минут…» – эти слова огненной прописью были выжжены у меня в голове. Но Крейзи здорово переборщил с порошком – так что проблемы у нас начались не то что по вопросу «куда нам ехать», а уже на уровне «кто мы такие». А на этот вопрос в нашем блокноте ответа не оказалось!
Чтобы хоть как-то позиционировать себя в окружающем мире, мы с Крейзи уцепились за единственные оставшиеся у нас ориентиры – инспекторские удостоверения Комитета. Руки тряслись, крошечное фото расплывалось у меня пред глазами. Вцепившись в ксиву, я пытался решить: похожа ли персона на фотокарточке на мое отражение? Рядом со мной пытался решить ту же проблему Крейзи – только вот нашей беде это не сильно помогло.
Скорее наоборот – в суматохе мы перепутали удостоверения. Так что под конец я почти уверился, что меня зовут «Антон», а Крейзи не менее искренне полагал себя «Ваней». Люди на играх частенько путали нас с Крейзи между собой, но описанный выше случай – единственный, когда мы сами себя перепутали. Так что можете себе представить, в каком мы были состоянии, когда в конце концов прибыли в Комитет.
Вышло так, что до кабинета нашего Благодетеля мы не дошли. Как только Крейзи и я вошли на этаж и двинулись по коридору, нам навстречу вырулил пожилой человек в форме чиновника Комитета. (Как выяснилось впоследствии, это был еще один наш «куратор» – товарищ Беспалько). Его отделяли от нас всего несколько метров, когда Крейзи коротко глянул на него из-под полей своей шляпы, повелительно вскинул руку и приказал:
– Стоп!
Беспалько остановился. Его взгляд за толстыми линзами очков только начал фокусироваться на дерзких посетителях, как Крейзи открыл рот и изверг из себя вопрос. Своей постановкой он напомнил мне чаньский коан [Коан в чаньском буддизме (дзен-буддизме) – это умственная задача, призванная разрушить формальную логику и освободить разум ученика] – испепеляющая извилины молния, к которой далеко не каждый чиновник окажется внутренне готов.
– Кто вы такой и что нам от вас нужно?! – поинтересовался Крейзи.
Со второй частью этого вопроса Крейзи следовало обращаться ко мне. Я бы живо нашел ответ в нашем «блокноте», а вот у несчастного Беспалько такого подспорья не было. Поэтому он разинул рот и почти минуту простоял неподвижно, не в силах сообразить, чего хотят от него эти странные посетители.

В середине мая мы с Панаевым отправились в леса под Лугой, а вместе с нами поехала Леночка по прозвищу «Бухгалтер» – девушка, заведовавшая большей частью бумаг в нашей организации. Нас познакомил с нею Панаев, увидавший ее под Навесом в Заходском, на дне рождения Пыха. Леночка отдыхала там в компании Фаруха и Папы Хаерсона – но Панаев не мог оставить «сидеть без дела» такие ценные кадры.
Леночка Бухгалтер оказалась для нашей организации бесценной находкой. Она обладала сверхъестественным даром урегулировать правовые вопросы, решать бюрократические неурядицы и работать с бумагами. Её харизме подчинялись чиновники и представители власти, любые задачи, за которые бралась Леночка, можно было считать заранее решенными.

Ужаснувшись царившему в нашей «бухгалтерии» распиздяйству, Леночка в кратчайшие сроки навела среди этой «кухни» строгий порядок. С её помощью были приведены в порядок и систематизированы данные последних Кампаний, подшиты в общие папки оставшиеся у нас копии протоколов и составлена электронная адресная база нарушителей природоохранного законодательства. [АБН (адресная база нарушителей природоохранного законодательства) – сводные данные по гражданам, задержанным c поличным во время проведения Елочных, Можжевеловых и Цветочных Кампаний. Включает в себя данные по мелкооптовым браконьерам, нелегальным базарам, точкам реализации незаконно добытой лесопродукции с рук, а также основным районам браконьерской заготовки. Так, к примеру – в одном многоквартирном деревенском доме под Лугой оказалось прописано двадцать восемь нарушителей природоохранного законодательства, шестнадцать из которых – известные оптовики]
Чиновники Комитета, привыкшие общаться с упоротыми кислотой зомби из нашего «комиссариата», едва ли не молились на Леночку, имевшую обыкновение приходить на такие встречи трезвой. Бухгалтер взяла на себя добрую половину «деловых связей» и практически всю документацию, изо всех сил поддерживая для нашей секты стойкий имидж «Природоохранной Организации».
На место мы прибыли под вечер. Расположившись на прибрежном склоне, мы во все глаза втыкали на невиданное доселе диво – штук пятьдесят типи, в несколько рядов установленные на пологом берегу. Над диковинными шатрами поднимался вверх тонкий дымок, мужчины и женщины в индейской одежде расхаживали по лагерю и сидели на земле, в зарослях на берегу возились полуголые дети. Ветер доносил от реки человеческий гомон и запах стряпни, короткий майский день неторопливо клонился к закату.
На секунду мне показалось, что еще миг – и ландшафт вокруг индейского лагеря изменится, уступая место традиционным североамериканским пейзажам. Встанут по берегам реки стволы вековых кедров, донесется с полей протяжный голос бизона, а в проем между деревьями станет видна серебристая поверхность озера Мичиган.
– На что смотришь? – спросил у меня Панаев. – Никогда индеанистов не видел?
Его голос разрушил сгустившиеся чары, так что меня немножечко «отпустило». Действительно, один или два подобных шатра и раньше стояли на поляне «по ту сторону реки». Мы с Крейзи даже пару раз ночевали в одном из них – у одной «скво» по прозвищу Наташа-Медведь. Просто до сих пор мне не доводилось видеть одновременно СТОЛЬКО шатров.

Мато Нажин


Мато



Одинокий Волк

– Индеанисты – это навроде реконструкторов,[ Сводный термин для обозначения сразу четырех Движений: реконструкции Средневековья и раннего Средневековья, реконструкции «Наполеоники» и реконструкции вооруженных сил Второй Мировой Войны. Участники этих движений восстанавливают оружие и костюмы соответствующих эпох – но на этом их сходство заканчивается. Реконструкция Средневековья отличается от реконструкции раннего Средневековья как день и ночь, а про «Наполеонику» я даже говорить не хочу. Это совсем другая хуйня.] – объяснял мне Панаев, покуда мы спускались по тропинке к реке и разыскивали переправу. – Только реконструкция у них не «военная», а культурно-бытовая – в первую очередь обычаи, а затем жилища, костюмы и утварь. По своей сути они ближе к ролевикам – выбирают какое-нибудь индейское племя, «перевоплощаются» в него и так и живут.

– Здоровые же у них племена! – кивнул я, еще раз окидывая взглядом раскинувшийся на берегу лагерь. – Ничего не скажешь!
– Не, – рассмеялся Панаев, – не настолько! Сейчас у них «Пау-Вау» – что-то типа нашей «союзки», [«Союзка» (сленг.) – ХИ, Всесоюзные Хоббитские Игры; традиционное ежегодное мероприятие ролевиков; одна из немногих игр, которую до сих пор делают только по «мотивам» произведений Толкиена. На ХИ98 - человек в полных доспехах решил сократить путь и пройти по осыпающемуся склону, под которым 5 метров воды. В результате несчастный случай с фатальным концом.] куда съезжается множество различных племен. Живут индейцы мирно, массовые побоища у них не приветствуются – так что все имеющееся в наличии оружие самое настоящее. В ходу охотничьи ножи и небольшие топорики, а вот другой военной снасти практически нет. Луки есть охуенные – но не очень много. Но это все ерунда, интересно другое. Слышал, чего про обычаи ихние говорят?
– Ну-ка! – заинтересовался я. – Давай, приколи!
– Есть у них один ритуал, – через плечо сообщил Панаев, перебираясь по хлипким бревнам на ту сторону реки, – не знаю только, у каких племен он в ходу. Слышал, чего лысые на Кампании толковали про «тему с мешком»?
– Припоминаю, – кивнул я. – Было что-то такое!
В самом деле, ходили слухи – будто наши коллеги по природоохране используют для первичного «отбора кандидатов» жуткие методы. На испытуемого одевают плотный мешок, после чего четверо «будущих товарищей» пиздят его великим множеством способов. Не берусь судить, по какому принципу «приемная комиссия» различает между собой кандидатов – то ли берут тех, кто устоял на ногах, то ли еще как. Какой-то способ наверняка есть.
– Так вот, – продолжал Тень, – у индейцев есть похожая хуйня, только обычай этот не для новичков! Для начала испытуемому нельзя ни есть, ни пить несколько дней. После этого он должен оттянуть пальцами кожу у себя на груди и проколоть ножом получившуюся складку. В дырку продевают метровый кожаный ремешок и завязывают на узел, а другой конец привязывают к деревянному столбу. Возле него испытуемый будет корчиться в танце аж целые сутки. Под конец такого «праздника» танцор пляшет уже не у столба, а «одной ногой в мире духов». В конце ритуала человек падает на спину – чтобы ремешок мог разорвать удерживающую его кожу. Получается приметный шрам в виде буквы «Н» – отметка, которая немало значит между индейцами. Во всем ихнем Движении по пальцам можно пересчитать тех, у кого она есть.
– Не удивительно! – цинично отозвался я, хотя рассказанная Панаевым история меня здорово впечатлила. – При таких-то обычаях!
Неожиданно для самого себя я посмотрел на индейский лагерь совсем другими глазами. Чтобы вот такое проделать, нужен дух, который есть далеко не у каждого. Вслед за Панаевым я перебрался на другую сторону, так что от основного индейского лагеря нас отделял теперь десяток метров стремительно бегущей воды.
На другой стороне раскинулись густые заросли кустов, а начинающаяся у самой переправы тропинка сворачивала налево и терялась в лесу. Метров через пятьдесят тропка обрывалась на широкой поляне, образованной изгибом речного русла. Здесь стояло еще несколько типи, одно из которых принадлежало Наташе-Медведю – индейской «скво», у которой мы уже не раз останавливались на ночлег.
Типи внутри – это огороженный камнями очаг, кругом которого расположены невысокие лежанки из бревен и одеял. Над огнем царит плотная задымленность, только внизу остается небольшая прослойка «чистого» воздуха. Место хозяина в типи – через костер от входа, еще пара лежанок располагается по бокам, а вот прямо перед «дверью» оставлено свободное место. На эту сторону открывается круг из камней, которыми огорожен очаг – что имеет под собой сразу два назначения. Во-первых, остается «проход» для почитаемых индейцами духов, а во-вторых, будет тяга, что тоже весьма существенно.
От хорошей тяги жизнь в типи зависит, можно сказать, напрямую. Отверстие в крыше образуют матерчатые «клапана», каждый из которых крепится на собственной жерди. Стоит только несведущему человеку взяться за их регулировку, как тяга исчезнет, а во всем жилище поселится удушливый чад. Едкий дым положит людей на землю, дышать станет нечем – разве что вы отдерете от земли полотняную «юбку» и высунете наружу перекошенное, со слезящимися глазами лицо.

Но такое случается только у юных, совсем еще неумелых индейцев. У достойных хозяев вместо дыма стоит легкий смолистый аромат – а тяга такая, что можно свободно сидеть и даже выпрямиться почти во весь рост. Блики огня играют на матерчатых стенках, звучит протяжная индейская музыка – флейта, бонги и алтайский комус. [Может, это и не самые «индейские» инструменты, но питерские индеанисты «жарят» на них так, что пиджак заворачивается.]
Звуки поднимаются вверх вместе с потоками невесомого дыма, чарующие вибрации проникают в самые потаенные закоулки души. Часы и дни в типи проносятся незаметно – алкоголь и трава превращают любую поездку в череду смазанных, расплывающихся картин. В этот раз мы ели поганки, которая Леночка собрала прошлой осенью, запивая их крепчайшим, примерно пятидесятиградусным «ершом».[ Это традиционный напиток Болгар – «Болгарский Черный». Делают его так: берут портер «Балтика № 6» и вливают в него равную долю этилового спирта]
К полпятого утра мы с Панаевым уже почти ни хуя не соображали, и Наташа-Медведь поспешила этим воспользоваться. Полночи она травила нам про то, «какие придурки съехались и встали на том берегу», а под утро так и вообще разошлась.

– Есть на том берегу один вождь, – вещала Наташа, приподнявшись на своей лежанке и вороша угли специальной палочкой, – Мато Нажин, Стоящий Медведь. Он уже много кого здесь достал своими придирками. Почитает себя, видите ли, ревнителем «индейских законов». Одному моему знакомому разбил об голову трехлитровую банку, другого унизил. Может, проучите его?
– Мато Нажин? – я открыл глаза и приподнял голову с лежанки. – А он кто?
– Да никто, – отмахнулась Наташа, – пустое место. Вы его вчера наверняка видели – шоркался по всему лагерю в красных трусах и лез со своими «советами». Показать вам, где стоит его типи? Это совсем недалеко, метров на сто ниже по течению реки. Приметный шатер, с нашего берега его хорошо будет видно!
– Через реку? – оживился Панаев. – Из пращи можно будет достать!
– Вот и хорошо! – обрадовалась Наташа, подливая нам в кружки ерша. – Давайте – пейте и пойдем! Натянув на ноги ботинки (у индейцев не принято сидеть в типи в уличной обуви), мы откинули полог и вылезли на улицу. Было холодно, над рекой и поляной стоял белесый туман. Он клубился и перетекал, скрадывая видимость и принимая странные недолговечные формы. Он был таким плотным, что я далеко не сразу понял, в каком направлении находится река. Нагрузив Наташу деревянным подносом с парой десятков камней, мы вошли в туман и двинулись по прибрежной тропинке вниз по течению реки. Поначалу мы двигались словно в молоке, но как только поле осталось позади – туман исчез, уступая место мокрым кустам и тусклому предрассветному лесу. Только над руслом реки еще висело несколько тонких, вытянутых языков.
– Вон там, – шепнула Наташа. – Видите?
Мы стояли на низком берегу, в окружении спускающихся к воде кустов и невысоких деревьев. Под ногами у нас струилась черная вода, а чуть дальше выплывал из тумана противоположный берег, на котором виднелись стоящие в ряд несколько типи.
– Второе слева, – послышался голос Наташи. – Не перепутайте!
– Да видим мы, – огрызнулся я, забирая у Наташи поднос. – Спасибо, дальше мы сами как-нибудь разберемся!
Наташа кивнула и пошла по тропинке назад, а я расстегнул ватник и принялся разматывать с пояса брезентовую пращу. Наложив камень, я взмахнул рукой – и гудящий снаряд пронесся над водой и скрылся в тумане, чуть в стороне от намеченного мной типи.
– В молоко, – хмуро констатировал Тень, а затем поднял с подноса камень и наложил его на ремень. – А теперь я!
Запущенный им булыжник в считанные мгновения перелетел реку и с глухим стуком врезался в обтянутые материей жерди. Мы успели выстрелить еще пару раз, когда из типи послышались недовольные голоса, а на прибрежную полосу вылезли человек десять КРАЙНЕ НЕДОВОЛЬНЫХ людей. Они повылазили из стоящих поблизости типи и сгрудились на берегу, пристально глядя на нас.
Момент был хороший, поэтому мы с Панаевым отложили пращи, подбоченились и хором зачитали сочиненные по дороге стихи. Короткое четверостишье было посвящено лично Мато Нажину – крайне оскорбительный и чрезвычайно нецензурный куплет. [Мы знаем, чего мы ему сказали, и Мато – тоже знает. А так как наша война с индейцами закончилась в конце концов пусть худым, но все-таки миром – не станем начинать все по-новой, и уж тем более – ругаться издалека. Стоящий Медведь показал себя стоящим противником – таким, что мне больше не хочется на него обзываться]
Он имел успех, так как после непродолжительного затишья с того берега к нам донеслись вот какие слова:
– Пидоры, вам пиздец! Поймаем – в жопу выебем!

Кабы мы не были такие синие, то заметили бы, что половина собравшихся на том берегу вовсе не наши сверстники (как мы наивно полагали), а взрослые уже мужики. И вовсе не «пустое место», как нам обозначила их Наташа Медведь, а люди физически развитые и, как оказалось, вооруженные.
Но на тот момент мы с Панаевым прочно пребывали в плену алкогольных иллюзий. Фигуры на том берегу казались нам размытыми пятнами – больше того, нас немало возмутило, что эти «пятна» смеют нам угрожать!
– Что у вас за кураж – в жопу ебать?! – пронзительно крикнул Панаев. – Сами вы пидоры! Мы добавили к этому и еще кое-чего, что задело собравшихся за живое. Один из мужиков выхватил из наплечной кобуры ствол, направил его в нашу сторону и несколько раз нажал на курок. Раздался грохот, что-то защелкало по окрестным кустам – но нас Панаевым это только развеселило.
– Вильгельм Телль хуев! – заорал Панаев. – Научись сначала стрелять!
Это переполнило меру терпения собравшихся на том берегу людей. Сорвавшись с места, они бросились в сторону переправы, которую мы по пьяни и не подумали разобрать. Тогда мы с Панаевым взяли на плечо по коротенькому бревну и совершенно спокойно отправились лесом в сторону нашего лагеря. Мы ничего не боялись, так как искренне полагали, что имеем дело с кем-то навроде апатичных ролевиков. Так пристало ли нам таиться от них по лесу? Первые четверо поимщиков вылетели на нас совершенно неожиданно. Это были крепкие молодые парни с увесистым дубьем – но сегодня был не их день. Этанол и волшебные грибы надежно хранили меня и Панаева от любых бед.
– Парни, – дружелюбно начал я, – вы не двоих ли обмудков ловите? Они вон туда, к станции побежали!
Туман и предрассветные сумерки сделали свое дело – коротко поблагодарив нас, поимщики бросились в указанном направлении. А с двумя их коллегами, выскочившими на нас буквально через тридцать секунд, Панаев разобрался еще проще:
– Ваши только что пробежали! – крикнул он, одновременно показывая рукой в спину первой четверке. – Похоже, гонят кого-то!
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 34


Джонни, Маклауд


Фото Джонни (вроде бы)


Герцог Орм (эпизод с Джонни и боем с 2 рыцарями)


Гоблин некроманствует


Гоблин, Трандуил


Эйв, Джонни


Слева Барин-Кузьмич


Маклауд


Камень в Зеркальном


На этом месте Кузьмич начал шарить глазами по земле, разыскивая подходящий камень, которым он мог бы запустить в темнеющий посреди парка заброшенный ларек. А когда не нашел никакого снаряда, то подошел к ларьку и со всей силы заехал по стеклу кулаком. В результате стекло разбилось, а один из осколков вспорол Кузьмичу вены на тыльной стороне ладони. Но в тот момент этому не было придано вообще никакого значения. Возле своего подъезда Королева посчитала миссию «спонсора» успешно выполненной.
– Этот пидор нам больше не нужен, – шепнула она Кузьмичу. – Избавьтесь от него!
– Как это – «избавьтесь»? – не сразу въехал Кузьмич. – Чего сделать-то?
– Ну… – задумалась Королева. – Отпиздите его, что ли!
– А! – обрадовался такому решению Кузьмич. – Это я мигом!
Идущий следом за Кузьмичом «спонсор» не успел опомниться, как Барин развернулся на месте и принялся пиздить его ногами. Окровавленную руку Кузьмич прижимал к груди, но «спонсору» это нисколько не помогло – несколькими сильными ударами Барин сбил его с ног. Вынув у поверженного «спонсора» из кармана литр водки, друзья нырнули в парадную и скрылись из глаз. Уже дома, глядя на тянущийся за Барином кровавый след, Королева потребовала:
– А ну покажи, что с рукой?
– Хуйня! – отмахнулся Барин, но его не стали слушать. – Дай сюда!
– Вены перерезало, – осмотрев руку, заявила Королева. – Надо жгут накладывать или шить. Вот только жгута у меня нет!
– Тогда шей! – спокойно ответил Барин, к разного рода мучениям относившийся более чем спокойно. – Не люблю кровоточить!
Через пять минут Королева принесла таз, толстенную иглу и зеленые шелковые нитки. Фери за это время разлил водку по стопкам.
– Так, это Кузе для анестезии, вот это доктору, а это – мне! – заявил он. – Ну, вздрогнули! Так повторялось еще несколько раз, так что когда дело дошло до шитья – кривые в доску были не только Барин и Фери. Королева тоже уже мало чего соображала. Впоследствии она рассказала об этом вот что:
– Хуй ли вы думаете, легко швейной иглой руку зашить? Когда кровь хлещет так, что почти ни хуя не видно! Фери едва успевал на рану воду из чайника лить. Целый таз кровищи бавленной натекло! Да и как тут шить? Я всю кожу в комок собрала и обметала по краю, как меня в детстве учили, еще на «мягкой игрушке». Ниток извела чуть не полмотка, а получилось не очень. И, что обидно – крови меньше не стало, скорее наоборот!
Пришлось плюнуть на все и тащить Кузьмича в травму при «1-м Мединституте», рискуя напороться там на недавнего «спонсора». Местный врач, как только увидел руку Кузьмича, которую Королева в исступлении проколола иголкой свыше тридцати раз – побледнел и вытаращил глаза.
– Что у вас с рукой? – спросил он, подцепляя пинцетом торчащие из стянутой в комок кожи концы некогда зеленых ниток. – ЧТО ЭТО ЗА ХУЙНЯ?
– Это мне друзья руку зашивали, – спокойно ответил Кузьмич. – А ниток другого цвета у них не нашлось.
– Не нашлось ниток, говорите? – спросил врач, удивленно качая головой. – А вы уверены, что эти люди ваши друзья?

Как-то по зиме мне позвонил один знакомый и заявил, что у него дома сидит какой-то москвич, вроде бы знакомый Дурмана. Этот тип только что дезертировал с военной службы, а из одежды у него есть только тапочки, футболка и спортивные штаны. Так вот, поинтересовался знакомый – не хочу ли я принять участие в судьбе этого человека?
– Ясное дело, хочу! – ответил я. – Мы его у тебя забираем!

Через пару часов Крыса Московский [Этот человек представился нам иначе, но есть мнение, что он назвался не своим именем. Поэтому я буду называть его так, как мы сами его впоследствии окрестили] уже сидел дома у Кримсона и пил чай. Это оказался человек среднего роста, плотной комплекции, с непримечательным круглым лицом. Он был обрит практически налысо и немало избит, что объяснил конфликтом с бывшими сослуживцами. Крыса рассказал нам печальную историю о том, как тяжело ему приходилось в части и как он бежал, отчаявшись выжить среди нескольких сотен озлобленных на весь мир дагестанцев. Так как он сказался едва ли не братом Дурману, то мы вмиг раздобыли для него одежду, обувь и устроили к Крейзи на постой. Отправлять его в Москву «на собаках» мы побоялись, так как дезертира наверняка объявили в розыск. Поэтому Крыса завис у нас и за неделю неплохо прижился.

В воскресенье мы взяли его с собой в Удельный Парк, где собиралась охочая до драки палками ролевая общественность. Среди собравшихся оказался мой одноклассник Лан, давно отколовшийся от нашего коллектива и взявший моду тусоваться с какими-то совсем уже непонятными ролевиками. Завидев это сборище, Крыса решил немедленно до них доебаться.
– Эй, вы! – начал он. – Кто из вас будет со мной драться? Есть среди вас мужики? В качестве комментария к своим словам Крыса сжимал в кулаке метровый обрезок выданной ему братьями железной трубы.
– Ну? – снова заорал Крыса. – Вы что, гондоны – не слышали, что я сказал? Признаю, что тогда мы не уследили за ситуацией. Думали, что трезвомыслящий человек в незнакомом городе будет вести себя несколько сдержанней, и, прежде чем доебываться до людей, по крайней мере наведет о них справки. Но Крыса рассудил обо всем по своему.
– Что ты сказал? – услышал я голос Лана. – Кто гондон? Ну-ка, иди сюда!
Мы расположились неподалеку с водкой и бутербродами – но только и успели, что обернуться на голос. Самоуверенный Крыса бросился вперед, свирепо размахивая трубой, но Лан в считанные секунды оборвал это порыв. Сам Лан был вооружен обрезком трамвайного поручня длинной едва ли в полметра, но неравенство оружия нисколько его не смутило.
Бах, бах! Куски железа сшиблись с оглушительным грохотом и звоном, мелькнули смазанные сумасшедшим движением руки – и Крыса выронил трубу и стал заваливаться на бок, со стоном прижимая руки к лицу. Между пальцами у него хлестала кровь, что неудивительно – обрезком поручня Лан насквозь пробил ему щеку. Получилась дыра, в которую можно было при желании просунуть три, а то и четыре пальца.
Пришлось тащить раненого Крысу домой к Кузьмичу, где я заделал ему щеку, наложив пластырем несколько кривых, уродливых швов. Получилось не очень, так что когда Крыса курил – сигаретный дым тонкими струйками выходил сквозь рану наружу, порождая отвратительные кровавые пузыри. В память об этом случае на лице у Крысы остался неизгладимый след, и поделом – «Бог шельму метит». Говорю же я так вот почему.
Через пару дней после этого случая мне позвонил Крейзи и сообщил, что у его матери пропало золото – обручальное кольцо, серьги и несколько цепочек. Произошло все это буквально вчера – в тот самый день, когда Крыса Московский окончательно распрощался с Крейзи и переехал от него к Кузьмичу. Дальше события покатились, словно снежный ком.
Сначала к Кузьмичу домой ворвались работники военкомата, которые схватили Андрюху и уволокли его на городской сборный пункт, а оттуда – во Мгу, служить в железнодорожных войсках. Ночевавшего там же Крысу «вербовщики» не тронули, и наш гость не преминул воспользоваться удобным моментом.
Сославшись – дескать Андрюхе в части всяко понадобятся деньги, Крыса развел маму Барина на некоторую сумму и скрылся в неизвестном направлении. Узнали мы это, ясное дело, уже несколько позже, от матери Кузьмича.
Тут нам все стало более-менее ясно, непонятно было только одно – где искать эту мерзкую гниду. Мы полагали, что Крыса сгинул бесследно – но нет. С утра в среду «московский гость» позвонил Кримсону, и между ними состоялся вот какой диалог:
– Уезжаю я, – заявил Крыса, – домой, в Москву. Но раз уж вы мне так помогли, я хочу и для вас сделать что-нибудь хорошее! У меня есть связи по Москве, так что я могу пробить вам задешево партию компьютеров. Предоплата там…
Судя по всему, Крыса недооценил степень нашего общения – полагая, что грабит и разводит малознакомых людей. Или просто пожадничал. Потому что в ответ на столь «щедрое» предложение Кримсон тут же предложил встретиться вечером на Черной Речке и «все обсудить». На том и порешили.
Около восьми Крыса нарисовался на Речке, где ему предложили проследовать в «одну квартиру» на Пионерской, где мы «сможем выпить», «переночевать» и «решить финансовые вопросы». На свою беду, Крыса не расслышал намека, сквозившего в этих словах.
К мифической «квартире» решили идти пешком. Сначала двинули по Савушкина, затем решили «срезать» через Серафимовское кладбище, а под конец вышли к огромному пустырю, посреди которого возвышалась заброшенная бетонная конструкция примерно сорока метров высотой. Путь проходил меж почерневших от времени решеток и заснеженных могил, уличного освещения практически не было. Лишь при входе на кладбище колебался под ледяным ветром синий цветок вечного огня, на котором местные бомжи по ночам готовили картошку с бобами. По ходу Крейзи решил взбодрить Крысу вот какими историями:
– Приколись, места тут настолько глухие, что труп человека до весны найти практически невозможно. Понимаешь меня?
– Э-э… – от такого начала Крыса несколько опешил. – Ты это к чему?
– Как это к чему? – удивился Крейзи. – Я же говорю – если тут кого-нибудь ебнуть, труп до самой весны в снегу пролежит!
– И… что? – вроде бы спокойно переспросил Крыса, но его выдал взгляд, нервно скользнувший по окружающим его братьям. – Куда мы идем?!
Немного ума у Крысы все-таки было, так что когда мы пролезли через дыру в заборе и начали подниматься по обледенелой лестнице на шестой этаж – его уже вовсю колотило. И, надо сказать, было с чего – до того правильно мы выбрали место для нашего разговора. С шестого этажа местного «кричи-не-кричи» открывается чарующий, удивительный вид. В здании не успели построить стены, так что вся конструкция представляет собой исполинские бетонные столбы, разделенные на шесть этажей обледенелыми плитами перекрытий. Потолки здесь метров по шесть, поэтому с верхнего яруса виден едва ли не весь город.
С одной стороны к конструкции примыкает темный массив кладбища, а с трех других она окружена многокилометровыми заснеженными пустырями. Кругом навалены бетонные блоки, торчит ржавая арматура, а до окраины жилых районов отсюда не меньше получаса быстрой ходьбы. Ледяной ветер разве что не валил с ног, на улице стояло минус тридцать – или возле того.
– Где золото? – спросил я у Крысы. – А?
Стоя на обледенелом краю, лишенном элементарных перил, и глядя на чернеющие далеко внизу штыри арматуры, Крыса решил не отпираться и не искушать судьбу.
– Пощадите! – взмолился он, трясущимися руками открывая нагрудный карман. – Вот ваше золото! Заплетающимся языком он поведал нам свою подлинную историю. В армии Крыса никогда не служил, а с Дурманом его связывает не более, чем шапочное знакомство. В Питере он оказался случайно, а пизды ему дали люди, которых он попытался кинуть до нас. Крыса слышал в исполнении Дурмана истории о его питерских друзьях, и у него в голове созрел коварный план – втереться в доверие, надавить на жалость и «хватать, хватать, хватать». Да не тут-то было!
– Не убивайте, – снова взмолился Крыса. – Пощадите меня!
Спасло Крысу то, что перед таким важным делом братья почти не пили. А по трезвости люди у нас вежливые да добрые – так что Крысу даже бить не стали. Противно было руки марать.
– Сымай одежду и обувь! – потребовал Кримсон. – Поносил – и будет!
Крыса спорить не стал, и через минуту стоял на «крыше мира» совершенно голый. Никаких «своих вещей» у него к тому времени уже не осталось. Ледяной ветер в миг выдул из Крысы тепло, за десять минут (пока мы решали, что с ним делать) вся кожа у него потрескалась и пошла какими-то пятнами.
– Надо ему хотя бы одну ногу сломать! – настаивал Маклауд. – Чтобы знал!
– Лучше сбросим его вниз! – предложил я. – Это милосердно – всяко лучше, чем от холода подыхать!
– Привяжем его проволокой, да так и оставим! – возразил Фери. – Здесь не до милосердия, а его потом все равно отвяжут!
– Кто? – удивился я. – Кто отвяжет?
– Менты отвяжут, – объяснил Фери. – Этой же весной!
От таких «переговоров» Крыса совсем загрустил. Зрачки у него неестественно расширились, поглотив почти всю радужку, а голова начала бессистемно подрагивать и болтаться туда-сюда. Увидев, что он «готов», мы ушли, оставив Крысу наверху обдумывать свое поведение. Мы надеялись, что он сгинет на этих ледяных пустырях, но через несколько месяцев наши надежды развеял звонок из Москвы.
Сразу же после этих событий мы отписали Дурману, какие «друзья» приезжают в Питер, прикрываясь его именем. И ему это ни хуя не понравилось! Взбешенный Дурман настиг Крысу в Сабурово, когда тот вышел покурить на черную лестницу в панельной девятиэтажке. В отличие от наших братьев, Дурмана даже трезвого нельзя упрекнуть в долготерпении или в мягкости нравов. Опознав Крысу благодаря нашему описанию, Дурман вычислил его по тусовке и подверг настоящей расправе. А последним фактором проверки оказалась «подпись» Лана, которую тот оставил у Крысы на левой щеке. После этого с ним было уже не о чем разговаривать. Несколькими ударами в зубы Дурман сбил Крысу с ног, а затем пинками спустил с восьмого этажа по бетонной лестнице до самого выхода из подъезда. В ходе этой экзекуции кроссовки Дурмана пропитались кровью настолько, что их пришлось выбросить, а про Крысу я и говорить не хочу. В нашей истории для него больше нет места.

Как я уже говорил, не так давно «вербовщики» военкомата схватили и заточили подо Мгой нашего Кузьмича. Они полагали, что Барин будет два года горбатиться в железнодорожных войсках – но уже через неделю Кузьмич наебал стражу возле своего барака, перелез через забор части и был таков. Его возвращение совпало с днем рождения Маклауда, который мы решили отпраздновать на квартире у известного сорокомана по прозвищу Шапа.
С этим кадром нас познакомил Панаев, отрекомендовавший Шапу журналистом газеты «Сорока» – ненавидимой всеми нами до дрожи в зубах. За две недели перед описываемыми событиями я и Панаев навестили Шапу у него дома, якобы с целью дать газете «Сорока» интервью от лица нашей «молодежной организации».
Шапа проживал в двухкомнатной квартире на третьем этаже, в старой пятиэтажке неподалеку от станции метро «Елизаровская», вместе со своими папой и мамой. Эта семейка заслуживает отдельного разговора. Мама Галя, дородная сорокалетняя тварь, до такой степени выжила из ума, что разделяла все увлечения своего блудного сына. То есть писала в «Сороку», бухала и вовсю общалась с сорокоманами. Она производила впечатление потасканной привокзальной синявки, возле которой жался её муж, напоминающий высушенного алкоголем пожилого бомжа. Сам Шапа (да не уподобимся ему вовек) производил еще более отталкивающее впечатление. Невысокого роста, с вечно бегающими крысиными глазками, Шапа оказался записным героинщиком и спидоносцем. У него были какие-то претензии к Маклауду из-за того, что тот полгода назад скинул его на Черной Речке с парапета. Упав, Шапа здорово повредил себе спину и долго не мог ходить – на что и пожаловался нам своим дребезжащим, вечно ноющим голосом. За время этой встречи мы с Панаевым успели придирчиво осмотреть Шапино жилище, договориться о «будущем празднике» (разумеется, не сообщая Шапе, чей день рождения мы задумали отмечать) и дать газете «Сорока» короткое интервью. Это оказалось совсем не трудно – Шапа задавал разные вопросы (типа – почему мы ненавидим сорокоманов и т. д.), а мы с Панаевым по очереди посылали его на хуй. Под конец Шапа отчаялся хоть что-нибудь узнать и поинтересовался – может, у нас найдутся пожелания для его читателей? Тут он был прав: в этом мы никак не могли ему отказать!
Так как мы с Панаевым пили тогда белый вермут пополам со спиртом – подробности этого «интервью» не задержались у меня в голове. «Чтоб вы лишаем голимым поросли!» – вот собственно и все, что мне оттуда запомнилось. Но Шапа старательно записал нашу ругань и пьяные выкрики, а через неделю все это безобразие появилось на страницах «Сороки»– насмешив нас и раздосадовав впечатлительных сорокоманов.
Сам праздник, получивший впоследствии название «Шапа-пати», начался так. Около девяти часов вечера мы постучались в дверь Шапиной квартиры – только открыл нам вовсе не Шапа, а его мать.
– Шапы нет дома, – завила она. – И когда он будет, не знаю!
– Но мы договаривались… – начал было я, но старая сука была неумолима. – Не пущу! Ждите на лестнице!
Только благодаря посулам и клятвенному обещанию «налить» нам удалось пробраться в квартиру и засесть в комнате у Шапы. Праздник был распланирован как состоящий из двух частей – сначала мы чинно-мирно отмечаем день рождения (то есть пьем, покуда не перекинемся), а в 4.30 начинаем в квартире у Шапы настоящий погром. Но первые конфликты начались гораздо раньше, чем подступил назначенный срок.
Сам Шапа (явившийся домой только в первом часу ночи) посерел лицом, как только увидел в коридоре Маклауда. От греха подальше Шапа спрятался в комнате отца и не выходил оттуда ни за какие коврижки. Он даже предпринял несколько попыток «выписать» нас из квартиры (через отца, разумеется) – но этому воспротивилась пьяная «в говно» мать. Поллитра водки и льстивые речи Маклаудовской жены сумели вовремя перетянуть ее на «нашу сторону».
Водка лилась рекой, и постепенно стены в Шапиной комнате дрогнули и завертелись волчком, а на лицах товарищей появились первые признаки приближающейся перемены. Все чаще в ответ на замечания Шапиной матери доносилось не вежливое «извините», а куда более естественное «пошла на хуй», а кое-кто даже перестал бросать хабарики на пол. Вместо этого дымящиеся окурки стали размазывать о стены комнаты.
Начало второй части праздника положил Кузьмич. Когда настенные часы в комнате у Шапы остановились [Правильнее будет сказать – не «остановились», а «перестали существовать»] на отметке «полпятого», Барин заорал «Поехали!», сорвал часы со стены и молодецким ударом разломил ходики о стенной шкаф. Я тут же ухватился за ствол огромного, в человеческий рост, фикуса, поднял цветок с пола и размахнулся изо всех сил. Керамический горшок на большой скорости врезался в невысокий сервант, вдребезги разбив стекла и совершенно разбившись сам. Во все стороны брызнули стекла вперемешку с землей, оставив у меня в руках только мясистый ствол и лохматое корневище.
Остальные тоже не стояли без дела – кто-то опрокинул секретер, кто-то перевернул стол, а Панаев в это время кромсал ножом одеяла и поджигал занавески. Я недолго наблюдал за этим безобразием, так как неожиданно кто-то могущественный и жестокий вселился в меня, отключив сознание, словно пьяный электрик – свет. Остался лишь калейдоскоп вращающихся картинок: блевота на стенах, пьяные лица и громогласный немолкнущий крик.
Это кричала Шапина мама, которая увидела, как Строри вытащил из кладовки топор и несколькими удалыми взмахами развалил унитаз. Хлынула вода, но Строри это ни чуточки не обеспокоило. C побелевшим от водки лицом он перешел в ванную комнату – и оттуда понеслись гулкие удары, по силе сравнимые разве что с ударами колокола. Приоткрыв дверь, я некоторое время наблюдал, как Строри с остервенением дырявит чугунную ванну обухом топора. [Это куда как проще делать кувалдой]
Оригинальнее всех развлекался Маклауд. Он выволок из дальней комнаты Шапиного отца, после чего развалился на стуле в начале длинного коридора, тянущегося из прихожей на кухню. В конце коридора Маклауд приказал расставить Шапин семейный сервиз, и теперь расстреливал его из принесенного с собой пневматического ружья.
Происходило это так. Сначала пьется стопка наливки, затем звучит сухой шелчок выстрела – и на кухне во все стороны брызжут фарфоровые осколки. После этого Маклауд лениво бросал ружье в сторону, а Шапин отец со всей поспешностью ловил его за ствол и перезаряжал. Наступало мгновение тишины, затем Маклауд опять глотал стопку наливки – и все повторялось опять. Маклауд занял пост в коридоре не просто так. По совместительству он контролировал выход на лестничную площадку – чтобы Шапа и его родители не вздумали выбежать из дома и вызвать милицию. Доведенный до отчаяния Шапа попытался выброситься из окна, но братья это вовремя пресекли – схватили Шапу за руки и заперли в кладовке. Вызвать же милицию по телефону у Шапы и его родных не было ни малейшей возможности.
Телефон в Шапиной квартире мозолил мне глаза с самого вечера. Он располагался на тумбочке возле дверей, причем с ним постоянно происходили удивительные метаморфозы. По первости он стоял просто так, затем кто-то снял с него трубку – которая одиноко зудела, короткими гудками жалуясь на нелегкую жизнь. В следующий мой визит в коридор трубка лежала на том же месте – только вот витой шнур был уже перерезан.
Когда же мы уходили, в тумбочку, на которой стоял телефон, оказался воткнут топор. Строри вбил лезвие в податливое дерево едва ли не до половины – так что обух едва-едва виднелся сквозь искореженный аппарат. Эта картина накрепко засела у меня в голове – лопнувшие куски пластика, искореженные шестеренки и разноцветные провода.
Кураж отпустил меня только в метро, когда я прилег на лавку в практически пустом вагоне. За окном проносились перевитые кабелями стены тоннеля, а на лавке напротив пяный Фери пытался «склеить» парочку утренних малолеток:
– Я тракторист, – Фери решил начать эту беседу с вранья, – работник далекого севера! Девушки, замерзая в ледяных пустошах – я думал о вас! Предлагаю теперь…
У перев взгляд в плафоны на потолке, я слушал это пьяное бормотание и все думал: «Ну наконец-то! Вот оно – настоящее интервью!»

Патруль нравственности

«Вместо сытного обеда
С хлебом и салатом
Лустберг делает минет
Неграм и мулатам»
Веселые четверостишья

На Первомай в этом году приключилась вот какая история. Перед самым выездом Королева сшила черные повязки с буквами «П.Н.», что расшифровывалось как «Патруль нравственности». Идея патруля состояла в том, чтобы преследовать тех ролевиков, которые станут расхаживать голыми или примутся прилюдно ебстись.
Этот постыдную скверну принесли в тусовку Лустберг и его друзья – безобразный пережиток старой «системы хиппи». Они всем показали, что такое настоящий «free love» – череда голых обмудков, прущих косолапых сук с отвислыми сиськами. Насмотревшись на совокупляющихся тут и там унылых чудовищ, наши товарищи взбеленились и решили положить конец этому безобразию.
Мы рассуждали так. Постороннему мужику нельзя позволять трясти яйцами на виду у женской части нашего коллектива. За это нужно наказывать, причем наказывать сразу! А наши девчонки пускай разберутся с теми бабищами, что привыкли ходить по лесу с неприкрытой пиздой. Путь «кукушки» и газ проведут черту, которая отделит честных женщин от сонмища вконец охуевших блядей!
Пока остальные товарищи пьянствовали на Холме – Барин, Королева и я решили навестить обитающих на побережье Болгар. Стремительно вечерело – темнота упала на мир, деревья по краям тропы превратились в едва различимые серые тени. Тьма скрадывала очертания предметов, лишь на фоне чуть более светлого неба можно было различить угловатое плетение нависающих над дорогой ветвей.
Наш путь пролегал через перекресток. Нимедийская тропа наискось перечеркивает здесь дорогу к озерам и уходит лесом по направлению к Фонтану. Неожиданно мы услышали топот и увидели меж деревьев стремительно движущийся желтый свет. Вскоре мы смогли различить фигуру человека с факелом в руках, несущуюся в нашу сторону по дороге. В другой руке человек сжимал «меч» из расплющенной лыжной палки. Так как никакой игры на эти выходные в Заходском не намечалось, то поведение незнакомца нас несколько насторожило. И не зря – уже через пару секунд он с пронзительным криком набросился на нас!
– Попались?! – свирепо орал он, угрожая нам факелом. – А-А-А!
Мы с Кузьмичом шли без оружия – только у Королевы оказалась «кукушка» в рукаве. Не знаю, как у нас это вышло – но я почти сразу же перехватил руку с факелом, а Барин намертво вцепился в «меч». В ходе непродолжительной борьбы Кузьмичу удалось вырвать алюминиевую трубу из рук нападавшего, перехватить ее за концы и накинуть незнакомцу на шею. Поднатужившись, Кузьмич сумел изогнуть трубку кольцом, скрестил концы и закрутил на полтора оборота. Получился ошейник из ролевого меча, судя по всему – вещь не очень удобная. Говорю так потому, что видел, как захрипел наш противник, судорожно разевая рот и шаря по сжавшей шею петле непослушными пальцами. Королева сумела полностью использовать этот момент. Подскочив сбоку, она несколько раз вытянула нашего противника «кукушкой» по почкам. Тот рванулся изо всех сил – и тогда Барин неожиданно разжал руки и резко толкнул нападавшего в мою сторону. Отступив на шаг, я размахнулся и наотмашь врезал оставшимся у меня в руках бензиновым факелом. От удара пламя вспыхнуло еще ярче, разбрасывая по сторонам шипящие огненные брызги. Вот этого наш противник уже не выдержал – завыл дурным голосом и бросился наутек.
– Кто это был? – спросил у меня Кузьмич, едва мы отдышались. – Лицо вроде знакомое?
– Даня это! – уверенно заявила Королева. – Я рожу успела разглядеть!
– Даня? – переспросил Кузьмич. – Зачем же он так?
Ответа на этот вопрос мы не знаем и по сию пору. За Даней ходила слава алкоголика и истерички, но раньше между нами не возникало каких-либо трений. Даня жил возле озер, пересекались мы редко – так что мы полагали, что у нас нет повода к взаимной вражде.
– Так ведь он ебнутый! – припомнил я. – Может, хуй с ним?
– Ну… – задумался Кузьмич. – Ты прав! Простим дурака!
Легко прощать тех, кого только что опиздюлил. И наоборот – опиздюлившийся человек прощать совершенно не склонен. Так получилось и с Даней – ему показалось мало, так что он отважился на месть. Вот что у него из этого вышло.
Через три часа мы опять шли по той же самой дороге. Теперь нас было человек пятнадцать – пьяные в дым, мы перли по лесу под мелодии сборника «Союз 21». Они доносились из принадлежащего Королеве двухкассетного магнитофона, который Фери нес у себя на плече. Стояла середина ночи, на почерневшее небо выкатилась огромная майская луна. Большинство братьев, памятуя о недавнем случае, вооружились пневматикой и дубьем, а кое-кто взялся за лопатки и топоры. Пятнадцать пар ботинок весело бухали по дороге в такт пронзительным нотам, от переполняющих душу чувств участники процессии подпрыгивали в воздух и крутились волчком. Почти все товарищи надели черные повязки на плечо, а возглавил шествие Кузьмич. Он шел впереди всех и ревел, словно бензопила:

Тополиный пух – жара-июль
А братья такие пьяные!
Только теплый ветер – не за хуй
Ноздри мне щекочет, по ебалу хочет!

– Ноздри мне щекочет! – тут же подхватили остальные. – ПО ЕБАЛУ ХОЧЕ-ЕТ! Так что мы не удивились, нет – мы просто охуели, когда на том же самом месте на нас снова бросился человек с факелом в руках. Сначала пламя вспыхнуло в кустах – это Даня запалил приготовленный заранее факел, а затем на дорогу выскочил и он сам. Только на этот раз вместо меча Даня сжимал в руке открытую канистру с бензином.
– Ну что, суки! – заорал Даня. – ЧЬИ ПАЛАТКИ БУДУТ ГОРЕТЬ?!
С этими словами он плеснул бензином под ноги Кузьмичу и тут же ткнул факелом в разлитое топливо. Поднялось пламя, в ноздри ударила резкая бензиновая вонь, а Кузьмич так и вовсе едва успел отскочить. Возникла короткая заминка – те осколки мгновений, за которые человек решает, как ему лучше будет поступить. Вышло так, что в этот раз первым сориентировался Строри. Выиграл инициативу.
– Давай сюда канистру! – неожиданно предложил он. – Пускай все будет по-чеснаку! Столько справедливой уверенности вложил Строри в эти слова, что их невысказанный подтекст мгновенно встал у меня перед глазами. «Даня, одумайся и прекрати беспредел! Нас больше, так что лучше отдай канистру и дерись один на один! По чеснаку – а как же иначе?» И пока я, остальные братья и Даня размышляли над этими справедливыми словами – Строри шагнул вперед и ударом кулака разбил Дане нос. Наверняка он собирался ударить еще – но не пришлось. После первого же удара Даня схватился за лицо и побежал, выронив из рук канистру и факел. Следом за ним бросился разъяренный Кузьмич.
– Стой, аслица! – орал Барин. – Гоним мышь!
Все это произошло настолько быстро, что большинство из нас не успели разобраться в происходящем. Пока мы втыкали на пылающую проплешину – треск ветвей и бешеная ругань Кузьмича уже стихли вдали.
Мы настигли Барина только на стоянке Озерных Орков – недалеко от Фонтана. Хозяев лагеря звали Большой Грызь и Маленький Грызь. Большой весил далеко за центнер и был почти под два метра ростом, а Маленький едва доставал ему до середины груди. В остальном Грызи были похожи – коренастые мужики со спокойными веселыми лицами. Они приезжали в Заходское, вооружившись парой деревянных мечей и охотничьей помпой-пятизарядкой.
Увидав, как Кузьмич настиг Даню на окраине их стоянки, Грызи даже не подумали вмешиваться.
– Все по чеснаку! – авторитетно заявил Большой Грызь, устраиваясь на бревне. – Один на один!
Драка – зрелище, которое от начала мира пользуется огромным спросом между людьми. Поглазеть на драку сбегаются пожилые и молодежь, трезвые и пьяные, смелые и не очень. Вокруг дерущихся мгновенно возникает тесный круг, взгляды ловят каждое движение – в зубы, по уху, об колено! Пальцы сжимаются в кулаки, а на лицах собравшихся моментально проступают самые горячие чувства!
Драка обладает колоссальным культурным значением. На спектаклях люди сидят кривясь да поплевыя, а вот дракой можно любую публику расшевелить. Как говорится: «В драке с ножом есть шанс тронуть сердце даже самого черствого человека». Драка начинает знакомство и завершает переговоры, крепит дружеский круг и является предметом подвига.
Если бы не было драк – о делах сказочных героев было бы нечего рассказать. Представьте себе – Змей отказался драться с Муромцем и шипит: «Днесь на тоби, Лиюша, челобитную понесу! Посвящу царя, як ты на треглавого залупавшись! Нас трое свидетелей – в остроге сгниешь!» Правильно ответить на такое сумеет только опытный витязь, для которого не новость драконьи повадки: «Не дерзило бы ты, чудище, светлому богатырю! Хоть на три стороны доноси – не пугает меня твоя челобитная! Бумагами, что царю шлешь, околоточный себе все стены оклеил. Чую – быть тебе днесь в уездной управе терпилою!»
В этот раз круг получился диаметром метра три – на земле ковер из мха, кое-где пробивается вереск и невысокие кустики черники. Прикурив сигарету, Барин вышел в круг и двинулся в сторону Дани. Тот, видно, совсем уже избесился – дыхание прерывистое, взгляд бегает, глаза налились дурной кровью. Противники встретились на середине круга – сначала сцепились руками, а затем упали и покатились по земле.
Секунд через десять напряженной борьбы Кузьмич сумел перевернуть своего противника на спину, сесть сверху и заблокировать его руки своими коленями. Зажав помятую сигарету в зубах, Кузьмич неторопливо прицелился и нанес несколько точных, сильных ударов. Раздался глухой стук, с которым кость ударяется о кость, затем послышался тихий стон – и все. Победа досталась Кузьмичу.
Пример Дани являет нам образец человеческой смелости, лишившейся поддержки ума в ходе трагических жизненных обстоятельств. А на следующий день мы стали свидетелями обратной картины – когда человек двадцать сторонних «умов» надумали срезать путь на Грачиное мимо принадлежащей болгарам Утехи. Вышло это так.

Турнирная поляна – словно небольшое футбольное поле, затерявшееся в лесу. Она раскинулась на узком перешейке между двух озер, на котором сходятся основные дороги и тропы. Пути на Грачиное и на танковый полигон проходят через этот перешеек, а по другому туда попасть можно, только заложив многокилометровый круг – вдоль побережья одного из озер. Взрослых деревьев на Турнирной Поляне нет, березы и сосны выросли только над бункером и поверх старого фундамента на дальней стороне. Эта кипа деревьев скрывает от посторонних глаз саму Утеху – традиционное Болгарское обиталище. Дорога на Грачиное проходит с противоположной стороны поляны, поэтому наблюдать за ней удобней с верхушки бункера, на вершине которого укоренилось Колокольное Дерево.
Нынче по лесу поползли тревожные слухи о колоннах хиппи, втихаря пробирающихся к Грачиному по «системной нужде» – так что Болгаре уже с полудня были начеку.
Сторожить дорогу отправились Вик и Гуталин, а помогать им вызвался я. Распив втроем пару котелков, [Если послушать Сокола, то «коньяк и его суррогаты следует пить из посуды с широким горлышком». Болгаре последовательны и для распития коньячного спирта пользуются котелком] мы быстро пришли в необходимое расположение духа.
Ведь в свете грядущего «патрулирования» нам может понадобиться обозвать «пидорами» группу незнакомых людей. А в таком деле очень важной становится уверенность в собственных словах. Не должно быть такого: «Да я не имел в виду, что ты пидор! Я тебя вообще случайно пидором назвал!» Недаром народная мудрость советует называть постороннего человека «пидором» только хорошенько подумав! Лишь когда вы ПОЛНОСТЬЮ УВЕРЕНЫ, что перед вами реальный пидор. Другой способ заполучить такую уверенность заключается в том, чтобы перед встречей с «потенциальными пидорами» выпить водки. То есть вырвать свой разум из паутины условностей и подняться вверх на широких крыльях демона алкоголя. Тогда уверенности хватит и на сорок человек. «Хуй ли расселись? Одни пидоры кругом!»
Теперь фокус нашего рассказа сместится на противоположный край Турнирной поляны, на участок дороги в тридцати метрах от бункера. Рядом с этим местом мы положили в траву три увесистых палки, а прямо посередине дороги «разместили» целую кучу «свежего» говна. Этой куче отводилось важное место в наших будущих планах.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 33





– А ну, СТОЯТЬ! – набросился на турка пьяный в говно Парафин, а потом решил ошарашить задержанного вот каким вопросом: – Ты Аджалана [Лидер курдских экстремистов Абдулла Аджалан, захваченный в плен турецкими спецслужбами] мучил?
– Нэ, – замотал головой турок, которому сразу же не понравился тон начинающейся беседы. – Нэ мучил! Нэ знай я никакой Аджалан! Но Парафин не унимался.
– Му-учил! – довольно произнес он. – Просто не хочешь сказать!
Слово за слово – дело дошло до рукоприкладства. За пару секунд Парафин сбил турка с ног и принялся охаживать дубинкой – но тут ему помешали. Из подлетевшего к краю тротуара такси вылез мужик, тоже порядком пьяный – и принялся на Парафина орать:
– Прекратить беспредел! – разорялся он. – Да ты же пьяный! Понятно, что Парафина это здорово возмутило.
– Ты охуел? – крикнул он мужику. – Ты милицию не уважаешь?! Но мужик не успокоился, скорее наоборот – попытался отобрать у Парафина дубинку.
– Ты знаешь, говно, кто я? – кричал он. – Тебе пиздец!
Но Парафина его крики не слишком обеспокоили. Он подгадал момент, сосредоточился – и несколькими точными ударами дубинки оглушил мужика. Но когда он начал осматривать его карманы, то обнаружил неприятный сюрприз. Среди прочего там нашлось удостоверение офицера МВД.
Кто именно это был, Парафин не сказал – но его карьере в милиции настал полный и безоговорочный пиздец. Настолько полный, что Парафину пришлось бежать прямо с дежурства и некоторое время жить у Ефрейтора, прячась от бывших сослуживцев.
Свою форму он выменял на штаны и куртку Ефрейтора, который открывал теперь дверь не иначе, как облаченный в обезображенную до неузнаваемости милицейскую форму. Перепачканная кетчупом, прожженая во многих местах и облепленная собачей шерстью (Ефрейтор держал немецкую овчарку по кличке Адольф), эта форма верой и правдой служила Ефрейтору домашним халатом еще несколько лет.

Среди культурных интересов Ефрейтора и Парафина на особенном месте стоял фильм «Худеющий», написанный по одноименному произведению С. Кинга. Бывало, что друзья за сутки обращались к этому «кладезю» до девяти раз. В остальное время они были заняты тем, что смотрели отрывки из старых советских фильмов про войну. Самый любимый их отрывок был про то, как жирный полицай забивает прикладом беременную еврейку, приговаривая при этом:
– Жидовка, жидовочка!

Ефрейтор додумался переписать этот отрывок на другую кассету великое множество раз, получив таким образом полнометражный двухчасовой «фильм», в качестве озвучки к которому использовались немецкие марши. Уже через полчаса такого зрелища кого хошь начало бы подташнивать да мутить, но только не Ефрейтора с Парафином. Наоборот, это зрелище приводило друзей в величайшую радость.
– Советский кинематограф, – любил рассуждать Ефрейтор, – подлинная услада для глаз истинного арийца!
Эта формулировка – «истинные арийцы» – стала своеобразной визитной карточкой Ефрейтора. Как-то раз Крейзи угостил его кислотой, но Ефрейтора это только расстроило. Выйдя на заплетающихся ногах на собственную кухню, Ефрейтор принялся озираться по сторонам, водить руками по стенам и ожесточенно трясти головой.
– Что с тобой? – спросил у него я. – Ты чего?
– Недостойно истинного арийца, – хрипло ответил Ефрейтор, – ничего не понимать вокруг себя! Пиздец, как недостойно!
Ефрейтор и Парафин по поводу всего на свете имели собственное мнение. А особенно – по религиозным вопросам. Лучшее объяснение сущности распятия я получил от Ефрейтора.
– Что для истинного арийца обозначает распятие? – спросил у меня однажды Ефрейтор. – А, Петрович?
– С чего бы такие вопросы? – удивился я, но потом все же сознался: – Понятия не имею!
– А все просто, – разъяснил мне Ефрейтор. – Только надо быть реалистом! Распятие – это еврей, прибитый гвоздями к кресту. Так этот символ намного легче понять. Или ты предпочитаешь басню про еврейского мальчика, который стал богом?
– Вот уж нет! – возмутился я. – Ни во что подобное я уже давно не верю!
– А во что веришь? – спросил Ефрейтор. – Любопытно было бы послушать!
– Ну… – замялся я. – Так сразу не объяснишь! Я не врал. Спроси меня Ефрейтор о том же самом лет пять назад, и я бы ему сразу же ответил:
– Верю, – сказал бы я, – что после конца мира займу место в строю демонов и мертвецов! Что наступит время, когда не будет больше церквей, а из тех, что останутся, Белого Бога выкинут взашей! Что вернутся из тьмы старые боги и начнется война, на которую я буду призван вместе с моими братьями! Вот во что я верю!
Но теперь все было далеко не так просто. За последние годы моя ненависть к богу христиан здорово поутихла. Так вышло потому, что я неожиданно понял – никакого бога за ними нет, а, значит, и ненавидеть мне некого. И не за что. В свете такого открытия сатанинские взгляды съежились и поблекли, а на их место пришли совсем другие воззрения.
– Понимаешь, Ефрейтор, – начал я, – тут вот какое дело. Знаешь буддийский храм возле ЦПКиО? {Санкт-Петербургский буддийский храм «Дацан Гунзэчойнэй» Приморский проспект, 91 (станция метро «Старая Деревня»)}
– Ну, знаю, – кивнул Ефрейтор. – И что с того?
– А вот слушай…

С этим храмом связана прелюбопытнейшая история. Это здание старинной постройки, единственное в своем роде на всей европейской части России. Одно время в нем правили буряты – линия учения, известная как «Гелуг». Но потом круг лет сменился и «настоятелем» [Слово «настоятель» употребляется здесь в кавычках потому, что ни этот человек, ни его последователи не были рукоположенными буддийскими монахами. Но у них были хорошие связи с тибетскими Ламаистами, благодаря чему в храме частенько проповедовали подлинные учителя – сторонники Мадхьямики Прасангики и учения Бон. Дважды на моей памяти в храм приезжали монахи из общины Шао Линь, являвшие перед накуренными в дымину братьями подлинные чудеса. Не такие, конечно, как кажут в кино – но все равно страшненькие] стал человек из Питера, приверженец школы Мадхьямика течения Прасангика – высшей школы буддийской мысли. [Мадхьямику – прасангику (bu та thal 'gyur pa) я называю «высшей школой буддистской мысли» не зря. Так считает Его Святейшество Далай-Лама 14, который, несомненно, лучше всех разбирается в подобных вопросах]
Он обвинил бурят в хищении государственных средств, выданных на реконструкцию храма, и в кратчайшие сроки полностью очистил от них помещение.

Бурятам такая хуйня здорово не понравилась. Они повадились по ночам забираться в окна по оставшимся от «реконструкции» лесам и чинить в храме кровавые бесчинства. [Имеющаяся у меня информация получена от людей, весьма ненавидящих тех самых бурят. Также мне неизвестно: действительно ли бурятами расхищались средства на храмовое строительство? Или это была уловка нового руководства? Подтвержденный факт здесь только один – одно время от бурятских «рейдов» не было никакого спасения, пока у храма не появились толковые защитники. Судебная тяжба вокруг дацана (т. е. храма) длилась долгие годы, но в новом тысячелетии его снова вернули бурятам. Такие дела]
Так как бурят собиралось по нескольку сот человек, то новый настоятель и его последователи не знали, что и делать. На их счастье, в храм повадился захаживать Крейзи – привлеченный на удивление спокойной атмосферой дацана и протяжным звучанием старинных мантр. Выслушав о приключившейся беде, Крейзи прикинул расклад и свел настоятеля с лидером одной из дружественных нам общественно-политических организаций. Так что однажды ночью бурят, привычно поднимающихся по стареньким лесам, подстерег пренеприятнейший сюрприз. Окна храма широко распахнулись, и на леса начали один за другим выходить защитники дацана, напоминающие бритоголовых буддийских монахов только издалека.
С помощью арматуры и бейсбольных бит они вразумили бурят больше не бесчинствовать на храмовой территории, после чего одно из помещений второго этажа долгие годы служило для членов этой организации «оперативным штабом». Бойцы организации взяли храм на постоянную охрану, благодаря чему мы начали чувствовать себя там гораздо свободней. Мы стали проводить в дацане немало времени, причем настоятель разрешил нам пользоваться обширной храмовой библиотекой. С этого все и началось.
– «Пустота есть форма, а форма есть пустота. И вне пустоты нет никакой формы…» – читал я, а Крейзи тут же цитировал мне в ответ:
– «Все ошибочные воззрения можно излечить, не лечится только навязчивое восприятие пустоты. Лучше считать себя большой горой, чем питать привязанность к небытию». [Цитируется «Махаратнакута»]

Поначалу мы мало что могли понять в этих дебрях, но постепенно ситуация начала проясняться. Этому немало послужили лекции буддийских и боновских учителей, с завидной регулярностью навещавших дацан. Такие встречи были окружены совершенно особенной атмосферой. Представьте себе, что в понедельник вечером вы оказываетесь в районе ЦПКиО. На улице зима, ледяной ветер с залива пробирает до костей. Снег липнет на ботинки и куртку, мир вокруг холодный и неприветливый. Город крепко держит поводья вашего ума, сердце переполнено ядом повседневности, а душа насквозь пропиталась насилием и нечеловеческой злобой. Но все это нужно оставить перед входом в центральный зал храма, снять с себя вместе с подкованными ботинками и поставить в угол, рядом с целой кучей похожей обуви. Тогда тяжелые двери распахнутся, пропуская тебя в совершенно другой мир – полный тепла, тонких запахов благовоний и мелодичного звучания мантр.
В мягком свете масляных ламп преображаются самые жестокие лица, и уже не кажется удивительным, что послушать приезжих мастеров Дзогчена и Сутры раз за разом приходят одни и те же люди. Такие, что начинаешь по-новому относиться к известному афоризму: «О позднорожденные! Пуще всего храните себя от гибельного намерения причинить вред буддийской общине!»
Учителя, которые время от времени навещали дацан, немало удивлялись – почему это на их лекции собирается столь странная публика? И хотя эти люди выросли в другой стране и не знают местных обычаев, им не откажешь в некоторой практической сметке. Любому трезвомыслящему человеку сразу же видно, что за публика набилась в зал: алкоголики и наркоманы, бритоголовые и хулиганье. Но буддийских учителей это не слишком-то смущало.
– Я удивлен и обрадован, что вы пришли послушать Учение Будды! – с этого приветствия начиналась любая встреча, и никто ни разу не сказал нам, хотя и следовало бы: – Эй вы, упыри! Кто пустил в храм людей с такими мерзкими рожами?

Не нужно думать, однако, будто бы мы вдруг стали записными буддистами. [Точно так же мы не стали фашистами, хотя среди наших знакомых было немало сторонников националистических взглядов. Из-за того, что большая часть братьев ходила в то время с лысой башкой, наши враги поспешили объявить нашу организацию «экофашистской». Это полная хуйня, о чем вам скажет любой настоящий бритоголовый, если вы спросите у него: «Знаешь ли ты среди питерских скинов такую банду, как Грибные Эльфы?» Истинно реку вам – наши заслуги накоплены на другом фронте. А вот информация к размышлению, чтобы вы представляли, какие «заслуги» мы накопили. В свое время лидер дружественной нам общественно-политической организации (известной в Питере как крупнейшее объединение бритоголовых) заявил Крейзи в приватной беседе: «Не будет вам никаких „показательных совместных акций“. У вас настолько хуевая репутация, что даже мы не можем себе позволить открыто признать отношения с вами!» Этим было многое сказано]
Просто нам приглянулись некоторые из буддийских концепций, часть из которых мы растащили по углам и приспособили как основу для своих будущих взглядов. Просветленные бхикшу и мудрецы пришли бы в ужас, узнав, что у нас получилось – но это судьба всех идей, которые когда-либо попадали к нам в руки. Это было выражено до такой степени, что лидер одной из дружественных нам ОПОРГ однажды заявил:
– Я тут послушал, что ваш Крейзи рассказывает про наши взгляды. Про то, как он понимает идеи Родобожия и традиционное русское язычество.
– И что? – спросил я. – Правильно понимает?
– Ты вот что! – ответил мне мой собеседник. – Когда слушаешь его, имей в виду – к нам это не имеет ни малейшего отношения! Ни к нам, ни к нашей вере, ни язычеству и ни к Родобожию! Это совсем из другой оперы!
То же самое вышло с буддизмом и с религиями вообще. Чтобы было понятно, о чем идет речь – приведу вот какое сравнение. Похожая хуйня происходит вокруг газовых пистолетов: какой ни возьми, все равно придется сначала растачивать и переделывать под себя. Иначе толку не будет.

Это началось, когда я был еще маленький и верил чарующему пению христиан. Уже тогда меня не устраивали некоторые формулировки (например, «раб божий»), а когда мы со Слоном взялись за сатанизм – дело «подгонки взглядов» приняло совершенно невиданный размах. По нашему скромному мнению, в сатанизме было кое-что лишнее – а именно сам Сатана. От него там нет ни малейшего проку. Ведь основная фигура, интересующая любого нормального сатаниста – это бог христиан.
Мы ненавидели Белого Бога и его церковь изо всех сил, черпая в этой ненависти огромные душевные силы. Обосновывали мы это так: «Христианский культ есть экспансионистская назойливая религия, с лютой злобой выступающая против всего волшебного мира. Бог христиан уничтожил культуру викингов и пантеон старых скандинавских богов, а его последователи объявили демонами великое множество милых нашему сердцу существ. Да и сами мы претерпели от святош немалое унижение – когда нас, совсем еще маленьких, насильно подстригли и голыми окунули в крестильный таз».
Качество аргументации нисколько нас не смущало, так как нам была нужна не историческая справедливость, а повод для возникновения огненно-жгучей ненависти. Мы не собирались перекладывать на Сатану ответственность за свое безобразное поведение – дескать, это он приказал нам плюнуть попу на рясу и написать на стене церкви слово «хуй». Ну уж нет. Нас очень веселили такие люди, которые надумали всерьез поклоняться Сатане. По нашему мнению, так поступают только слабоумные ничтожества, которые не могут придумать для себя затеи получше. Такие люди недалеко ушли в своих воззрениях от самих христиан – раз им все еще доставляет удовольствие бить поклоны и ползать на брюхе перед восковой фигуркой козла. Я так думаю, что для них было бы лучше оставаться в лоне церкви. Там сухо и тепло, вежливый поп угощает просвиркой – и не нужно пить кровь и ошиваться по кладбищам. Крейзи держался относительно всего этого несколько иных взглядов:
– Люцифер есть принцип света, побуждающий человека к движению по духовному пути. Как вектор, указывающий правильное направление – не более того. А персонифицированный принцип зла – это тотем дьяволопоклонников, черной сволочи. Такие люди ни хуя не правы! Мы должны стать чище и лучше любых христианских святых, а не бегать с дубьем и жрать водку по кладбищам!
Но как бы там ни было – детство прошло. Наша вера в существование Белого Бога лопнула, словно мыльный пузырь – не оставив за собой и следа от ненависти к церковникам. Стали ли мы чище и лучше христианских святых – вопрос сложный, но на место «сатанинских» взглядов пришли другие.

Впереди всех на ниве религий был Крейзин «комбайн» – работающий на ТГК, поганках и кислоте. Пять дней из семи он посвящал философским диспутам с заинтересованными в этом людьми, а в его комнату было не войти из-за невообразимого количества скопившейся там духовной литературы. Пользуясь своим положением учащегося библиотечного факультета Института Культуры, Крейзи раздобыл и проштудировал великое множество «редких» изданий.
– Синтез информации из независимых источников, брат, – любил повторять он, – основа правильного миропонимания. Собирая рассеянные крупицы, мы …
Занимался Крейзи тем, что конструировал из различных религий свою, чтобы применить её для «внутреннего пользования» в среде нашей организации. Ему немало помогала в этом его одноклассница Рыжая, с которой Крейзи любил посоветоваться по важным духовным вопросам. Он взял кое-какие положения известных культов, добавил туда «горсть праха» из накопившейся у нас «базы» по мистике и оккультизму, затем прибавил столько же от себя и крепенько замешал все это на химии и ряде специфических психотехник.
Совершенно неожиданно он выковал универсальный ключ, отмыкающий любые двери. Так нам стало доступно то, о чем только мечтают экзальтированные мистики и оторванные ролевики – другие миры, память прошлых жизней и много чего еще. [Кто верит в память прошлых жизней и другие миры, пусть примет мои слова буквально – как есть. А кто не верит, пусть думает так: мозг – штука хитрая, химия и психотехники могут вам Царя-Великомученика Николая Второго показать, а не то что «другие миры»]
Я был одним из первых, на ком Крейзи испытывал получившиеся «духовные зелья», и могу авторитетно свидетельствовать – он добился успеха. Но об этом у нас здесь речь не пойдет.

Другим известным практикующим среди наших друзей был Фери. Он держался в стороне от Крейзиных методов, предпочитая свои, которые обеспечили ему меж братьями недобрую славу. Фери был приверженцем Гарпианства [Гарпианство; Церковь Гарпа – религиозная система, построенная на принципе преобразования страданий в заслуги и эгрегорном централизме (жертвовании ради увеличения мощи божества)] (т. е. культа Гарпа [В имени Гарп тот же корень, что в слове «гарпия» – «жрать»; таким образом, Гарп означает «Пожиратель»]) – религии редкой и у нас в стране распространенной относительно мало. Чтобы у вас сложилось об этой вере правильное представление, приведу вам несколько строк из текста, известного как «Псалом для Гигхартар».

(Рая) …нет ни для кого
Есть только боль и смерть
Только они вечны…

Сущность этих взглядов пронизывает, как ночной ветер, и режет, словно стекло. Господь Гарп – это божественное чудовище, порождающее сонмы кошмарных тварей из капель жертвенной крови. Гарп обладает атрибутом искажения – изменяя сердца обратившихся к нему и наделяя их частичкой своей чудовищной сути. Поэтому незыблемая основа гарпианства – это истина о превращении человека в чудовище посредством практики преодоления боли и через употребление в пищу человеческой крови.
Понятно, что речь здесь идет не о том, чтобы отрастить себе когти или рога, а о глубоких внутренних изменениях. Коренные тексты гарпианства говорят об особой мимической форме, сопутствующей высоким ступеням реализации – «о лице и взгляде чудовища». Обрядовая часть гарпианства заключается в ритуальном жертвовании божеству части собственной крови. Для этого на земле чертят небольшой круг размером с ладонь, пересеченный двумя линиями – символ веры, «косой крест» Господа Гарпа.

В месте пересечения линий делают отверстие ножом, после чего практикующий разрезает себе нижнюю часть ладони и позволяет некоторому количеству крови стечь в получившуюся ямку. При этом употребляется следующая формула:
– Земля наполнена кровью, мир приветствует бога! Это кровь течет для Господа Гарпа!
Этот обряд называется «открывающий путь» или «первая жертва», в гарпианстве он является первоосновой для любой практики. Это станет хорошо видно на примере «устрашающего созерцания», во время которого практикующие удаляются для сна в уединенное мрачное место. Там они совершают описанный ритуал и наносят на виски и веки несколько капель жертвенной крови. После этого они ложатся на правый бок, подтянув колени к животу, и умоляют Гарпа предстать перед ними во сне.
Только те, кто добился успеха в практике «устрашающего созерцания», могут считать себя настоящими гарпианцами. Для таких людей Господь Гарп становится живой реальностью, обучая их своему пути и открывая перед ними невообразимые тайны. Что это за тайны, я понятия не имею – между гарпианцами здорово не принято распространяться о подобных вещах. Думаю, что этих знаний вам вполне хватит. Но не будет лишним напомнить, что таких взглядов в нашем коллективе придерживался один только Фери – от которого я и получил означенные культовые наставления. Мне неизвестно, выполнял ли Фери приведенные выше обряды – зато мне известны другие практики, которым он следовал неукоснительно. Еще бы – ведь мы порядочно из-за этого натерпелись!
Я сам был свидетелем одного случая, когда Фери посреди дружеского застолья впился зубами в вену у Костяна на руке. Он ухватил Строри за предплечье обеими руками, разорвал зубами кожу и принялся лакать кровь. При этом он удерживал жертву с такой силой, что у Костяна не было никакой возможности вырваться.
Только после того, как Строри свободной рукой разбил Фери об голову несколько бутылок – ему удалось освободиться. Это далеко не единственный подобный случай, так что имейте в виду: «Гарпианство – это очень сильная духовная практика!»

На почве теоретических построений больше всех отличился Слон, взявшийся изнутри атеистическо-материалистической концепции мира разрабатывать положения философии фатализма. Обычно он усаживался поудобней и разъяснял элементы своего учения, загибая по одному пальцу на каждый постулат. Обожаю его за то, что ему обычно хватало на все пяти пальцев:
1. Явления, объекты или процессы внутри физической вселенной не возникают «сами по себе», а представляют собой объединение факторов среды, повлекших за собой такое «существование». В дальнейшем мы будем называть объединившиеся факторы «причинами», а образованные ими явления, объекты или процессы – «следствиями» из этих «причин».
(Пример: пламя свечи существует только потому, что горючие пары и кислород воздуха объединились при достаточной температуре).

2. Явлений, объектов или процессов, не обусловленных какими-либо «причинами», во вселенной не существует. Предопределенность (причинами) выступает в роли единственного гаранта, обеспечивающего саму возможность существования (любых явлений, объектов или процессов).
(Сегодня не насрете – завтра не будет вонять).

3. «Следствия» возникают из «причин» не абы как, а по специальным правилам (известным обывателю как «законы природы»). Эти законы жестко предопределяют, к какому именно «следствию» (или следствиям) приведет в будущем та или иная «причина» (или группа причин). Таких нелепых «причин», на которые бы не распространялись вообще никакие законы природы, во вселенной не существует.
(Если не верите – попробуйте-ка сами подыскать такие «причины»).

4. Каждый миг существования физической вселенной – это полная сумма «причин» для возникновения следующего мига её существования. Все, что есть «сейчас», существует только потому, что мгновение назад у этого были «причины». А «следующий миг» возникнет из тех «причин», что существуют сейчас.
(Украл – выпил – в тюрьму).

5. Гипотетически, если бы мы знали «все причины» и все «правила взаимодействия», то смогли бы рассчитать состояние вселенной на следующий момент времени. И на послеследующий, и на минуту, и даже на год вперед. А если бы потрудились как следует – то и на миллиард лет. Разница между этим предположением и настоящим положением вещей состоит в том, что мы и близко не знаем «всех причин» и «всех правил взаимодействия». Это досадно, но принципиальной разницы здесь нет – несмотря на наше неведение, каждый миг логически вытекает из предыдущего благодаря нерушимым и четким законам. То есть: предопределенность существует, просто мы являемся ее частным случаем и поэтому не можем сколько-нибудь широко ее охватить.
(Здесь важно помнить, что явлений, не подчиняющихся закону причинности, во вселенной просто не может существовать. Насчет этого еще раз смотри пункты 2 и 3).
В общих чертах, что и требовалось доказать – будущее мира полностью предопределено.

– Чтобы тебе было проще это понять, – прибавлял к этому Слон, – объясню на доступном примере. Как ты думаешь – кто виноват в том, что Грибные Эльфы отпиздили Красную Шапку? А?
– Ну … – неуверенно произнес я, пытаясь рассмотреть случай с Шапкой в свете открывшейся мне философской системы. – Может, сам Шапка?
– В академическом смысле это будет не совсем верно, – возразил Слон. – Хотя кое в чем ты все-таки прав. Ведь в каком-то смысле Шапка – одна из важнейших причин, благодаря которой вы его опиздюлили! Хотя бы потому, что без него вам это вряд ли бы удалось!
– Мне ли этого не знать! – усмехнулся я, но потом все же переспросил: – Я так понял, ты считаешь – на самом деле тут никто не виноват? Так, что ли?!
– А как мы можем быть виноваты, – удивился Слон, – если наше поведение подчиняется тем же самым законам причинности, что и все остальные явления? Оно строится по жестким схемам, а то, что мы обычно этого не замечаем – еще не значит, что мы обладаем «свободной волей». Ты только вдумайся, Петрович, в эти срамные слова!
– А что, – спросил я, – чего в них не так?
– Воля к чему? Свободная от чего? – набросился на меня Слон. – А ведь некоторые рассуждают про это говно на полном серьезе! Да, иногда нам кажется, будто бы мы что-то там выбираем, или что мы контролируем свои эмоции или поступки. Но на самом деле такой выбор и такой контроль – лишь игра нашего воображения. Прикинь, Петрович – перед тобой лежат два совершенно неизвестных тебе предмета, и нужно быстро решать – выбрать один из них, взять оба или вообще ничего не трогать?
– А … – через какое-то время спросил я. – А как они выглядят?
– Уродливо, прекрасно, хуй знает как! – ответил Слон. – Я специально сказал «незнакомые тебе предметы», чтобы тебя не связывала формальная логика. Типа – это я возьму, потому что знаю, что это хорошая вещь. А вот это говно, этого я трогать не буду! Так как бы ты поступил?
– Взял бы то, что понравится, если оно выглядит неопасным, – ответил я, обмозговав все как следует. – Если оно не слишком тяжелое!
– Во, бля! – обрадовался Слон. – Говоря проще, ты позволишь своему мозгу решать – чего тебе теперь делать. Потому что не видишь «достаточных оснований» для принятия «осознанного решения». Всю эту шкалу (от «понравится» до «опасный») определяет еще догоминидный контур, управляющий в организме системой «приближения – избегания» применительно к различным внешним объектам. Некоторые вещи ты не сможешь заставить себя взять в руки, даже если очень сильно этого захочешь!
– Ты хочешь сказать, что когда я делаю случайный выбор… – начал я, но на этом месте Слон достаточно грубо меня оборвал:
– Случайность есть непознанная закономерность, а применительно к человеку это будет звучать вот как: «Неосознаваемая закономерность». Какие-то винтики у тебя в башке в этот момент все равно крутятся, а случайностью это называется потому, что мы не знаем точно – какие. Ну-ка, брат, продолжи мою мысль!
– Мы биороботы, – улыбнулся я. – Существа, чье поведение биохимически обусловлено. Нас по рукам и ногам сковывают нейронные цепи. Мы несвободны в поступках, потому что …
– Ты понял не до конца! – перебил меня Слон. – Что ты называешь «поступками», о какой свободе ты говоришь в мире, где причины определяют следствия, а случайностей нет?
Тут я перестал улыбаться, начиная потихоньку прикидывать – нет ли во всем этом какого-нибудь резону? И пропустил от Слона мощнейший «добивающий удар»:
– Нет поступков, нет воли, нет свободного разума! – продекламировал Слон так, словно в президиуме выступал. – Еб твою мать, мы обречены раз за разом пиздить этого несчастного Шапку! И его, и Торина, и Паука! И ничего не можем с этим поделать!
Некоторое время я сидел, пораженный глубиной этой мысли. «Обречены пиздить Шапку, и Торина, и Паука!» – я словно попробовал эти слова на вкус, и они мне здорово понравились!
– Ты что хочешь сказать? – наконец спросил я. – Что все это безобразие было предопределено еще миллион лет назад? Что это не мы их отпиздили, а «правда мира» обернулась и сделала им козу? Что мы, по сути, просто не могли их не пиздить?
– Понимай, как хочешь, – улыбнулся Слон. – В конце концов, это просто слова. Хочешь верить, что сам до такого дошел – пожалуйста. А не хочешь – так в мире фатума с биороботов взятки гладки!


Строри


Слон. 1999 г.


Маклауд


Гоблин


Дацан Гунзэчойнэй

За черной рекой

«Шапу пидоры поймали
Долго мучили, ебали,
Унижали, колотили,
Ни хуя не заплатили»
Веселые четверостишья

С сентября прошлого года у нас появилось новое развлечение: «ролевая общественность» повадилась по средам собираться у станции метро «Черная Речка». Возле бетонного колпака станции расположен небольшой парк – деревянные скамейки, кусты и несколько рядов корявых деревьев. Стеклянные двери выходят на невысокий каменный парапет, на котором зависала половина собравшегося народа.
По поводу возникновения этой традиции есть два мнения. Некоторые считают, что первая встреча здесь была посвящена «стрелке» по какой-то игре, а другие полагают основателями этого обычая жадных до еженедельных сборищ сорокоманов. Не зная правды, я не возьмусь что-либо утверждать.

Регламент встреч на «Речке» был заведен такой: чуть позже пяти нарисовывались «первые ласточки», к семи подтягивалась «основная группа», а к девяти часам на парапете было не протолкнуться. Здесь собирались люди, объединенные общечеловеческим интересом, воплощенным в четырех словах с общим корнем «еб». То есть наебениться спиртного, Повыебываться перед посторонними, Отьебашить кого-нибудь и Выебать охочих до этого дела баб. Не следует думать, что таких взглядов придерживалось одно только хулиганье. Сделайте небольшие сноски, и все сразу же встанет на свои места.


«Наебениться» не зря стоит в этом списке на первом месте. Бухать нравилось всем, а среди основных «Чернореченских зелий» следует назвать водку, пиво и плодово-ягодное вина «Александровское» и «Осенний Сад» (получившее между нашими братьями прозвища «красное эсторское» и «дорогое ируканское»). Это пойло стоимостью 14 рублей 50 копеек продавалось разлитым в бутылки объемом 0,5 литра, заткнутые пробкой из белого целлофана. «Дорогое ируканское» представляло собой жуткую смесь спирта, воды и чайных вторяков, использующихся в качестве красителя. Чем красили «эсторское» – боюсь даже представить. Уже с полутора бутылок эта смесь совершенно отключала голову, превращая в агрессивное животное даже опытного человека.
Насчет «повыебываться» складывалась похожая ситуация. Люди попроще приходили на Речку, чтобы приколоть товарищей приключившимися недавно историями. Фанатики тащили с собой игровое оружие, а вездесущие бабы приходили, чтобы расхаживать по парапету в пошитом собственными руками тряпье. Те, кто таскал с собой военную снасть, только и ждали повода вступить в единоборство с себе подобными, а многочисленные колдуны искали случая унизить в публичной беседе не таких «сведущих» или менее языкастых коллег. А отсюда уже и до «отьебашить» недалеко.
Драки, во всех их бесчисленных проявлениях (от вялой сорокоманской возни с мечами до кровавых побоищ, где в ход шли ножики, колья и слезоточивый газ), составляли, без сомнения, основную славу этого места. Начиная с 1997 года не было ни единого случая, чтобы на Речке кого-нибудь не отпиздили. То мы кого-нибудь, то менты нас, то придут выяснять отношения с «нефорами» местные пацаны, а то сами ролевики разгуляются и так навешают друг другу, что страшно смотреть.
Все было расписано буквально по часам и напрямую завязано на употребление общественностью алкоголя. Я не знаю ни одного случая, чтобы драка случилась до шести часов вечера, с 18.00 до 20.00 тянулось «спорное время», в девятом часу люди делались словно порох, а ближе к десяти-одиннадцати мочилово вспыхивало тут и там и длилось, не переставая.
Дрались по любому поводу и даже вовсе без него, одни и те же люди, из недели в неделю. Дрались далеко не со всеми – некоторых бросали в Неву, над другими глумились, а кое-кого пиздили просто так, не доводя дело до драки. Попадались и такие кадры, кто предпочитал унижения пиздюлям. Маклауд взял за обычай каждую среду подходить к одному хуиле, рядившемуся в черную морскую шинель, плевать тому на лоб и с размаху прилеплять поверх этого плевка десятикопеечную монету. Так продолжалось в течение нескольких месяцев – но никаких претензий так и не последовало.
С бабами на Речке тоже не было никаких проблем. Человеческое охуевание в этом вопросе лучше всего проиллюстрирует несколько более поздний случай с неким «Медведем» – невзрачным унылым толстячком, не снискавшим уважения даже между совершенно кончеными людьми. Зато Медведя ценили местные малолетки, увивавшиеся около него целыми толпами. Это были не ахти какие подруги – но Медведю, с его-то еблом, было грех жаловаться.
Как-то по зиме Королева пошла погреться в «тамбур» между стеклянными дверями метро и увидела вот что. У стены напротив притулился Медведь, кутаясь в длинный плащ из кожзама, а на коленях перед ним стояла какая-то баба, до половины спрятавшаяся под топорщащуюся полу. Эта «подруга» трудолюбиво оформляла Медведю минет, ничуть не стесняясь целой толпы спешащих к выходу пассажиров. Так что нравы на Речке царили еще те. Не каждый день увидишь, как бабе выдают в рот прямо на выходе из метро!

Улыбчивый в центре - Медведь

После Черной Речки мы отправлялись на Петроградскую, где у Королевы была своя комната в коммуналке. Забившись в эту крошечную каморку, мы пили, бывало, со среды до воскресенья, а то и дольше. Атмосферу этих собраний хорошо иллюстрирует вот какая история. Однажды Барин и Фери притащили к Королеве в гости какого-то незнакомого парня. Это оказался среднего роста молодой человек в новенькой пропитке, обладатель редкого по тем временам сотового телефона. На тех, у кого своего телефона не было, незнакомец смотрел как бы свысока, из-за чего к его лицу намертво прилипла брезгливая маска самодовольного выражения. Он был уже изрядно поддатый и явно рассчитывал найти дома у Королевы ночлег – да не тут-то было.
– Кто это? – спросила Королева, которая мало сказать «недолюбливала» посторонних.
– А хуй знает, – шепнул в ответ Фери. – Барин сказал, что разведет этого кренделя на бухло! «Разводить на бухло» отправились к метро «Петроградская», где был ночной магазин. Впечатленный посулами «спонсор» купил на свои деньги литр водки, после чего товарищи отправились обратно – срезав путь через парк больницы Эрисмана. По дороге пьяный Кузьмич запел:

Мусорный ветер, дым из трубы
Плач природы, смех Сатаны
А все оттого, что мы
Любили ловить ветра и разбрасывать камни…[Текст группы «Крематорий» – «Мусорный ветер»]
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 32

Это действует, словно ламповый усилитель на миллион ватт, который нельзя выключить, покуда в крови присутствует кислота. Пьяные солдаты могут сьехаться на своих танках и колесить вокруг вас, завывая и лязгая траками – пускай. Им не дано ничего «задуть» – разве что они попробуют задуть свечу вашей жизни. Целеустремленный человек в кислоте как нельзя лучше соответствует принципу: «Остановить невозможно, но можно убить!»

«Острым кленовым листом
Открывает мне осень
Вены.
Красные брызги зари
Опрокинули кровь на
Стены.

Остановить невозможно, но можно убить,
Если надо.
Я теряю последнюю нить,
Проходя терминатор.

Бьет электрический ток,
За которым мы будем
Вместе.
Располосован восток
Запрещенной пыльцой
Созвездий.
Остановить невозможно, но можно убить…»
[Стихи из книги Ольги Славнейшевой «Нет Прощения», повествующей о непростой судьбе членов природоохранной организации «Экотерра». Если Вы хотите на время окунуться в атмосферу мира насилия, ментальных программ и экологического экстремизма – эта книга для Вас. Ищите книги автора – «Нет Прощения», «Святая Грета» и «Кровь Демона» – на сайте «Библиотека Грибных Эльфов»]

Так первоначальные установки и кислота создают обособленную реальность для целого коллектива. Для заинтерсовавшихся привожу ниже чуть более подробный срез этой методологии: «… эффект возникает только при правильном смешении составляющих, которых три:
1. правильно подобранный коллектив
2. зажигательная идея
3. психоактивные препараты
Эти составляющие не случайно расположены в таком порядке – по мере убывания значимости. Коллектив наиболее важен, так как без него не может возникнуть эффект разделяемой реальности, и тогда все, что было достигнуто или осознано человеком, становится похоже на накрытый праздничный стол, к которому никто не пришел. Нет ни малейшего сомнения, что это – проклятый путь.

Идея является следующей по своей важности. Если коллектив – это перчатка, то идея – рука, сообщающая перчатке движение. Она – словно нить, связующая бусины единого ожерелья, как душа, воплощенная одновременно во множестве тел. Именно идея окрашивает всё в присущие только ей цвета, разделяя наших и ваших, лишь она позволяет своим носителям начать отличаться от окружающих.

Психоактивные препараты – это инструменты изменения сознания, могущественные помощники идеи. Они не являются обязательной составляющей, но критически настроенному человеку трудно бывет без них „облечься в плоть сказок“. Это происходит потому, что большинство идей (если рассуждать о них на трезвую голову) не стоят выеденного яйца. Психоактивные препараты выступают здесь в роли кинопроектора, создающего фильм – прекрасный, движущийся и живой – из тощей бобины невзрачной пластиковой пленки.
Впрочем, увлекаться подобным без обдуманной подготовки я бы не посоветовал. Об издержках подобных методов разглагольствовала в 1994 году в Доме Природы Княжна, когда рассуждала про „дезадаптантов“. Несчастные, пережеванные и выплюнутые „другими реальностями“, кислотные наркоманы, превратившиеся в слабоумных ничтожеств, дискредитируют других практикующих, по ним ни в коем случае нельзя судить о достоинствах приведенного метода. Но они служат хорошим предостережением. Чтобы не приключилось чего-нибудь подобного, коснемся основных ошибок, подстерегающих неопытного „путешественника по мирам“. Их существует три типа:
1. изменение приоритетов
2. неправильный выбор коллектива
3. неправильное использование психоактивных веществ
Наиболее рапространенной ошибкой является перераспределение приоритетов. В частности, на первое место в приведенной выше схеме может быть поставлена идея, а не коллектив (так формируется структура секты). Это редко доводит до добра, так как тогда идея перестает служить целям коллектива, и все происходит с точностью до наоборот. Следует помнить, что „тысяча идей не стоят жизни единственного из братьев“.
Другой пример – когда на первое место ставятся психотропные вещества. Это еще хуже, как в случае с молотком, которым колотят просто ради того, чтобы колотить. Сторонникам этого метода следует порекомендовать не кислоту и грибы, а героин – он специально для этого создан. Это чистая „наркомания ради наркомании“, путь в никуда.
Следующая типовая ошибка – неправильный выбор коллектива. Здесь трудно дать какие-либо рекомендации, кроме одной – сначала прикиньте, хотели бы вы оказаться с этими людьми на войне или на необитаемом острове? Хотели бы вы, чтобы они были с вами в час вашей смерти? Если чувствуете хоть малейшие сомнения – отправляться с такими пассажирами в иные миры ни в коем случае нельзя. Лучше оставайтесь здесь.
Неправильное использование психоактивных веществ само по себе бывает нескольких типов:

(1) „Употребляем не то“.
Современный рынок психоактивных препаратов чрезвычайно разнообразен, а их воздействие на психофизиологию человека сугубо индивидуально. То, что подходит вашим друзьям, может оказаться для вас неприемлимым. Что и говорить – дело вкуса. Еще одна проблема связана с тем, что не каждый раз удается достать чистое вещество – вместо этого встречаются коктейли в различных формах, таких, как марки, таблетки и т. д. Там могут содержаться сопутствующие вещества, которые изменят всю картину воздействия препарата – метамфетамин, mdma и прочие. Для нашего дела такие коктейли не годятся.

(2) „Не уделяем должного внимания окружающей обстановке“.
Психоактивные препараты обладают большой чуткостью к обстоятельствам, при которых происходит употребление, как и к предварительной психической установке. Не следует употреблять такие вещества в нервной атмосфере, стимулирующей возникновение подозрительности и паранойи – если не это является целью вашего путешествия. Общим правилом можно считать следующее: „Город и кислота несовместимы“.

(3) „Ошибаемся с дозировкой или графиком приема“.
Зачастую бывает трудно определить дозу порошка на глаз. Наиболее мудрые и опытные практики размешивают весовой грамм (или любой точно установленный вес порошка) в воде, а затем делят раствор на соответствующее количество частей. Все остальные вынуждены пользоваться высокоточными электронными весами или сыпать на глаз – кому как больше нравится. После приема свыше 0,1 грамма psp (десять стартовых доз) наступает коматозное состояние, бесполезное для достижения описанных выше целей. Существуют отдельные индивиды, которые полагают, что каждая порция кислоты, если она больше предыдущей, открывает в сознании человека новые горизонты. Это утверждение верно до тех пор, покуда не достигается потолок в 0,1 грамма, то есть в те же самые принятые одновременно десять доз. На вопрос „Открывает ли 11 и 12 доза следующие горизонты?“ ответить крайне трудно, так как у неподготовленного человека описанный выше коматоз обычно наступает уже после трех-четырех доз. Героям-первопроходцам, расчитывающим обнаружить во все большем количестве одновременно принятой кислоты некие „внутренние таинcтва“ или „мистичекие ключи“, стоит напомнить случай с Лето Червём, потомком Пола Муад Диба. (Лето обторчался меланжем до такой степени, что ради блага всего человечества решил утопиться [Об этом печальном случае повествует нам Ф. Герберт в книге «Бог-Император Дюны»]). Отдельно стоит упомянуть о вреде систематического приема – при длительном употреблении кислота чрезвычайно опасна. Здесь выделяют следующие границы: три дня на то, чтобы „крепенько повело“, неделя на то, чтобы „пиздануться на голову“ и месяц на то, чтобы на самом деле сойти с ума. Следует помнить – даже если вам кажется, что кислота вас уже „отпустила“, на самом деле она будет „отпускать“ вас еще минимум три-четыре дня. Хорошим подспорьем для вас будет, если вы начнете воспринимать кислоту, как храмовую змею – со смесью уважения и страха. Практика показывает, что человек, который заявляет: „Я разобрался в её действии“ или „Я научился управлять кислотой“, уже не понимает, какую хуйню говорит. На самом деле его слова нужно понимать так: „Меня разобрало от её действия“ и „Кислота научилась мной управлять“. Если вам начинает казаться нечто подобное – немедленно бросайте торчать!

(4) „Принимаем препарат не по своей воле, а за компанию“.
Бывает так, что у кого-то есть кислота, и он сует её всем подряд, не интересуясь, нужна ли она окружающим. С этими целями кислоту часто подмешивают в марихуану, в алкоголь и в питье. Делать так хоть и не совсем правильно, но подчас необходимо – иначе многие люди никогда её не поробуют. Тем не менее, лучше все же определяться самому, а не жрать кислоту только потому, что ваши товарищи нынче вечером решили это сделать. Кислота – не наркотик для удовольствия хотя бы потому, что удовольствия от её приема получаешь до смешного мало. Она лишь гарантирует – скучно не будет, не больше того.

(5) „Забываем, с какой целью начали принимать препарат“.
Противоядие против этой ошибки очень простое. Иногда, когда вас как следует „отпустит“ – спросите себя: „На хуй мне все это надо?“. И если собственные побуждения покажутся вам чересчур странными – бросайте торчать, чтобы не разделить судьбу пресловутого Лето.

(6) „Не слушаем окружающих“.
И последнее. Если доверенные люди говорят вам: „Послушай! Подвязывал бы ты торчать!“ – не стоит воспринимать сказанное в штыки и бормотать: „Много вы понимаете, ебучие алкоголики!“ Помните: алкоголики – очень прагматичные люди, а в их словах почти всегда содержится рациональное зерно.»

В начале февраля Крейзи обьявил старт «Можжевеловой кампании» (МК-98) – глобальной акции, призванной в масштабах города пресечь торговлю вениками из браконьерски заготовленного можжевельника. Опираясь на соответствующее распоряжение губернатора, Крейзи бросил клич, на который отозвалось великое множество экологически пробужденных людей. Среди них оказались наши верные боевые товарищи – Болгария и коллектив Эйва, а также полсотни бойцов из состава дружественных общественно-политических организаций.

Из имеющихся кадров было сформировано полтора десятка «инспекторских групп», которые заняли боевые позиции во дворах неподалеку от самых «проблемных» городских бань. В это время около тридцати человек наиболее проверенных товарищей залезли в львовский автобус, который любезно предоставил для этой акции Биологический Отдел ДТЮ – и дело пошло. Внутри инспекторских групп, укомплектованных представителями нашей собственной организации, Крейзи ввел следующие любопытные порядки. Старший инспектор (т. н. комиссар) получал утром в штабе, кроме маршрутного листа и бланков протоколов, запас кислоты, рассчитанный на всю свою группу. Некоторые подразделения получали кислоту, растворенную в коньяке, некоторые – в косяках, смешанную с марихуаной, а для собственной группы Крейзи определил метод внутривенных иньекций.

В «час X» вышедшая на позицию инспекторcкая группа появлялась из близлежайшего двора и налетала на рассеянных у бани торговцев можжевельником. Пытавшихся убежать отрезал от путей к спасению вылетающий из-за угла автобус – и вот тут-то и начиналась самая потеха. Пока дружинники набивали нарушителей природоохранного законодательства внутрь нашего «мобильного штаба», специально сбитые ударные группы врывались в баню и начинали «проверку по этажам».
Это весьма непростое, а подчас и опасное дело. Всем известно, что основными распространителями можевеловых веников являются сами банщики – но что с того? Запас веников у них хитроумно спрятан где-нибудь в подсобке, проникнуть куда можно только с боем – на виду у скопища голых, а от этого только еще более возмущенных людей. Второй аспект проблемы связан с тем, что половина отделений в общественных банях – женские, и можжевеловый веник ценят там ничуть не меньше, нежели в мужских.
Намерение охранять популяцию можжевельника никому из моющихся в бане особенно важным не кажется, а вот желающих заступиться за «поруганную женскую честь» и за «несчастного банщика» находится великое множество. А поскольку среди заступников встречаются люди немалой решительности и отваги – то вся акция превращается в противоправный кошмар, до которого даже «Елочной Кампании» далеко.
Из некоторых парных, где на защиту браконьеров поднялись народные массы, приходилось отступать с боем, волоча внутри сомкнутого строя извивающегося «распорядителя вод». Конфликты повторялись с такой регулярностью, что мы всерьез начали подумывать над введением особого наградного значка – «За штурм общественной Бани».

В этом же месяце Гоблин познакомил нас с пассажиром по прозвищу Наёмник. Это оказался ископаемый ролевик около тридцати лет, не так давно перебравшийся в наш город и поселившийся в районе станции метро «Пролетарская». Я едва не охуел, когда увидал его в первый раз – до того мерзкое он производил впечатление.
Больше всего Наемник походил на сутулого, облезлого грифа – острые лопатки топорщатся под черной рубашкой, уродливая голова болтается на тонюсенькой шее меж костлявых плеч. Сходство дополнял огромный кадык – похоже было, что у Наемника на шее растет дрожащий кожаный мешок. Но не это главное – всё «великолепие» Наемника меркло по сравнению с его внутренней красотой.

Наемник позиционировал себя, как «проторолевика». Утверждал, будто был на «самой первой» ролевой игре, из-за чего теперь «ходит во всесоюзном авторитете». Со слов Наемника выходило, что по всей стране едва ли наберется «десять ролевиков такого же уровня». Тут я с ним полностью согласен. Наемник, без сомнения, входит если и не в десятку – так в двадцатку самых отвратительных «неуподоблюсь».
О своей жизни Наемник сообщил следущее. В раннем детстве у него открылись сверхьестественные способности (наморщив особенным образом лоб, Наемник мог подчинять своей воле недалеких сверстников), а к девятнадцати годам выяснилось еще кое-что. Наемник оказался носителем специфического набора генов – комплекса Ленина, позволяющего ему «править народами, словно послушной толпой».

Из-за этого за Наемником принялось охотиться КГБ. По словам Наемника, комитетчики опасались свержения конституционного строя, которое Найк планировал осуществить, опираясь на целую армию вооруженных мечами ролевиков. Поэтому ему пришлось бежать из родного города и скрываться в Питере – на сьемной квартире, которую он гордо именовал «Цитаделью Наемника». Здесь КГБ наконец-то потеряло его след. [Ronald J. Comer в своем «Fundamentals of abnormal psychology» так характеризует носителей подобных взглядов: «… наличие систематизированного бреда о существовании особых способностей и выраженного бреда преследования являются важными признаками параноидной формы шизофрении …»]
Скрывался Наемник в лишенной мебели однокомнатке на первом этаже. Мы решили форсировать события и сходу вписали хозяина квартиры в откровенный блудняк. После недолгих переговоров Наемник разрешил нам отметить у него дома день рождения Крейзи. Потом он очень жалел о принятом решении – но было уже слишком поздно. Железная дверь Цитадели распахнулась, пропуская гостей – и дело пошло.

Для этого праздника Крейзи определил сумасшедшее количество кислоты. Наташа и Максим с ног сбились, разыскивая для него порошок – но зато теперь кислота была повсюду. В книге Томаса Вулфа Крейзи вычитал про любопытное блюдо – «оленину под кислым соусом», [Основная трудность заключается в том, чтобы раздобыть и по-человечески приготовить оленину. Затем следует приготовить соус, в который кроме всего прочего нужно будет добавить кислоту. Вот, собственно, и все. Желающие ознакомиться с более подробным рецептом пусть обращаются к уже упомянутой книге Томаса Вулфа «Электропрохладительный кислотный тест». Там вас еще не такому научат] и задался целью повторить это великолепие. Но поскольку достать оленину оказалось проблематичным (по крайней мере, у нас это не вышло) – решено было ограничиться куриными окорочками.
– Оленина – это неправильно, – утешил нас Крейзи. – Не хуй мочить оленей, не дело это! А вот куриц мне совершенно не жалко! К тому же любому ясно, что главное в этом блюде – «кислый соус». А он будет, не извольте сомневаться!
Крейзи не обманул – организовал такой «соус», что оленина не понадобились. Стало не до еды, а с братом Гоблином вышло и вовсе нелепое. Получилось это так.
Гоблин в свое время учился на нарколога и вынес из этой учебы целый комплекс предубеждений. Он был ярым противником иньекционной наркомании, полагая Крейзину затею с кислотой величайшей глупостью. Сам Гоблин ратовал больше за «синьку», и Крейзи решил воспользоваться этой его страстью.
– Выпей коньячка, брат, – лукаво предложил Крейзи. – Вот бутылочка!
В эту «бутылочку» Крейзи напихал столько кислоты, что хватило бы пятерым. Так что Гоблина «накрыло» даже раньше, чем пузырь начал показывать дно. Сначала у него вытянулось и побелело лицо, враз ставшее похожим на погребальную маску – а затем эффект стал заметен и для самого Гоблина.
– Ох, братья, – произнес он севшим, неуверенным голосом, – что-то мне нехорошо!
– Это, брат, кислота тебя штырит! – попробовал было успокоить его Крейзи, да не тут-то было.
– Кислота?! – взволновался Гоблин. – Нужно немедленно чем-то сняться! Водки дайте!
– Алкоголь не снимает, – увещевал его Крейзи, но Гоблина было не остановить.
– Пошел ты на хуй! – через силу пробормотал он. – Меня снимет!
С этими словами Гоблин распечатал литр водки и принялся пить – жадно, прямо из горлышка. Водка текла у него по щекам, по шее и дальше – на футболку, но Гоблин все не унимался. Он пил водку, словно лошадь – воду.
– Ох и «снимет» же его сейчас, – забеспокоился я. – Ну держись!
– Да ты посмотри на него! – возразил мне Крейзи. – Какое там «снимет»? Он уже перекинулся! Справедливости ради хочу сказать, что перекинулся в тот раз не только Гоблин. Я и сам пил из «бутылочки», так что в какой-то момент реальность квартиры Наемника смазалась и поплыла перед моими глазами. Исчезли стены с заляпанными жиром обоями, пропал грязный пол с кучей одеял в углах и эмалированным ведром посередине (из-за отсутствия у Наемника подобающей посуды, закуску подавали «к столу» прямо в этом ведре).
Я поднимался вверх, невесомой пушинкой взлетая над полуночным городом. Сверкал молнией меж гудящими проводами, вместе с сумасшедшими порывами ветра бился в оконные стекла, комьями снега скатывался с обледенелых крыш. Я бы так и лежал – раскинув руки и уставшись в потолок остановившимся взглядом, если бы меня то и дело не беспокоили. Сначала я услышал какой-то ритмичный хлюпающий звук, несушийся в комнату из коридора. Но сколько я не прислушивался, так и не смог понять – что же это такое? Тогда я встал и побрел в темноте к выходу из комнаты, с трудом переступая через развалившиеся тут и там человеческие тела. Горело несколько свечей, но я был настолько упоротый, что при их свете практически ничего не смог разглядеть.
В коридоре света было еще меньше. Когда я вышел из комнаты, хлюпающий звук на мгновение стих, а затем зазвучал, как мне показалось, с новой силой. Но теперь к нему примешивалось еще кое-что – какое-то высокое, пронзительное шипение. Не в силах установить природу этого звука, я чиркнул зажигалкой – да так и замер, не в силах поверить собственным глазам. У Наемника в прихожей есть кладовка, в которую нынче сложили целую груду обуви. Дверь кладовки была приоткрыта, стали видны двадцать пар берцев – вывалившиеся наружу, подобно языку длинной осыпи. На линолиуме виднелась лужа желто-коричневой жижи, образовавшейся из обвалившегося с ботинок грязного снега. Но не это было самое отвратительное. Из кучи обуви торчала часть обнаженной женской спины, постепенно переходящая в невообразимых размеров жопу. Ног от этой жопы мне не было видно – они тянулись в кладовку и терялись в темноте. Поверх этой жопы в позе совокупления лежал брат Гоблин – таким образом, что из кладовки торчала только верхняя его половина. Зад Гоблина совершал постоянные ритмичные движения, из-за чего рождался мерзкий хлюпающий звук. А вот шипение имело несколько иную природу.
Этот звук издавал сам Гоблин. Вцепившись в вожделенную жопу обеими руками, он держал собственный торс на весу параллельно полу, при этом раскачиваясь из стороны в сторону и шипя. Он легко мог дать фору крупной змее или матерому гусаку, а в совершаемых им движениях угадывалась некоторая система. Так ведет себя голодная собака над окровавленной костью: раздувая шею, прикрывает желанную добычу туловищем и головой.
– Ты что, брат? – у меня даже дыхание перехватило. – Ты думаешь, я её [Её – это мисс Жабейку, толстую бабищу, страшную, как атомная война. «Мисс Жабейкой» мы сами её нарекли, а уж как она себя до этого называла – про это никто из братьев, на её счастье, не ведает. А не то сейчас её (предполагаемые) дети читали бы вместе с папой, как их маму выебли, закопав башкой в кучу грязных ботинок] у тебя отберу? Ответом мне было только еще более ожесточенное шипение.

– Ладно, ладно… – я начал потихонечку пятиться назад. – Ты, главное, успокойся! Ты не шипи! Но толку от моих уговоров было немного. Прошло несколько часов, прежде чем Гоблин выбрался из обувной кучи и показал следующий фокус. Облаченный в одну только футболку, он принялся расхаживать по квартире и трясти одеревеневшим членом. По ходу этого ему пришло в голову пройти на кухню и поздороваться с друзьями Наемника (мы оккупировали комнату, а они сгрудились там – от греха подальше).
Так как никакой мебели на кухне у Наемника не было – гости расселись на матрасах, брошенных на полу вдоль стен. Гоблин, ворвавшись на кухню, принялся ходить от человека к человеку и «здороваться».
– Я врач! – категорически заявлял он. – Здравствуйте, я врач!
При этом его член топорщился на уровне лиц собравшихся в кухне людей. Это особенно сказалось, когда Гоблину вздумалось поглазеть на улицу через замерзшее стекло. Подойдя поближе, Гоблин тяжело оперся руками на подоконник – совершенно не замечая, что на полу перед окном расположилась молоденькая девушка.
Она сидела, прижавшись спиной к батарее, а с боков её подпирали двое других гостей. Поэтому у нее совершенно не осталось пространства для соответствующего маневра. Находясь в некотором смущении, она пропустила те несколько секунд, когда еще можно было что-нибудь сделать. А потом стало поздно – Гоблина припер ее к стене, не доставая членом до лица всего несколько сантиметров.
Если бы вы только видели, в какое затруднительное положение попала эта юная леди! Не зная, как тут быть, она инстинктивно вскинула руки, пытаясь отвести в сторону незнакомый член. И, разумеется, привлекла этим внимание Гоблина. Так что когда брат перевел взгляд вниз, он увидел молодую женщину, которая уперлась лицом ему в пах и тянет руки к «прибору». Гоблин понял это по-своему – у него даже выражение лица потеплело.
– В другой раз, – пробормотал он, отечески потрепав девушку по волосам, а потом подумал и добавил: – Но ты молодец!
С этими словами Гоблин развернулся и вышел из кухни. Он прошел в комнату и улегся на пенке, а переходящее знамя бесчинства досталось мне. Взяв баллон с топливом для зажигалок, я обвел бензиновые круги вокруг спящих товарищей, соединил все это коротенькими отводками, плеснул на стены немного горючего и поджег.
Занятно наблюдать, как разбегаются по комнате призрачные язычки бензинового огня. Они безвредны, если вы не станете лить слишком много топлива. Без этого дух пламени не обретет своей подлинной мощи, у него не «прорежется голос». Пока огонь не начал звучать – он не опасен, но Наемник этого не знал и не оценил моей шутки.
– А-А! – заорал он, увидав через проем веселые всполохи. – Помогите, ПОЖАР В ЦИТАДЕЛИ! Но когда Наемник ворвался в комнату, пламя уже погасло. Его сбил одеялом брат Гоблин – недовольный, что вокруг его лежбища начинается пиршество огненных духов. Так что Наемнику оставалось только гадать – а было ли пламя? Мы, во всяком случае, этот факт полностью отрицали.
– Да какой пожар? – с деланным возмущением спросил Крейзи. – В своем ли ты уме? Но наутро все стало на свои места. Проснувшись, я с трудом разлепил глаза и едва узнал помещение. Больше всего комната напоминала хлев – скомканные одеяла и перевернутое эмалированое ведро, битое стекло и целая куча обьедков. Оконные стекла оказались выбиты, в помещении стоял лютый мороз. На обоях кое-где виднелись следы огня, но первыми бросались в глаза выполненные черным маркером корявые надписи. Первая изображала нечто навроде восьмиугольника {из двух перекрещенных квадратов}, вокруг которого было подписано – «РОО Единение» [Региональная Общественная Организация «Единение», соучредителями которой выступали в то время наши товарищи. Вторая половина РОО принадлежала другим людям, предоставившим в качестве своего вклада в дело РОО полузатопленный подвал возле ст.м. «Лесная»]
Это выглядело примерно так:
РОО
ЕДИНЕНИЕ

У выхода из комнаты красовался экологический лозунг:
«Охраняйте
можжевельник!
Ст. 168
КоАП РФ»

Эта надпись соседствовала с другой, чуть менее информативной. Немного пониже «лозунга» кто-то подписал корявыми буквами: «ЖОПА»

На стене напротив дверей красовалась главная надпись. Она начиналась с одного края и заканчивалась у другого, пересекая обои подобно праздничному транспаранту. Вот что там было написано:
«Здесь были грибные эльфы!»

В калейдоскопе взглядов

«Взгляды, исповедующие межрасовую рознь – недостаточны, так как подразумевают исключения для особей своей национальности или вида. Чего ради мы должны терпеть незнакомцев, пусть даже и похожих на нас?»

Активное участие в природоохранных кампаниях тех лет принимали фашисты с Парка Победы, с которыми мы познакомились в прошлом году – Ефрейтор и Парафин.
Местом их дислокации была квартира Ефрейтора, расположенная неподалеку от обиталища Крейзи. Первым с ними сдружился Гуталин, благодаря которому я и познакомился по-настоящему с этими удивительными людьми.
Ефрейтор и Парафин держались самых что ни на есть «коричневых» взглядов. Проигрыватель сутки напролет крутил в ихнем штабе нацистские марши, а если музыка умолкала – то только затем, чтобы дать высказаться Адольфу Гитлеру. Воплощенный в виниле голос фюрера Ефрейтор держал на видном месте – на тумбочке возле «патефона», вместе с огромным количеством аналогичных пластинок.
Кроме Ефрейтора и Парафина, возначенной национал-социалистической ячейке состояли Багер (тату-мастер и музыкант) и Череп, [Сведущие товарищи сообщают мне, что Черепов в лысой тусовке не один и не два. Так что разъяснить, о каком Черепе идет речь, не сообщая имени и каких-либо примет, представляется немалой проблемой. Остается надеяться, что рядовому читателю не слишком важны такие подробности] к национальной идее относившийся серьезнее всех. Одним из самых молодых в этой конторе был бритоголовый по прозвищу Кирпич, возглавивший позднее «Циклон Б» [Маркировка немецкого отравляющего вещества, которым фашисты в свое время удушили немало евреев] – бригаду скинов, своей лютостью снискавшую по Питеру немалую славу. В отличие от жизнерадостных Ефрейтора и Парафина, Череп держался понятий чрезвычайно суровых. Он относился к «лысому делу» без разпиздяйства, даже в мелочах придерживаясь раз и навсегда выбранных принципов. Я видел этого Черепа только один раз, но все равно успел познакомиться с его жизненной позицией.
Вышло так, что нам пришлось отправиться вдвоем в павильон на углу, чтобы пополнить запасы спиртного. Так как денег у нас не было – я сразу же вскочил на прилавок, дотянулся руками до полки, схватил пару литров и бросился бежать. Я предполагал, что Череп поступит аналогичным образом, но не тут-то было!
Вместо этого Череп провел в ларьке около получаса. Я ждал его неподалеку и не мог понять – какого хрена он там делает? В конце концов Череп все-таки появился – здорово злой и всего с поллитрой в руках. Вместо объяснений он принялся отчитывать меня – дескать, я повел себя охуенно неподобающим образом!
Суть его манифестации сводилась к следующему. Воровство, заявил мне Череп – поступок крайне предосудительный, опускаться до такого нельзя. Вместо этого следует «убедить продавщицу» отдать водку, чего бы это ни стоило!
Я возразил на это так. Схватить водку на глазах у продавщицы – это никакое не воровство, а грабеж, часть первая (ст. 161, 1 УК РФ). И такой грабеж, на мой взгляд – быстрей и спокойнее, нежели организованное Черепом вымогательство. По такому поводу и заявлять-то никто не станет, а случись что – бей бутылки об асфальт, и дело с концом. Но Череп безоговорочно отмел все мои возражения.
– Лысые такой хуйней не занимаются, – объяснил он. – Можешь ты это понять?
Вынужден признать – осознать правоту слов Черепа полностью я так и не смог. Из-за этого я совсем было оставил надежду разобраться в националистических взглядах, но тут меня здорово выручил Ефрейтор. Когда он взялся толковать мне про суть «лысого дела», у меня глаза на лоб полезли. До того мне это напомнило Барина, который в 96-м объяснял своему товарищу Сиду подноготную «ролевых игр».
– Ты палку возьми и ебашь ею посильней! – заявил Барин. – А себя бить не давай! И все будет путем!
Ефрейтор объяснил мне все почти так же доступно:
– Тут, Петрович, – сказал он мне, – все дело вот в чем. [Возможно, другие бритоголовые не согласятся со словами партайгеноссе Ефрейтора, или согласятся не целиком. Поэтому пускай незнакомый с проблемой читатель не судит по этим словам обо всем Движении в целом, а примет их как личное мнение конкретного человека. При этом следует помнить, что это не Ефрейтор обращается к вам с речью, а я пересказываю собственными словами – как я понял его позицию]
Если кто станет тебе говорить, будто он лучше тебя знает, в чем заключается «лысое дело» – ты такому человеку не верь. Лучше самому покумекать и решить – в чем оно заключается. На эту тему уже достаточно было написано, национальная идея так разработана, что дальше некуда. Весь материал подан классиками в доступной форме. Так что ты ни за кем не ходи и не повторяй чужого тулилова, а не то отбоя не будет от желающих тобой помыкать.

Кроме этого Ефрейтор сделал еще вот какое замечание:
– Отдельно хочу сказать насчет того, как становятся скинхедами. Могут тебе сказать – будто бы необходимы для этого хитрые посвящения, белые шнурки, убийства хачиков и еще чёрт-те что. Так ты и этому не верь. Не существует такой системы, которая «удостоверение скинхеда» выдает. Каждый сам должен решить, исследовав свои убеждения – скинхед он или нет. Ничья помощь для этого не нужна. А если человек думает, что впереди всего стоят подтяжки да лысая голова – это не скинхед вовсе, а переодетый долбоеб! Базара ноль, хорошо выйти «по форме» – но не это же главное!

Как-то раз Ефрейтор взялся отмечать у себя дома свой день рождения. Про это прознала ебнутая на голову соседка с нижнего этажа и тут же вызвала ментов. Она проделывала этот номер уже не в первый раз. Местный участковый, бывало, захаживал к Ефрейтору и читал ему что-нибудь из внушительной стопки накопившихся заявлений:
«В квартире надо мной регулярно происходят сходки фашиствующих молодчиков! Слышатся нацистские марши и речи Гитлера, доносятся выкрики „Зиг Хайль!“ и „Слава России!“. Срочно примите соответствующие меры!»

Меры приняли, так что около полуночи в дверь к Ефрейтору постучали. Но хозяин квартиры вышел к ментам не один. Прибывший наряд встретила в прихожей целая толпа сумрачных бритоголовых.
– Документы! – потребовал старшина, да так и замер с открытым ртом.
По толпе словно волна прошла, секунду – и у ментов перед глазами возник десяток внешне похожих удостоверений. Большинство из них было выдано Комитетом, но Парафин учился в школе милиции и щеголял с соответствующей ксивой.
– Так… – старший наряда несколько опешил. – Товарищи государственная лесная охрана! У нас к вам два вопроса: почему все лысые и зачем так шумим?
– Коже от лишних волос жарко, – заявил Парафин. – Потому и лысые. И мы не шумим, а отмечаем день рождения нашего товарища. Вас соседка снизу вызвала? Редкая сука – все претензии к ней!
– Ага… – кивнул старшина, обводя собравшуюся публику взглядом. Видно было, что он уже принял решение. – Вопросов больше не имеем.
– А если, – спросил Парафин, – она опять примется звонить? Чего тогда?
– Больше не поедем, – утешил нас старшина. – Отдыхайте спокойно!
– Доброй ночи, – попрощались мы, но на этом дело не кончилось.
Не прошло и десяти минут после отъезда патруля, как Череп принялся собирать в картонную коробку пустые бутылки.
– Зачем это? – спросил Ефрейтор. – А?
– Сейчас узнаешь, – ответил Череп.
С этими словами он взял коробку, открыл двери квартиры и спустился по лестнице на один этаж. Остальные высыпали за ним – посмотреть, что он затеял. Вырвав выходящие из-под дверного косяка телефонные провода, Череп принялся колотить ботинками в железную дверь.
– БУМ, БУМ, БУМ! – гулко разнеслось по лестничной площадке, а через этот стук прорвался надломленный женский голос: – Кто там?!
– Милицию вызывала? – осведомился Череп. – А?
– Так были уже! – ответили из-за двери. – И все равно шумят, как будто … Но Череп не дал её договорить. Он подтащил коробку поближе и принялся швырять бутылки в железную дверь.
– БУМ! БУМ! БУМ! – звук бьющегося стекла смешивался с металлическим грохотом, шум стоял такой, что собственного крика не было слышно, не то что воплей соседки.
– Вот теперь, – заявил Ефрейтор в установившейся через некоторое время тишине, – у неё будут основания заявлять: «Шумят, мешают мне спать!» Хоть что-то – а то привыкла, сука, на голом месте заявы писать!

В школе милиции Парафин задержался недолго. Как-то раз его вместе с другими курсантами выгнали на практику – вооружили дубинкой и заставили дежурить на улице. Все было хорошо, покуда возле станции метро «Электросила» Парафину не попался одинокий турок.
– А ну, СТОЯТЬ! – на особый манер произнес Парафин, и турок остановился – застыл, будто вкопанный.
Связано это вот с чем: Парафин умел издавать громогласную отрыжку, мог даже произносить таким образом некоторые слова. Сначала он глотал воздух, некоторое время готовился – а затем его чрево исторгало из себя чудовищный звук. Сам Парафин называл это безобразие «флейтой». Отступая в сторону, скажу: этот фокус имел особенный успех, когда Парафин изображал его по ночам в Парке Победы.
Для этого Парафин одевал форму, а Ефрейтор брал с собою мощный фонарь. Затем они отправлялись к горкам, где по ночам собираются влюбленные парочки. Особенной удачей считалось подстеречь тот момент, когда пьяная баба оформляет своему возлюбленному минет.
Тогда Ефрейтор неожиданно включал свет, а из этого сияния неслось звучное «СТОЯТЬ!» Парафина. А затем начиналась карусель:
– Нельзя в общественном месте сосать хуй! – возмущенно объяснял «задержанным» Парафин. – Вы закон нарушили!
– Что? – потерянно отвечали влюбленные, пытающиеся спешно привести себя в порядок. – И что теперь будет?
– Да ничего страшного! – утешал их Парафин, но тут же строго прикрикивал: – Погодите заправляться! Нужно сначала составить акт, пригласить понятых. А когда они придут, вы, девушка – должны будете взять хуй обратно в рот! Дружинник, бегите за понятыми! Если же друзьям была удача поймать ебущихся людей, то они поступали вот как:
– Машину сюда не вызвать! – разорялся Парафин. – Так что до отдела пойдете пешком! Одежду кладите в пакеты – или несите в руках!
– Что же нам, – возмущались граждане, – голыми идти? Мы стесняемся!
– Ничего не знаю, – неумолимо возражал Парафин. – Такие правила!
После этого Парафин с Ефрейтором развлекались, сопровождая «задержанных» по всему парку и откровенно над ними глумясь. Они не стеснялись взимать с таких «нарушителей» штрафы, так что жили в общем и целом безбедно. До тех пор, покуда не вышла эта история с турком.