June 24th, 2019

interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 7


Алина Немирова





Следующий способ, разработанный в нашей собственной банде — метод «лориэновских копий», иначе говоря, бой тяжелыми кольями. Он сочетает в себе как тычковую, так и ударную технику, с огромным количеством подлых ударов обратной стороною кола. Это совершенно не похоже на общепринятую систему боя копьем и больше напоминает использование алебарды, принятое в исторической реконструкции. Такой бой словно горная река, расшвыривающая посреди прибрежных скал оглушенных и перешибленных её бурным течением пловцов. Использование кольев имеет еще один существенный плюс: их можно вырезать на месте, что освобождает от необходимости волочить военный скарб из города и обратно.
Были и другие способы: бой с помощью меча и даги, бой топором, кистенем, глефой и т. д. Эти методы не нашли командного применения, выражая предпочтения отдельных умельцев. Некоторые из них вознесли свое любимое оружие на недосягаемую высоту, украсив таким образом немало боев. На общем небосклоне их труд полыхнул подобно холодным и чистым зарницам, породив бесконечное количество отсветов — небольших «традиций», «техник» и «школ». Их слишком много, чтобы о каждой из них говорить, так что будет лучше, если их основоположники на время сложат оружие и сами возьмутся за перо.
02. Средства защиты

Индустрия средств защиты на ролевых играх находилась в то время в зачаточном состоянии. Это можно сравнить с беременностью: сейчас доспехи уже «родились» и вполне себе «подросли», а тогда ихнюю маму еще даже ебать не начали. Рынка брони не было, так как желающие изготавливали снаряжение под себя и никому его не продавали.
Реконструкторская снасть на игры еще не проникла, а собственных удачных решений было не так уж и много. Из-за этого подавляющее большинство доспехов тех лет было собрано из алюминиевых пластин, кровельного железа, жести и другого гнилого говна. Те, у кого руки были на месте, умудрялись сделать кое-что приличное, но это было скорее приятное исключение, ежели распространенная практика.
Но война продолжалась, оставляя участникам глубокие ссадины и обширные синяки, так что необходимость защитных мер становилась ясна все большему количеству игроков. В то время на передовой спорили две системы – принятый у Морадана «экспериментальный метод» и наш собственный «метод анестезии».
В рамках первого метода Морадан ввел в обращение металлические пластины, наклепывая их внахлест на куски толстого линолеума. Одетое на ватник, это подобие средневековой бригантины дает неплохую защиту. В современном мире такой доспех вызовет только насмешки, но для того времени это являлось передовой разработкой, существенно усилившей одоспешенность Хирда и его военную мощь. С той же целью люди Хирда применяли шлемы из толстой кожи и металлических полос, усиленные наручи и т. д. – эксперимент шёл, и процесс поиска в мастерской у Морадана не стоял на месте.
Мы предпочитали другой путь. Надев ватники и толстые рукавицы, мы «заливали глаза», а после игры отлеживались. Защиты окромя водки мы не признавали, почитая это зазорным, а идти в бой трезвыми полагали для себя невозможным. По пьяни тебе похуй на разбитую башку – что свою, что чужую, а сломанные пальцы воспринимаются как потешное приключение. Вид крови бодрит, а обычные синяки – те вообще проходят мимо внимания сознательного ума. За те годы, что я провел на играх, я ни разу не дрался трезвым, и то же самое могу сказать о своих товарищах. Мы не могли понять: разве людям в здравом уме может прийти в голову такая мысль – дуплить друг друга кольями? У Морадана все было не так, сказывалось еще одно различие – разница в подходах.

03. Разный подход

Подход к тому, что сейчас называют «боевкой», поначалу был один и тот же для всех – то есть не было никакого. Но семена различий, обусловленных личными предпочтениями участников, упали на благодатную почву, так что вскоре поверхность земли вспороли совершенно непохожие друг на друга ростки.
Наиболее консервативной группой оказались сторонники одиночных боёв и «игрового фехтования». Среди них были как законченные ничтожества, для которых клинок был только «продолжением их возвышенного и мрачного образа», так и подлинные мастера своего дела. Федя Дружинин умудрился текстолитовой шпагой перерубить сырую ель толщиной в руку, вдохнув таким образом в термин «игровое фехтование» новую жизнь.

Факт налицо: были те, кто обожал подраться – и те, кто совсем этого не хотел. Косорукие сторонники «театралки» стремились к возвышенным целям и вскоре добились своего, дискредитировав образ толкиениста в глазах большинства обывателей. Из-за этой публики само слово «ролевик» ассоциируется теперь с разной блядью – с инфантильными юношами и жирными хиппи, неспособными за себя постоять. Впоследствии это обернулось для всего движения множеством бед, когда эта скверная брага растеклась по округе и начала вонять. Но и те, кто хотел сражаться, испытывали трудности, определяя формат будущих мероприятий. Сторонники одиночных боёв сверкнули, подобно падающим звёздам, и растворились в горниле грядущих массовых битв. Простая логика – «принцип бандинга» [Грубо говоря – усиление каждого юнита за счёт объединения всех юнитов в банду] – заставила людей тянуться друг к другу. Даже могучие воины в одиночку не справляются со сплоченными коллективами, так что героизм одиночных сражений постепенно уходит в прошлое. И посреди призраков игр былого – кинжалов, плащей и шпаг – штормовой волной поднимаются новые принципы. В нашем городе одними из первых, кто принял подобную логику, были наш коллектив и Хирд Морадана. Другие, тот же Кошатник и компания Берри, хоть и тусовались вместе, могли взять для игры совершенно разные роли, рассыпаться и действовать парами или поодиночке. Но наша банда (как и Хирд) имели на этот счет другое мнение. Мы не гонялись за важными назначениями и индивидуальными ролями, предпочитая записываться разбойниками (мы), или войсковыми группами (Хирд) – просто ради того, чтобы друг с другом повоевать. Но у нас были разные взгляды на то, как это следует делать.

Водка и адреналин господствовали на нашей стороне поля, побелевшие пальцы до судороги сжимали тяжелые колья. В такой момент человека охватывает боевое усердие – ноги подбрасывают тело вверх и, не слушая голову, уносят его вперед. Поверх всех мыслей лежит плотное покрывало этаноловой анестезии, а адреналин выступает здесь в роли огненного стрекала, методично погружающего в готовый взорваться мозг гипнотический приказ: «Бей первым! Бей сильней!». Полагаться в таком бою следует только на интуицию и инициативу – превыше всего опасаясь оказаться неподалеку от собственных озверевших товарищей.
На стороне Хирда держались совсем иного подхода: там не пили перед боем водку, потому что им этого было не надо. Другая начинка вступала в дело – размеренно бились об оковку тяжелые щитоломы, угрожающе неторопливой была поступь сомкнутого строя. Каждый человек знал свое место, позволяя военной машине Хирда работать с мертвящей неумолимостью механического жнеца. В таком подходе другой кураж, система тренировок и наличие внутренней дисциплины позволяли руководству Хирда жестко координировать порядок ведения боевых действий. Как «потенциальные противники» мы были необходимы друг другу, но это же привело к формированию взаимной ненависти. Времена были дремучие, разница в мировоззрении давала о себе знать, а ведущаяся обеими сторонами пропаганда лишь подливала масла в этот огонь. Начнем с того, что у Морадана подобрались люди неупотребляющие и малопьющие, а у нас – сильно пьющие и употребляющие все подряд. Затем – у Морадана попадались люди верующие, а мы ходили в бой с куплетом из разлюбезной «Коррозии»:

Огненной водой наполняй стакан,
Вместе с Сатаной выпей за меня!
Эй, ты, зверю дай – водки, чтоб взорвали рай!
Русской водкой нас встречай, водка дьявол – водки дай!

Были ли мы на самом деле сатанистами – этого теперь даже я не знаю. Но Морадан был в то время полностью в этом уверен и терпеть нас за это не мог. Ну да и мы его поповские замашки охуенно недолюбливали.
Мало того – в Хирде было централизованное управление, он административно делился на четыре «центурии». Внутри каждой из них были введены офицерские должности и собственная система рангов, а над всем этим царствовал в вежливой и непреклонной форме сам Морадан.
У нас ничего подобного не было. Главенствовать над собой мы никому не позволяли, управлять и координировать было нечего. Все бухали как проклятые, свято веря в одно – это и есть свобода! Мы полагали, что живем не затем, чтобы какой-нибудь Морадан нам указывал, как нам себя вести и с кем воевать. Любого, кто пожелал бы возвыситься над товарищами и выдвинуться на «офицерскую должность», отпиздили бы так, что ему бы это до самой старости вспоминалось.
Кроме того, в Хирде был введен распорядок дня: подъемы, тренировки и строевая подготовка, только в армии лишняя, а в щитовом бою – первейшая вещь. Им грела душу возможность вместе заниматься такими вещами, а вот мы ни хуя этого не понимали. Лучше всех по этому поводу высказался Барин на совещании братьев по поводу таких «тренировок»:
– Все эти «тренировки» – сплошная потеря времени и выебон. Чего нам тренировать? Возьми в руки предмет и ебашь, как тебе самому удобнее – а ебашить по себе не давай! Это еще с доисторических времен пошло, когда первая обезьяна подняла палку и начала дуплить ею других обезьян. Так вот она перед этим и часа не тренировалась!
Причин для взаимной ненависти было предостаточно – что с одной, что с другой стороны. Хирд в целом воплощал в себе всё, что мы ненавидели в этой жизни: Белую Веру, иерархическую систему, дисциплину и трезвость. У людей Хирда были свои претензии – они считали нас безбожниками и распиздяями, алкоголиками и торчками. Даже не знаю, что из этого им больше не нравилось, но могу сказать, за что мы сами их особенно не любили.
Они, как сообщала разведка, принимали пищу по три раза в день, а кроме этого у них был еще и полдник с конфетами. Сами мы ели в ту пору мало, добро, если пару раз за игру перекусишь какой-нибудь дряни. Так что ихний трехразовый рацион был нам словно серпом по яйцам. Правда, у них на стоянке практически не пили (про наркотики и не говорю), так что никто из нас не променял бы ту помойку, в которой мы жили, на их военный лагерь, благоустроенный на римский манер.
Квинтэссенцией всего того ужаса, который творился в Хирде, для нас являлся Морадан. Его личность не давала нам покоя, а имя быстро стало нарицательным. Мы верили, что Морадан никогда не спит, ест только рис, и что он родился уже с бородой и в очках.
Теперь, по здравому рассуждению, очевидно: в Хирде был свой Морадан, а у нас – свой, причем ихнему Морадану до нашего далеко. Это ужасно, но это компенсируется тем, во что, по слухам, верили в отношении нас и нашего образа жизни в Хирде. Мы даже придумали карточную игру, называющуюся «Морадан», до такой степени нас занимала личность этого человека. Произошло это так.

В августе этого года мы совершали водный поход: я, Строри, наша однокласница Кенди и Слон. Местом для путешествий мы выбрали северное побережье Ладоги, а средством – байдарку, старый трехместный «салют». Кенди, как девушка небольшая, поместилась в грузовой отсек, мы расселись по остальным и вполне сносно путешествовали на этом гнилом уёбище, где была сломана «рыба», [Центральная несущая конструкция в байдарке, к которой крепятся остальные детали] а вместо трех стрингеров пришлось вставить палки. Шкура у этой «байды» была такая гнилая, что её можно было проткнуть пальцем, так что она больше заслуживала названия с ударением на последнюю букву – байда.
Пока мы готовились к этому путешествию, Строри, обуреваемый гастрономической похотью, потребовал создать фонд, из которого будут совершены закупки продовольствия для осуществления пятиразового (!) питания во время этой экспедиции. Фонд был создан, причем большинство денег в него внес сам Строри, но ничего путевого из этого не вышло, так как осуществлять закупку питания было поручено Слону.
Слон, завладев капиталами, поступил по-товарищески щедро. Пригласив меня к себе на квартиру, с которой как раз выехали на дачу его слонородственники, он устроил на эти средства пьянку, длящуюся ровно семь дней. Это поглотило основные фонды, а на остатки мы купили десять килограммов риса, два кило соли, пятьдесят пачек «Беломора» и канистру спирта. Спирт мы подготовили особым образом – смешали в скороварке со специально подготовленным сиропом из меда и специй, получив крепкий ликер, который назвали в честь Светлой Владычицы – «Элберетовка».
Это удивительный и волшебный напиток стал нашим традиционным командным рецептом. Чтобы его приготовить, необходимо взять мед (примерно две жмени, т. е. пригоршни), лучше всего гречишный или липовый, и положить его в кастрюльку, куда уже налито немного (чуть меньше полулитра) холодной воды. Под кастрюлькой зажигают небольшой огонь, и так мед томят, пока он не разойдется в воде весь, без остатка. Туда же кидают порезанные на четыре части два апельсина, пять разбитых на части грецких орехов, семь хуйнюшек гвоздики.
Когда кидают гвоздику, говорят: «A Elbereth Gilthoniel!», взывая к светлой Владычице – тогда Элберетовка получится особенно нажористой и хорошей. Если этого обычая избегать, удачи в этом деле не будет, а по пьяни обязательно случится какая-нибудь хуйня. Мускатным орехом с силой проводят по терке над смесью один раз. Мяту (а если есть, то лучше мелиссу) добавляют последней, несколько листочков. Сироп томят еще минут пять-десять, а потом процеживают и заливают в скороварку.
Если скороварки нет, берут простую кастрюльку, которую ставят на паровую баню. В таком случае шов между стенками кастрюльки и крышкой нужно будет заделать тестом. Туда же льют спирт из расчета литр спирта на пол-литра приготовленного сиропа. Затем крышку скороварки (кастрюльки) закрывают и ставят смесь на малый огонь, на пять-десять минут. После этого скороварку (кастрюльку), не открывая, ставят в ледяную воду и держат, пока она полностью не остынет. Тогда крышку снимают и скороварку (кастрюльку) ставят в холодильник открытой еще на один час, чтобы отошел свободный спирт, после чего Элберетовка к употреблению готова. Её пьют маленькими стопочками.
Не следует затыкать клапан скороварки посторонними предметами (проволокой или спичками), опасаясь, что через него выйдут спиртовые пары. Из-за этого может произойти взрыв скороварки, и тогда спиртовые пары выйдут все сразу, воспламенятся и будет еще один взрыв – как это произошло однажды дома у Слона.
Мы разлили Элберетовку по литровым флягам, упаковали папиросы, рис и отправились на Ладогу. Строри о случившемся изменении раскладки мы ничего не сказали. Это привело к тому, что на полуострове Монтасари, где у нас случился один из первых ночлегов, Строри предложил нам достать провизию для приготовления ужина. Слон залез в свой мешок и достал рис. Строри удовлетворенно кивнул – запас риса ему показался достаточным, и стал побуждать Слона достать ещё что-нибудь. Слон, как это умеет делать только он, с каменным лицом достал литр Элберетовки. Строри похвалил и это, и снова предложил достать что-нибудь еще. Тогда Слон достал ещё литр. Строри немного опешил, но списал все на непонятливость Слона, и показал жестом: ещё! Тут Слон принялся доставать ещё и ещё, пока Строри не понял – его затее с пятиразовым питанием пришел пиздец.
В результате мы были вынуждены прибегнуть к краже со стоянок в небезызвестном заливе «Кочерга». Осуществляли мы это так: в предрассветные часы приставали на своём корыте к чужим стоянкам и жировали прямо у них за накрытыми с вечера столами. Иногда нам приходилось вскрывать палатки и тащить провизию прямо из-под носа у спящих. Кончилось это тем, что после особенно дерзкой вылазки (мы выставили на консервы и водку команду гребного катамарана из двенадцати взрослых мужиков) нам надо было убираться из Кочерги, но сделать этого из-за штормовой погоды не удалось.
Наутро нас вычислили в скалах. В начале переговоров поимщики залили газом Слона, но вернуть награбленное не сумели, так как все добро у нас было разумно припрятано. Мы ушли в полные отказняки, мужики покричали еще немного, позапугивали нас безвременной смертью и убрались восвояси.
Пережидая шторм и пожирая чужие консервы, мы придумали новую карточную игру и назвали её «Морадан». Это модифицированный японский дурак с оригинальными правилами, а ставки у нас обычно были такие: проигравший три раза подряд на пятнадцать минут превращается в Морадана. Для наглядности на него надевают бороду из газеты и проволочные очки, причем ему запрещается пить, курить и ругаться матом, а купаться он может только на мелководье. Проигравший два раза при уже имеющемся Морадане как бы поступает в Хирд: пересаживается к Морадану по правую руку и должен ему прислуживать и так далее.
Еще по пути в Кавголово, в вестибюле станции Девяткино мы были несколько удивлены странным пополнением в Морадановских рядах. Человеком нам не то что незнакомым, а у которого и лица-то было не разглядеть. Основной состав мы уже неплохо знали – Морадана, Ааза, Леголаса, Костомира, Стинга и Берегонда. Новый же ихний коллега показался нам несколько странным – в комке российской армии, в берцах и при этом в железной маске во всё лицо. По своему обычаю, на выходе их электрички Морадан устроил построение. Тогда мы с Барином пошли и встали с левого краю, надеясь, что Морадан нас не заметит. Морадан, конечно, выпалил нас в момент и из строя изгнал, но мы успели перекинуться с его людьми парой слов. Узнали, что новенького зовут Даин, и что он вроде как взрослый уже мужик, спортсмен, недавно демобилизовавшийся со службы в рядах вооруженных сил. [На самом деле Даин терся на играх уже довольно давно – с 1992 года, под именем Радбуг. А вот куда он уезжал, почему решил косить под новенького и сменить имя – этого я вам сказать не могу. Не наша кухня]

– Ни хуя себе пополнение! – удивился я.
– Прорвемся, – успокоил меня Барин. – Не ссы!
Местом для проведения маневров Морадан выбрал побережье озера – продуваемую со всех сторон полоску пляжа около пятидесяти метров шириной. Мы залезли в старую кабинку для переодевания и принялись там бухать, спрятавшись от холодного осеннего ветра. Вокруг простирался мокрый песок, с одной стороны раскинулось озеро, а с другой к нашей кабинке примыкали кусты шиповника и редколесье. В кабинку нас набилось человек пятнадцать: Крейзи приколачивал косяки, Рыжий достал украденную где-то бутылку виски, нашлась и водочка. Дело подготовки к сражению пошло.
Тут надо заметить, что эта игра была прообразом современных бугуртов – но только прообразом, а еще не бугуртом. Ради приличия Морадан составил общую квенту, по которой наша кабинка стала волшебным замком, из которого мы выдвинули Крейзи на должность эльфийского короля. Морадан сделался гномьим царем, его стоянка превратилась в гномий замок и т. д. Несложно, а, значит, грамотно организованное мероприятие.
В какой-то момент, когда мы вовсю готовились к сражению, сидя буквально друг на друге в этой кабинке, снаружи раздался голос, который вещал:
– Эльфы! Повелитель Морадан приказывает вам сложить оружие!
– Наконец-то! – заметил Крейзи, утомившийся ждать. – Пришли залупу кидать! Поднимите-ка меня, я выступлю с речью!
Его приподняли за ноги так, что он выпятил над краем кабинки свою верхнюю треть, а за ним вылезли посмотреть на посольство остальные, кроме самых ленивых. Это был один человек, мосластая дылда в немецкой каске и со щитом, на котором было накарябано: Donald McLaot.
– Эльфы, – на автомате продолжал он, – повелитель Морадан…
Но затем он вгляделся повнимательнее в наши лица и замолчал. Когда через много лет Маклауд пересказывал нам эту историю, он сообщил вот что:
– Это была моя первая игра. Морадан меня здорово настропалил, когда посылал с этим посольством, так что я, можно сказать, всерьез ожидал увидеть эльфов. А когда разглядел, как лезут из кабинки рожи одна другой гнуснее, все с обрезками труб да с дубинками, у меня в голове как будто что-то перещелкнуло. Словно я опять оказался у себя во дворе. Стою и думаю – какую хуйню несу тут перед пацанами?
– Я вам как эльфийский король … – Крейзи, вывесившись из кабинки, начал было держать ответную речь, но несколько товарищей, не слушая его, выскочили из купальни и бросились с оружием в сторону посла. Крейзи попытался остановить их, и поэтому вместо высокопарной речи у него вышло:
– Я вам как эльфийский король… блядь!
Маклауд, впоследствии комментируя эти обстоятельства, сообщил:
– Когда я увидел, как вылезает такое хуйло и кричит: «Я вам как эльфийский король, блядь…», а из купальни в это время бегут ко мне еще четверо – я всё понял. Вьехал, как подставил меня Морадан с этим ебучим посольством!

В последовавшем за этим общем бою мне была удача, и я пробил у Дональда на башке немецкую каску своим мечом, который называется «Производственная Травма» и сделан из расплющенного обрезка железной трубы. Это удалось потому, что каска у него была несколько траченная временем, но все равно – это было почетно, хороший удар. В ответ на это люди Хирда заманили Слона в заросли шиповника и взяли его там щитами в коробочку – тоже хорошо развлеклись. Но купальню мы удержали.
Следующий бой произошёл на лесной дороге, на пути к стоянке Хирда. В те времена я возил на игры щит (выполненный из авиационного дюраля толщиной четыре миллиметра, размерами восемьдесят на шестьдесят, со скошенными углами и окованный по краю железной полосой), который взял с собой и на этот раз. Мы наступали по дороге на строй Хирда, и я оказался как раз напротив Даина – всего в метре от блестящей поверхности его боевой маски. Я и моргнуть не успел, как он срезал меня нижней подсечкой – так, что ноги у меня оказались вдруг гораздо выше головы. Из-за этого я оказался в придорожной канаве, где провел некоторое время – немного контуженный, с душой, полной унижения и гнева.
Ну, блядь, думал я, выплевывая набившиеся в рот песок и опавшие листья – не врали, действительно спортсмен! Тогда я обратился за помощью к братьям, чтобы раз и навсегда доказать: трое наркоманов стоят профессионала. Мы составили следующий план: они насядут со щитами на этого типа, в нужный момент немножечко раздвинутся в стороны – и тогда я вьебу ему по маске металлическим уголком своего щита.
Удача была на нашей стороне, получилось даже лучше, чем мы хотели, и через несколько минут мой щит впечатался аккурат Даину в маску. Да только вот незадача: это оказалась не железная, как мы думали, гномья боевая маска, а из папье-маше, покрытого сверху металлической фольгой. Нехорошо получилось, но мы в этом были не виноваты. Даин дядька толковый, но его идея с маской была, надо признать, просто полным фуфлом.

Адская Кузница

«Затащив за астероид
Трахнул Лору гуманоид.
И теперь она болеет
Инопланетной гонореей».
Веселые четверостишья

Наша дружба с царём Трандуилом оказалась кстати. Посреди близящейся зимней стужи у нас появился приют – дачный участок в Красном Селе, дом неподалеку от церкви. Там у царя Трандуила была организована подпольная кузница по производству всевозможного холодняка: кинжалов, стилетов и страшных зазубренных ножей. В его доме знали законы гостеприимства, так что здесь подобралась презанятнейшая компания.
Помогал царю во всех его начинаниях некто Энт – здоровенный и немного заторможенный детина, двух метров ростом, чуточку за сто килограмм. Он отличался добродушием и неторопливостью: хороший собутыльник, но плохой собеседник. При этом он был наделен чудовищной силой, так что Трандуил приспособил его в качестве молотобойца. В доме Трандуила всегда были дамы. В первую очередь следует упомянуть Лору – царь Трандуил в своей неизъяснимой щедрости дарил приют нескольким униженным и оскорбленным, убогим и лишенным разума существам. Иногда там тусовались ещё две не менее страшные бабы – владыка Лихолесья питал некоторую слабость ко всему отвратительному. Звали этих девиц Лайн и Эсгаль, но они сами себя женщинами не считали.
Они стояли на позиции разработанной в Кошатнике «теории инкарнаций», из которой следует: «Земля – мир сосланных королей и принцев из множества других, никому не ведомых реальностей, воплощенных здесь по чьему-то злому умыслу или ошибке в человеческие тела». Вот, считали Эсгаль и Лайн, в их случае ошибка перешла все допустимые ГОСТы и нормативы, и их двоих, по природе своей то ли бесполых, то ли мужского пола (всем было похуй на их нытьё про инкарнации, почти никто их не слушал) существ упаковало в тела двух девок – страшных, как атомная война.
Они были квинтэссенцией зарождающегося на играх движения вырожденцев и трансвеститов – девочек, которые хотят быть мальчиками и тому подобных. Так как пассажиров смежного звена (то есть мальчиков, которые хотят стать девочками) рядом с ними не терлось, их какое-то время терпели. В основе своих взглядов они были порождениями волшебного мира, уродливыми и странными, но все же обладали неким шармом. Временами на них было любопытно взглянуть, как на редких насекомых.

Лора же, в отличие от них, в основу своих взглядов положила надменность. Здесь она превзошла многих: о человечестве в целом говорила с огромным презрением, слово «люди» считала ругательным и вместо него употребляла термин «джаки», [Термин этот употребляла Лора, и ни за его написание, ни за значение редколлегия ответственности не несёт. Его этимология вызывает сомнения. Лора употребляла этот термин в подчеркнуто пренебрежительном значении слова «толпа»] всегда стараясь это максимально подчеркнуть. Плохо здесь не то, что она проявляла такую надменность или дурно относилась к окружающим – вовсе нет. Скверно то, что надменность её была ни на чем не основана, а именно это и отличает надменность от вполне обоснованного и оправданного чувства собственного достоинства.
Лора не знала в этом никакой меры, противопоставляя себя «человечеству вообще». Выводя своё происхождение от стихийных сил, Лора пользовалась любой возможностью, чтобы выказать своё презрение к обычаям жизни на нашей планете. Местная одежда для неё не годилась, так что она кутала свои жирные телеса в самошивные тряпки, прикрывая получившееся уродство множеством амулетов. Со временем она всех убедила. Глядя на неё, любой мог сказать с уверенностью: это кто угодно, только не человек!
Лора была не единственной, кто пал жертвой собственной надменности и пагубных заблуждений. Весьма поучительна в этом смысле история Таниса Полуэльфа – того, что тусовался в стае Гила и Тэла. Этот Танис отличался, мягко говоря, некоторыми странностями.

Усатый и темноволосый, физически развитый, соразмерный и лишенный внутреннего уродства, Танис казался нам практически нормальным человеком. Но ему не пошла на руку излишняя мнительность и любовь к дешевому понту. Однажды по дороге в Каннельярви (где по воззрениям тех лет находилось одно из самых важных и почитаемых мистических мест [Обеим тогдашним полигонам (Заходское и Каннельярви) приписывались сверхъестественные свойства: Хоровод Сил располагался у Грачиного, а дороги, проникающие через миры – в Каннельярви. Там можно было встретить тонкие тела путешествующих по мирам существ, побеседовать с ними, а если повезет – самому где-нибудь побывать. Современному ролевику я не советую искать удачи в этих местах. Круг лет сменился, и тамошнее волшебство уже не то, что было прежде]) Танис услышал доносящийся как бы со стороны противоестественный голос. – Танис, время! – вещал он.
Танис пришёл в возбуждение и сверхъестественный ужас. Еще бы, ведь на то время ему грезилось, будто он – наследник трона своего батюшки, который правил «где-то не здесь» существенными областями. И вот он, Танис, сосланный на Землю лживыми регентами, узурпировавшими его трон, слышит наконец-то воочию повелительный зов! Но для того, чтобы попасть домой, Танису придется воспользоваться Колесом Рождения и Смерти, то есть закончить «эту жизнь».
Это очень трогательно – миг, когда осознанное существо прерывает своё воплощение. Рвутся тонкие связи, всё нужно бросить – дом, корефанов, дурные привычки – и отправляться править иными мирами вместе с движением инкарнационного колеса. Бабе своей нужно в такой момент сказать: «Прощай, я никогда тебя на самом деле не любил! Ты не та, что мне нужна, моя возлюбленная ждет меня у подножия трона!» После этого можно выпить двести грамм водки и готовиться в путь.
В такие моменты человек движется в чудовищном фокусе сгустившейся иллюзии. Все те обстоятельства, над которыми вы сейчас уссыкаетесь, для него живая реальность, а испытываемые им чувства подобны порывам бури, рвущей на части плоть его материалистических убеждений. Это тот наркотик, употребление которого оправдывает увлечение «теорией инкарнаций», астральными путешествиями и другими мирами. От них самих не много толку, но они позволяют всерьёз «закутаться в плоть сказок», очаровывают глубиной и серьёзностью происходящего.
Подобный опыт наделяет человека переживаниями такой мощи, что это становится подобным воздействию некоторых психотомиметиков – таких, как PSP.
Некоторые именно так и делают: совмещают такие сессии с употреблением грибов или кислоты. Это имеет двоякий эффект. С одной стороны, такое сочетание действует сильней и опаснее, а с другой – вы придете в себя, когда прекратится воздействие или закончится препарат. Упаси вас бог закутаться в плоть сказок на трезвую голову – не наступит тогда тот момент, когда вы вновь, сами по себе, осознаете объективную (т. е. разделяемую большинством населения) реальность. Эти методы ведут к появлению обособленных групп, чей взгляд на природу окружающей действительности существенно отличается от общепринятого. Они были основой целого направления игр – скрытым потоком, в котором кроется секрет всего волшебства. Поэтому в атмосфере большинства игр прошлого можно было заметить отпечаток легкого сумасшествия, всегда несущего один и тот же характерный мистический след.
Здоровых на голову людей было немного: на квартире у Морадана, где тогда собирались Аладан, Арвен, Грейс и Моргил, в Берриной тусовке и у Паши Назгула, которого теперь все зовут Паша Оружейник. Вокруг же раскинулся волшебный и удивительный мир.

В Кошатнике пили, выборочно жрали колеса и распускали самую мрачную и тяжелую ересь, которая многих коснулась. У Княжны в Magic School верили, что Княжна – перевоплощение последнего магистра Тамплиеров и тоже жрали колеса, а также курили коноплю и гашиш. Лустберг и Гущин обосновались в «Заповеднике» (Дом Природы), и там Дымка {Полина Болдова (она же Аста Килина, она же Строри), сдохла 6 января 2011 года в Сочи от инсульта} варила им «винт». [Метамфетамин, синтезируемый кустарным способом]
Воодушевленные парой кубиков, они распускали слухи, будто Лустберг – мистический тюремщик этого мира, потомок Сногхая – мифологической (со слов Лустберга) полухимеры, полудракона.

Там же обосновалась принадлежащая Эрику Школа Игрока. В рамках неё такие люди, как Даркил, проводили семинары типа «Школа мимики». Представьте себе незнакомого человека, который «в лицах» объясняет вам, какие рожи следует корчить применительно к различным случаям. Все, кто там побывал, твердят в один голос: глядя на это, несложно сойти с ума. Никто из моих знакомых не в силах поверить, что идея подобного семинара могла прийти в голову неупотребляющему человеку.
Не лучше обстояли дела на тусовке у Кота-фотографа, организовавшего на своей квартире в Купчино порностудию. Под предлогом съемки обнаженной женской натуры Кот-Фотограф (вожатый пионерлагеря, которому было тогда что-то около тридцати пяти) приглашал к себе различных аппетитных малолеток, подпаивал их и склонял к соитию. Многих из них он действительно фотографировал, но не это главное. У себя на квартире Кот-Фотограф развёл рассадник мракобесия, ереси и колдовства, с уклоном в биоэнергетику. Оттуда вышли такие его ученики как Ника и Паук, о которых речь пойдёт позже.
Пых и его товарищи – Фиш, Мейджик, Капитан Пауэр, Якудза и Папа Хаэрсон тоже не любили жить в отрыве от иномировых событий, а значит, были воинами вполне в духе того времени. Обхуярившись паркопану, они усаживались за мистическую войну с «астральными домами», не дававшими им на то суровое время покоя. Собираясь в общагах в конце Бухарестской, напротив клуба «Экстрим», они осуществляли эту свою деятельность, ничего не стесняясь. Мейджик открыто заявлял в то время, что не научится ходить по воде, пока не бросит курить, но курить не бросал. Некоторые перевирают эту историю, утверждая – «Мейджик говорил, что не бросит курить, пока не научится ходить по воде», но это неправда.
Времена были настолько дикие, что даже Олюшку (которую все тогда называли Гу) и Мондора, людей в целом здравомыслящих, видели в те смутные годы на занятиях у Княжны. Из всего этого вам может стать ясно, какие господствовали взгляды и почему у Таниса были все основания вполне серьёзно отнестись к произошедшему с ним на дороге.
– Танис, время! – настаивал голос, и Танис поспешил объявить спутникам о своей неминуемой смерти.
Воодушевленный открывающимися перед ним перспективами, Танис осветил эту историю достаточно широко. При каждом удобном случае он подробно пересказывал историю своего «падения», дополнительно поясняя: ждать теперь осталось недолго. Пройдет совсем немного времени, и он «вознесется», а его «здешнее тело» умрет. Вскоре он добился того, что его стали поторапливать:
– Когда же уже, а, Танис? – спрашивали мы у него. – Не опоздаешь на коронацию? Барин, особенно раздосадованный назойливостью Полуэльфа, как-то раз заявил:
– Достал меня этот Танис Полупенис! Сколько можно динамить? Имя прилипло, и иначе чем «Полупенис» мы Таниса больше не называли.
Вместе с друзьями Таниса тусовалась одна девушка по прозвищу Белка, она запомнилась нам как милая и разумная девушка. Но была и еще одна Белка, о которой мы хотели бы вам рассказать – та, что терлась временами возле царя Трандуила. Это была совсем другая Белка – до того глупая, что не переносила даже слова «наркотики».
Она считала, что это очень страшное дело. Если мы начинали курить в комнате коноплю, она тут же завязывала рот и нос платком, чем очень нас умиляла. Прикиньте: вы курите коноплю, а кто-нибудь сидит перед вами с завязанным в платочек лицом. Это ли не рай на земле, как обещают Свидетели?

Совпало так, что в один из дней вместе с Белкой появился прыщавый подросток – круглолицый, с бегающим взглядом маленьких жадных глаз. Этого типа звали Никки-пионер, но ему суждено было, как и многим другим, сменить своё имя.[ Многие называли себя не так, как мы их поименовали. Пример этому – трансформация Никки-пионера в Злую Голову. Никки-пионер никогда не называл себя – Злая Голова, но большинство людей того времени благодаря нашим усилиям запомнили его именно как Злую Голову]
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 8

Он отличался непереносимыми качествами – нес без перерыва душнейшую, очень и очень натужную хуйню. Знаете, бывают люди, которым так и хочется сказать: заткни свой поганый рот! Никки-пионер был как раз из таких. Раз, нажравшись крепкого грога, он уснул, и с ним произошел вот какой случай.
На даче у Транда места немного. Кроватей не хватало даже хорошим людям, не говоря уже про Никки-пионера. Он лег на пол, но его немного подвинули, так что получилось вот как: Никки лежит под диваном, из-под которого торчит лишь его голова. Барин приспособил эту голову, чтобы ставить на неё ноги, а так как Никки во сне недовольно и злобно отпездывался, дал её обладателю кличку на будущее – «Злая Голова».
В тот раз нам удалось выкрасть из холодильника у царя Трандуила шмат сала и целый литр спирта. Всё выпив и съев, мы задумались: на кого же свалить пропажу? Свой выбор мы остановили на Голове, объявив разгневанному Трандуилу, что видели Никки, хлещущего спирт и закусывающего украденным салом. Нам удалось отмазаться, причем так удачно, что позднее Крейзи отразил этот случай в немеркнущих строфах:

А где же сала килограмм, и спирта две бутыли где?
С вопросом этим, милый друг, ты обращайся к Голове!
Да, Голова всё сало съела, и спирт весь выпила до дна!
Да как же подлая сумела? Да как же подлая смогла?

Днем Трандуил не любил сидеть без дела – он мутил из проволоки четырехгранные стилеты-саи и толкал их на тусовке по пятнадцать рублей. Многие мои товарищи ходили с такими стилетами, а Гоблин даже заказал у Трандуила «большой широкий нож». Это чудовище особенно меня впечатлило.
Тогда были дремучие времена, и для тех, кто не имел отношения к какому-либо заводу, нелегко было раздобыть стальное оружие. Практически не было мастеров, предлагающих свои услуги открыто, так что любая железка ценилась, и ценилась весьма высоко. По просьбе Гоблина Транд сделал тесак длинною в полметра: у гарды он был в три пальца, а потом расширялся ромбом до последней трети своей длины, где был шириной почти в полторы ладони. Себе Трандуил выковал скандинавский меч-селедку (так, во всяком случае, он его называл) и ходил с ним, спрятав под ватник, на остановку к ларьку.
Так он поступал потому, что у нас не сложились отношения с местным населением – обитатели Красного Села совершенно нас не понимали. Больше всех в этом виноват Кримсон, из-за него у нас постоянно случались какие-то ссоры.
По ночному времени мы надевали ватники и строительные каски, брали кто арматуру, а кто и топоры, и отправлялись на остановку. Из темного и замерзшего садоводства наша компания поднималась на дорогу, под мигающий свет нескольких фонарей. Там стоял ларек, к которому мы приходили за данью, но не с самого ларька, а с беспечных ночных покупателей. Мы просили немногого – бутылку водочки или несколько бутылок пивка, так что нам редко отказывали. В один из таких разов к ларьку подошел мужчина с собачкой. После недолгих уговоров он раскошелился на бутылку водки и на пиво для каждого из нас, а заодно приобрел бутылку пива себе и чупа-чупс для своей любимой собаки. Он развернул конфету и кинул её псу – здоровенной таксе, чем неосторожно привлек внимание Кримсона. Поставив своё пиво на землю, Кримсон бросился на собаку, вырвал чупа-чупс у неё из пасти и сожрал, не вставая с земли. Мужик увидел это и побежал – бросив на остановке собаку и пиво.

Такие случаи привели к тому, что какие-то здоровяки, лет на пять-шесть нас постарше, приехали на двух машинах к ларьку в одну из таких ночей. Ни в какие переговоры они вступать не стали, а сразу же бросились к нам. Увидав их, мы бросили все дела и поспешили к оврагу, где по низине течёт незамерзающий ручей. В кирзачах мы легко его преодолели, а вот нашим поимщикам, обутым в кроссовки, это показалось не с руки. Что и послужило причиной нашего чудесного избавления.
Второй случай с Кримсоном был вот какой. Мы возвращались от ларька через парк, когда один незнакомый парень, пьяный в говно, подошёл прямо к нам.
– Я ухожу, – начал он неподобающим для общения с посторонними тоном, – служить в морскую пехоту. И нуждаюсь в средствах на это дело!
– Сначала отслужи, – предложил ему Кримсон, – а потом охуевай! Пехота, блядь!
– Ах вот как? – незнакомец принялся внимательно осматривать нашу компанию, а когда смог сфокусировать взгляд, осведомился у Кримсона:
– Тебя как зовут?
– Дима, – ответил Кримсон, – а что?
– Знаешь что, Дима? – ответил незнакомец. – Я здесь ни к кому больше претензий не имею! Но вот тебе, Дима – тебе пиздец!
С этими словами он бросился на Кримсона, пинаясь и размахивая кулаками. Но Кримсон не сплоховал – встретил его порыв, как положено. Схватив незнакомца за горло, он опрокинул его на землю и несколько раз ударил головою об корни стоящего рядом дерева, а затем добавил еще – округлым камнем, который я сразу же ему подал.

Все эти случаи не укрепили нашей дружбы с обитателями поселка, из-за чего царь Трандуил брал с собой по ночам к ларьку упомянутый меч из рессорной стали длиной один метр, заточенный с обеих сторон. Как-то раз сотрудники милиции, проезжая мимо ларька на своем тарантасе, увидали на обочине подозрительного мужичка. В ватнике, из-под которого на несколько ладоней высовывается конец блестящего жала, и с авосечкой, полной палёной водки. Они погнались за Трандом, он стал уходить, но в конце концов его положили-таки на землю под автомат. К счастью, о произошедшем с Трандом вовремя узнали, так что успели до обыска на даче притопить в ручье два ящика стилетов, ящик кинжалов и Гоблиновский «большой широкий нож». Как видите, трудностей хватало с избытком, так что в убежище царила порой неспокойная атмосфера.
Посреди всеобщего праздника случались подчас безобразные вещи. Строри, ловко орудуя мусорным баком, выставил Богдану челюсть, а Гоблин взялся её вправлять. Видя, как Гоблин грядёт – с засученными рукавами, из-под которых торчат огромные волосатые руки, пьяный и страшный – Богдан с мычанием и стоном, ухватившись обеими руками, вправил себе челюсть сам. Тот же Строри, прогневавшись на Энта, совершил достойное упоминания в сагах деяние. Вырвав из земли молодую яблоню, он ударил ей Энта, но промахнулся и снес корневищем ворота при въезде на участок, полностью отломив обе хилые створки с петель.

В другой раз Гоблин, метая абразивный круг в одну заезжую девку по имени Строря (за то что она как бы в насмешку над нашим Строри назвалась таким именем), промазал и пришел в огромную ярость.
– Хорошей девушке, – пророчески произнес он тогда, – бутылка в зубах не помешает!
С этими словами он метнул пузырь из-под водки, который попал девке горлышком в рот, враз выщелкнув ей передние зубы. Все очень осуждали Гоблина за этот поступок, но на него это мало повлияло. Он сделал ещё и худшее, из-за чего потом, уже на партийных собраниях, братья частенько говорили:
– Ну что, вопросов больше нет? Может, обсудим тогда моральный облик брата Гоблина? Выпив полтора литра водки, Гоблин вступил с Лорой в плотскую связь, чем обрек свою бессмертную душу на страшные муки. Даже пройдя Путем Черного Колеса, суждено душе его в череде будущих воплощений слышать такой вот упрёк: «Вот, глядите – это тот, кто трахнул Лору несколько жизней назад!». Сам Гоблин объяснил свой поступок так:
– Трусливые ничтожества! – обратился он к нам. – Ни у кого из вас не хватило бы ни твердости, ни силы духа для того, чтобы подобное совершить.
В этом он был абсолютно прав – особенно насчёт твердости. Однажды мы увидели Лору, выходящую из озера обнаженной. После этого некоторые товарищи выражали сомнения в целесообразности отношений между полами и интересовались принципами целибата. Никто из нас, святая правда, не смог бы сделать и половины того, что замыслил и исполнил тогда брат Гоблин!
В другой раз причиной конфликта стал Крейзи. Как-то поутру мы мирно сидели себе на даче, но служители белого бога не дали нам покоя. Неподалеку от дома Трандуила располагается местная церковь, и вдруг в ней принялись служить заутреню и лупить в колокола. Гулкий звук поповского звонка властно проникал сквозь тонкие стены Трандуилова замка, угрожая вторым пришествием и ставя под сомнение само существование царства Сатаны. Крейзи не пожелал этого терпеть.
– Ну-ка, братья, – предложил он, – хватайте лопаты и ломы!
Мы побросали все игрушки – водку, кости и карты – и начали собираться на борьбу против засилья монотеистической церкви.
– Вам в школе разве не говорили, что бога нет? – успокаивал нас Трандуил. – Так хуй ли вы мечетесь?
Но мы не стали его слушать. Нацепив ватники и вооружившись ломами, мы ворвались в помещение местной церкви как раз к началу утренней службы. В маленький зал набились битком какие-то мерзостные старухи и прочая, весьма угодная белому богу публика. Чадили желтые свечи, жирный дым поднимался к куполу церкви, а над всем этим господствовала восковая фигура Распятого Бога. С его места, наверное, хорошо было видно, как втягиваются в храм один за другим сумрачные посетители, вооруженные лопатами и ломами.
Когда мы вошли, на время всё стихло. Люди начали оборачиваться, и даже поп замолчал, до того удивительно и необычно ему стало. В наступившей тишине, нарушаемой только тихим дыханием и треском свечей, Крейзи вышел на середину зала и с силой ударил в пол окончанием своего лома, словно друидическим посохом.
– Да пребудет здесь Сатана, – заявил он, обводя помещение широким жестом левой руки. После этого он повернулся, и мы также, в полной тишине, скрылись из церкви. Когда мы вернулись, Трандуил принялся расспрашивать о наших успехах.
– Заебись, – отозвался Крейзи. – Храм осквернен по всем правилам, равноебуче теперь – что он есть, что его нет. После меня и папа римский не переосвятит.
– А как же колокола? – ехидно поинтересовался Трандуил.
– Спи спокойно, – ответил ему я. – Из них теперь в Аду котлы сделают и младенцев станут варить. Раньше они звонили: бог свят, бог свят! А теперь, слышишь: сразу в ад, прямо в ад!

1995. День на исходе

Как Добрая Голова сошла с ума

Почтенный Абу-л-Азиз Абдуррашид ибн-Меджид, который впервые перевел «Мед сказок» Солнцеликого, приобрел свой экземпляр книги у досточтимого Джохара бин Шихабуддина аль-Шамси. На развороте рукой благословенного Абу-л-Сейида Бейдуллы ибн Камаледдина была выведена такая надпись: «Я встретил эту книгу в обычной лавке, среди великого множества других книг. Я был рассеян, ленив и чувствовал себя попавшим в штиль мореходом. Но вдруг словно молодой ветер наполнил паруса моих кораблей!»
Honey of Tales

Той же зимой много нехорошего случилось с другой Головой – Алексом по прозвищу Добрая Голова. Головами мы называем тех, кто подобно Никки-пионеру (Злой Голове) имеет привычку душить собеседника долгими и занудными разговорами. Добрая Голова – это наш со Строри и Слоном одноклассник, очкарик с лошадиным лицом. В детстве ему заколотили в мозг несколько гвоздей, и это плохо на нем сказалось: парализовало его умственные способности. К тому времени он уже совершенно сошел с ума на почве колдовства, и вот почему.
Кругом тогда бесновалось неизъяснимое – то Княжна с учениками возьмется разгонять над Каннельярви тучи, то появится на дороге в Заходском причудливая вязь рун. Поэтому мы затеяли небольшое исследование, чтобы проникнуть в самую суть колдовских методов, обширно применявшихся в те времена. Большинство этих «знаний» распространялось первоначально через Дом Природы Княжной, но и кроме неё хватало народных просветителей. Беседуя с практикующими, мы срисовали так называемые «техники» и в качестве эксперимента применили их к Доброй Голове.
Из-за этого с Алексом вышла беда, но рассказать об этом будет непросто. Чтобы понять соль этой шутки, надо иметь хотя бы общее представление о взглядах ролевиков на мистику, распространенных в те времена.
Все тогдашнее колдовство можно условно разделить на четыре типа – в нашей собственной оригинальной классификации, располагающей практикующих снизу вверх, сообразно величине и пагубности их заблуждений. В нынешнее просвещенное время многим будет трудно поверить даже в то, что бывают люди с такими заблуждениями, но пусть это вас не смущает. Большинство из тех магов, о которых здесь пойдет речь, еще ходят по этой земле, а их заблуждения с годами едва ли рассеялись. Поэтому мы представляем принятую на то время «методологию» и «техники» в их изначальных вариантах, просто снабженные небольшими комментариями.

«Первая ступень – это вера в ауру, экстрасенсорику и биополя, которую практикуют колдуны самого низшего пошиба, тусовавшиеся в те времена преимущественно у Казанского собора. Среди этой прослойки, как и среди тусовавшихся там же сорокоманов, было множество бионергетов – всех мастей и со всех областей. Такие люди верят, что тело человека окружено электромагнитным полем. Это основа их убеждений, а выводы отсюда такие: биополем можно научиться пользоваться, и тогда о-го-го! В нашей системе такие практикующие классифицированы как „ебанашки“».
Стандартный портрет «ебанашки» такой – лицо сосредоточенное, глаза полуприкрыты, зрачки расширены. Его мозг занят сложной работой: галлюцинирует вокруг прохожих разноцветные ауры. Чтобы стать таким колдуном, немногое надо: верить, что биополе есть, и что человек, если напряжется, сможет его увидеть. Для этого экстрасенсы с Казани выполняли следующую тренировку: сидели в темноте и смотрели друг на друга, пока не появятся какие-нибудь искажения перспективы или цвета. Этого достаточно, считали они, это и есть биополе. После этого они приступали к более сложной практике – представляли разные нелепые вещи и одновременно верили, что видят проявления биополя. Следует пытаться увидеть, учили они, как вокруг твоих рук возникает свечение, определенным образом закрученное. Нужно эманировать из черепа сверкающий луч и тянуть из окружающих энергию, а уж из этого проистекает все дальнейшее разнообразие биоэнергетических методов.
Энергеты даже самого низшего пошиба владели искусством «заряжать» своим полем предметы. У Казани было полно людей, увешанных десятками «заряженных» фенек на все случаи жизни. Многие обладали амулетами для исцеления и энергетического вампиризма, кое-кто – для причинения болезней и смерти, а некоторые – даже для вызывания к остановке автобуса, троллейбуса и трамвая. Сам я слышал про заряженные феньки вот какую историю. Некоему Графу, раз оказавшемуся у Казанского собора, одно мудло демонстрировало бисерную феньку, уверяя, что в ней находится аж восемь мощных энергетических «зарядов».
– Вот, смотри! – наседало на Графа это хуйло. – Фенечка заряжена!
– У меня самого есть такая фенечка, – ответил Граф, доставая из кармана газовый пистолет и приставляя его к голове собеседника. – Приколись, и она реально заряжена!

Такие колдуны (с фенечкой вместо пистолета) располагаются в самом низу иерархической лестницы, а чтобы шагнуть на следующую ступеньку, им нужно подняться до изучения различных чакр. Раньше для этого шли к Княжне либо пользовались брошюрами сектантского издания «Раокриом». В них было все: биоплоле, каналы и чакры, а молодым энергетам оставалось только уверовать – раз там пишут про биополе, то и остальное тоже правда.

Кое-кому это открыло дорогу в мир колдовских книг, в леса лживых брошюр, в дебри кабалистики и на страницы «Практической Магии» Папюса. Подлинно, там описаны вещи заметно покруче самого омуденного биополя! Энергетический вампиризм не решает, когда на горизонте сознания появляются боги и демоны, а Ключики Соломона [Ключики Соломона – наставление по иудаистскому культовому ритуализму для подчинения планетарных и зодиакальных духов, изготовления пантаклей и амулетов] стоят сотни «заряженных» фенечек, хотя все еще уступают в конкретике газовому пистолету.

Практикующих, отважившихся на этот шаг, тут же уносит мутный поток противоречивых сведений о магии и колдунах. Фокусы с биополем уже не кажутся значительными, и тогда практикующий переходит в следующий класс – из энергета становится магом и начинает видеть астрал. Это чуть более сложная практика, и благодаря ней некоторые переходят на вторую ступень и называются теперь «уебанами».
Астрал – это тонкий уровень вибрации материи, низший из энергетических планов бытия. На уровне астрала располагаются аура и биополе. В свете открывшихся знаний они приобретают новое значение и становятся проявлениями способностей «астрального тела». Соответственно изменяются и требования к практикующему: ему теперь нужно верить в астральное тело. Этот уровень невозможен без предыдущих заслуг. Новый человек, когда ему скажут про астральное тело, усомнится – легче уж было бы поверить в электромагнитное поле. А у бывшего энергета вера в биополе как бы по волшебству станет верой в астральное тело. Происходит это так:
– Видишь ты своё биополе? – спрашивают ученика.
– Вижу, – привычно отвечает он.
– Так это не биополе, а астральное тело!
Практикующим магам система предлагает несколько вариантов для самоопределения, но выбор зависит не от их мистической силы, а от природной смекалки. Варианты такие: стать чьим-то учеником, практиковать самому и создать собственную группу из нескольких учеников. Часто маг вынужден пройти все эти стадии, как например, небезызвестный Паук.
Среднего роста, сутулый и с тусклым астральным телом, Паук никогда не был среди первых учеников. Его не любили и смеялись над ним за бегающий взгляд, за мелко трясущиеся руки и за огромный кадык. Так как у его Учителя (Кота-Фотографа) его притесняли, то Паук бежал и предался частной практике. Чтобы посмотреть на него, нужно было идти в Эриковскую Школу Игрока, которая переехала на тот момент в здание Лесотехнической Академии.
Паук был очень старательным учеником и умел «видеть и чувствовать», а без этого умения немыслимо никакое серьёзное колдовство. Глянув на человека, он мог легко разглядеть его ауру. Если у Паука это сразу не получалось, он мог просто представить себе ауру вокруг человека, а уж только потом на самом деле её увидать. Затем он приступал к подготовительным мерам: чертил в воздухе пентаграммы, визуализировал пламенный след и постепенно ощущал, как его окутывает непроницаемая защита.
Это важный момент на всех уровнях практики: чтобы совсем ебнуться на голову, вы должны не только видеть волшебство, но и все время его ощущать. Это несложно, а наибольшее распространение получил следующий метод: представьте в своих ладонях светящийся шар, тяжелый и теплый. Этот шар будет постепенно разгораться, а вместе с этим будет увеличиваться и ощущаемое вами тепло. Паук так делал, и со временем смог чувствовать все – взгляды и мысли людей, чужое биополе и удаленные мистические атаки.
Именно эта натренированная цепочка и сыграла с Пауком злую шутку. Так как, по его убеждениям, все вокруг были колдуны и желали ему зла, то представлял Паук всегда одно и то же: впивающиеся в его тело стрелы энергетических ударов, тяжелый гнет рун и нервную паутину проклятий. В практике «вижу-чувствую» Паук был столь многоопытен, что большую часть этих представлений сумел превратить в собственные соматические заболевания. Это трудный путь, но по истечении некоторого времени мы видели Паука уже с двумя собственными учениками.

На этой ступени остается большинство, а те немногие, кому удается пройти дальше, пользуются для начала «теорией инкарнаций». Чтобы сделать этот шаг, необходимо пройти сначала через цепь последовательных рассуждений.
Логика здесь такая: сначала надо поверить, что астральное тело – это душа, то есть еще раз произвести подмену понятий. Так как благодаря заслуге веры в астральное тело мы приходим теперь к вере в бессмертную душу, то для блага дела лучше верить, что эта душа перевоплощается из тела в тело, что и называется «инкарнацией». Многие практикующие поступают именно так, но одного этого недостаточно. Необходимо сделать выводы, которые напрашиваются сами собой – раз душа перевоплощается, значит, были и прошлые жизни. Будет легко разобрать эту ситуацию на примере небезызвестной Княжны.
Чтобы припомнить прошлые воплощения, поучала она, надо рассуждать так: память прошлых жизней есть, но она погребена под «сегодняшней памятью» и лишь чуть-чуть топорщится из-под неё. Нужно только отделить подлинное от наносного. Сама Княжна проделывала это так: усаживалась поудобнее и представляла себе одну из своих прошлых жизней. По её словам, именно этот процесс активизирует инкарнационную память, и сквозь схематичность воображения начинают проступать яркие и живые образы из прошлых жизней.
Упражняясь в этом систематически, Княжна припомнила немало различных воплощений, а затем выбрала из них те, что пришлись ей больше всего по вкусу. Оказалось, что последний Великий Магистр ордена Тамплиеров и Княжна – одно и тоже лицо. Княжна утверждала, что эти знания открылись ей во время нескольких припадков, до которых её довела инкарнационная память, возбужденная подобными практиками.
Это, конечно, издержки, но суть передана верно. Колдун может вспоминать все, что пожелает, а провериться здесь можно вот как: если вспоминаются воплощения значительные, жизни властителя и мага – тогда все в порядке. Такой практик сможет припомнить присущее только ему оригинальные методики, а истоки его силы будут располагаться во времени так далеко, что станет удобно объяснять её временное отсутствие. Достигший этого места автоматически выходит на новый уровень и из «уебана» становится «ебанатом».
Тут многих подкосил недостаток воображения. Некоторые вспоминали всё более отдаленные жизни на Земле, в собственном представлении продолжая оставаться людьми. Но нашлись и такие, как Лора – им открылось, что они в прошлой жизни воплощались в мирах, где никаких людей нет. Главный вывод отсюда такой: хотя такие сущности и воплощены нынче в тела людей, но на самом деле они вовсе не люди!


С этого можно прилично охуеть, особенно если насмотреться на это вживую. Не во всякой секте доходят до того, чтобы отрицать своё человеческое происхождение, да еще на столь мутной и нелепой основе. По своему подходу такие практикующие приблизились к инопланетянам – наша планета для них чужая, людей они ненавидят и презирают, а местные понятия не ставят ни в хуй. Вот это и есть та самая четвертая ступень [Тут надо сделать одно замечание, разъясняющее исключения из этих четырех типов практикующих. Исключения из первого типа мне неизвестны, все биоэнергеты в моем понимании – совершеннейшие ебанашки. Второй тип исключения имеет, так как среди практикующих магию могут оказаться достойные люди. Кое-где мистическая модель господствует над целыми областями, и шаман эвенков или африканский бакор вовсе не уебаны, хотя и верят в колдовство, охранные круги и тонкое тело. Но шамана у эвенков, я слышал, охраняют два кольца автоматчиков, а в советское время к ним не гнушались ездить с подарками академики и особисты. Во всех случаях, когда сомневаетесь и не можете решить, рассуждайте просто – в самой магии нет ничего глумного, но бывают на редкость глумные колдуны. Так и определяют: если колдун – ничтожество, то и взгляды его – хуйня, а если шамана уважают, то посылают к нему академика, который с большим старанием записывает его взгляды. Так всегда – по священнику судят о боге и т. д. Из третьего класса исключений больше, чем самих подпадающих под правило. Неверно думать, что все, принявшие благородную истину о существовании перерождений, уебаны – полмиллиарда индуистов и двести миллионов буддистов. Уебанами здесь считаются только те, кто начисляет себе перерождения безо всякого стыда и совести, воплощаясь только властителями и колдунами, а обычными людьми – никогда. Из последнего класса исключения тоже есть. Существуют те, кто, держась за убеждения о нечеловеческом происхождении, все же не преисполнились надменности, по телу нашей планеты ступают без отвращения, с людьми вежливы и блюдут свой разум в естественности и чистоте. Категория различения здесь та же самая – убеждения побоку, а смотрим мы на последствия и носителя убеждений. Пользуясь этим способом, вы никогда не перепутаете законченного ебаната и хорошего человека с нестандартным мышлением] – «законченные ебанаты».
Истинную разницу между этими четырьмя типами практикующих можно проиллюстрировать только путем кратких «срезов сознания» одного и того же человека, с учетом некоторых изменений восприятия при переходе со ступени на ступень.

Нулевая, т. е. не практикующий человек:
Я встал сегодня утром и мне нужно в институт.

Первая, то есть «ебанашка»:
Я сегодня утром встал с необычайно ярким биополем. Сегодня же наведу на Анну Валентиновну мигрень.

Вторая, т. е. «уебан»:
Я встал сегодня утром и сначала проверил охранный круг. Он выдержал, но немного чужого колдовства все же прошло и промяло мне астральное тело. Ничего, я все поправлю – у меня в институте открыт источник силы.

Третья, т. е. «ебанат»:
Сегодня с утра вспоминал свою позапрошлую жизнь. Печальная история, сегодня расскажу своему другу-перерожденцу в институте. Он давно живет, помнит, как дело было.

Четвертая, т. е. «законченный ебанат»:
Дракон, которым я был в позапрошлой жизни, проснулся и ворочается во мне. Но остальные пока что спят. Не знаю, пойдет ли кто-нибудь из нас сегодня в институт?

Это метод последовательного вовлечения в мракобесие и колдовство – от электромагнитного поля до прошлых жизней. Он формирует у своих последователей клиническую картину, характерную для состояния психоза: галлюцинации во всех системах восприятия, возникновение бреда о существовании особых способностей, появление бреда мистического преследования и тому подобные колдовские «феномены».
Метод этот придумали и пустили в дело еще в Доме Природы, откуда растеклась по тогдашней тусовке большая часть сектантского мракобесия. Заради этого Лустберг на пару с Княжной распустили слух, будто бы они начинают практику привлечения молодежи к «культуре хиппи», как бы включающей в себя дополнительно биоэнергетику и мистицизм. Не дохуя кто к ним пошел, до такой степени они изоврались про биополя и «глубинную экологию», но все равно нашлись те, кого эта программа лишила остатков ума.
Желая доказать крайнюю опасность подобного подхода, мы поставили над Алексом Доброй Головой маленький эксперимент. Мы решили постепенно сообщить ему открывшиеся нам «мистические знания», как бы инфицировав его разум той ересью, что бесновалась вокруг. Начали мы с пророчества, так как это один из лучших путей, чтобы захватить внимание и парализовать волю.
Я подбросил на пол возле туалета латунное кольцо, а Строри позвал Алекса курить и по дороге говорит ему:
– Алекс, я сегодня видел тебя во сне. Ты держал на ладони золотое кольцо, вот я во сне и подумал – наверное, у тебя теперь вся жизнь переменится.
Алекс, так как ему в детстве повредили мозг, нашел возможным отнестись к сказанному серьезно. Пока он думал, ему под ноги как раз подвернулось кольцо. Теперь важно было не дать ему опомниться.
– Ебаный в рот! – воскликнул Строри, увидав находку. – Вот это да! Джонни, иди к нам, посмотри! Я подошел.
– Ой, что это? Словно аура вокруг кольца… Где вы его взяли?
– Алекс нашел, – ответил Строри. – А мне нынче сон снился, будто Алекс стоит и держит на ладони кольцо. Не веришь? Спроси у Алекса! Я посмотрел на Алекса – он стоял в точности как у Строри во сне, рассматривая находку.
– А что за аура? – спросил он. Мы переглянулись.
– Закрой глаза, – предложил я Алексу. – Ауру поначалу трудно увидеть с открытыми глазами. Закрой глаза и посмотри на кольцо. Видишь свечение вокруг него? Постарайся увидеть. Алекс сначала глядел на нас с недоверием, но так как Строри сам закрыл глаза, а я был совершенно серьёзен, то он зажмурился, глубоко вздохнул и принялся «смотреть». Его лицо осунулось от усердия, но он продолжал пялиться внутренним взором на вытянутую ладонь.
– Ой, – вдруг сказал он. – Я как будто что-то вижу.
– Что? – как можно серьезнее спросил я.
– Как будто что-то светится вокруг кольца…
– Каким цветом? – тут же спросил я.
– Желтым, – ответил Алекс.
– Он увидел, – потрясенно объявил Строри. – Сам, с первого раза разглядел правильный цвет! Алекс, а у тебя сильное биополе?
Дальше все пошло как по накатанной колее. Мы не видели причин затягивать с продвижением Алекса по ступеням, и всего через два месяца Добрая Голова уже полностью освоил чакры. Раз у Строри дома из-за этого случился немалый курьез.
Строри потехи ради принялся передавать Алексу различные «техники». Он придумывал для Алекса самые глумотворные затеи, выдавая их под видом практического колдовства. Однажды он задумал обучить Алекса эманировать энергетические мечи из паховой чакры.
Для этого надо сначала представить себе во всех подробностях паховую чакру, её рдеющий красный свет, ощутить её силу. Затем следует взяться ладонями за рукоятки мечей, выступающие из этой чакры и начинать с радостным усердием тянуть мечи на себя. Чем большее усилие прилагаешь, чем сильнее напрягаешь все мышцы, тем ярче будут сверкающие багровые клинки. Неудивительно, что после череды таких объяснений наступил день, когда Алекс решил продемонстрировать своё новое оружие. К сожалению, случилось это в присутствии Строриной мамы.
Встав с дивана, Алекс привлек к себе внимание всех, находившихся в комнате. Он присел, немного расставив колени, прижал руки к паху и сделал страшное лицо. Затем он широко открыл рот и начал кричать, с огромным усилием разводя руки. Выглядело это так, будто бы он рвет сам у себя яйца. Все были просто в ужасе, а особенно Строрина мама. Строри тогда едва нашел в себе силы, чтобы раскритиковать Алекса.
– Левый меч, – осудил он его, – немного тускловат.
В следующие пару месяцев Алекс вспоминал под нашим руководством прошлые жизни. Мы скармливали ему информацию по чуть-чуть, в форме намеков, как бы возбуждая его любопытство. Поэтому Алекс имел привычку звонить то мне, то Строри и задавать массу уточняющих вопросов.
– Алло, Джонни? – однажды услышал я. – А кем я был одиннадцать воплощений назад?
– Колдуном, – мгновенно ответил я, так как уже приобрел способность врать не задумываясь. – Ты жил в Индии, примерно в 2340 г. до н. э. От той твоей жизни в хрониках Акаши [Хроники Акаши (мист.) – по мнению некоторых колдунов практикующим доступны астральные отпечатки давно произошедших событий] осталось множество сведений. Ты написал девять книг по индуистскому мистицизму и считался одним из крупнейших духовных учителей…
– А… – трубка некоторое время молчала, а потом я услышал: – А у меня будто бы треугольные стигматы проявились на руке.
Мы еще немного побеседовали, а потом я сослался на дела и закончил разговор. Трубку я вешать не стал, а просто сбросил короткие гудки и тут же набрал Строрин номер. Я знал, что времени у меня немного: Голова выкурит сигарету, глотнет чаю и тут же примется названивать ему.
– Внимательно, – услышал я Строрин голос и как мог быстрее сообщил основное:
– Одиннадцатая инкарнация, Индия, 2340 до н. э., был известным колдуном. И вот еще что – нынче на Голове вскочили треугольные стигматы. Алекс покурил, выпил чаю и действительно перезвонил Строри.
– Алло, Строри? Я хочу спросить…
– Слушай, Алекс, – перебил его Строри, – мне опять про тебя сон приснился. Будто ты раньше жил в Индии и был там известным магом …
– Да? – спросил Алекс. – А давно это было?
– Да больше четырех тысяч лет назад. И знаешь, что главное? Я про этого мага не только во сне видел, я про него читал. Говорят, что в своей одиннадцатой инкарнации он полностью восстановит свои память и силу, а перед этим ему будет знак. На его коже выступит печать в виде треугольника.
Голова слушал все это и охуевал. Под конец мы его доконали: он начал бредить, якобы у него снизу и сверху кровати расположены какие-то астральные выходы и входы. Ведут они в верхний и нижний огненный мир, а через Алексовскую кровать проходит тонкий астральный мост между этими областями. Обитатели нижнего мира, серебряные драконы, по уверениям Алекса, так и шастают из нижнего огненного в верхний огненный мир. Алекс дошел до того, что однажды пожаловался Строри:
– Ох, ну и утомили меня эти серебряные драконы! Убиваю их, убиваю – а им числа нет!
Так как говорил все это Алекс на полном серьёзе, то мы сочли эксперимент успешно завершенным. Очевидно стало, что если всерьез прислушиваться к тому, о чем толкует Княжна и её приспешники, недолго стать ебнутым и напрочь лишиться ума. Мы даже хотели низвести Алекса обратно к материальному, но Голова о подобном и слушать не пожелал. – Что вы говорите? – подозрительно спросил он. – Не было инкарнации в Индии? Алекс всерьез решил, что мы ему завидуем. По его мнению, за время обучения он стал гораздо сильнее, чем мы оба вместе взятые. Благодаря нашим рассказам о его воплощениях, в которых он был не меньше, чем царем-колдуном или великим брамином, Алекс преисполнился такой надменности, что до него стало не докричаться. В то, что насчет магии мы немного приврали, Алекс не поверил – решил, что мы боимся его дальше учить. Разубедить его так и не удалось.
Обитатели Холмов

Вот что Солнцеликий сказал о тех узах, что возникают, когда воины смешивают свою кровь: «Такое братство подобно следу раскаленного железа, запечатленному в сердце. Поначалу заметна только боль от ожога – просто сильное чувство. Но со временем шрамы рубцуются, и проступает несмываемое тавро, печать в глубинах ума. Именно это и называется подлинными узами крови».
Honey of Tales
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 9


Сергей Мясищев Морадан (справа)


Сопливобородый Эрик


Красная Драконармия с Кринна


Маккавити

Маккавити


Тайбо


Крапивница, жена Лустберга


Шапка. То ли покончил с собой, то ли умер от СПИД.


Морадан


Скандинавия 96

В начале этого сезона состоялся «Конан-95» Берриного производства, который был ознаменован новомодным начинанием – грандиозной стройкой. В рамках этого была возведена деревянная крепость на отдаленном, расположенном в стороне от остального полигона высоком холме, где край вересковой пустоши смыкается с лесом. Посреди холма возвышалось Майское Дерево, увитое разноцветными лентами и украшенное бумажными цветами, а вокруг раскинулись укрепления – деревянная башня с воротами и штурмовая стена. [Штурмовая стена (рол. сленг) – участок крепостной стены с воротами, применяющийся для осуществления штурма. Его строят из бревен, а остальная «стена» существует только условно – в виде веревок или «п» или «x» – образных конструкций]
Остальную часть крепости обнесли П-образными конструкциями из массивных бревен.
Мы не участвовали в стройке и потому были весьма впечатлены, когда всё это увидели. Мы до сих пор не знаем, кто строил эту крепость. Но, пользуясь редким случаем, хотим выразить этим людям свою благодарность. Запасенными вашими усилиями бревнами мы топили костры пять долгих лет. На самом «Конане-95» крепость не пригодилась – игру смыло, но уже в следующие выходные мы были в Заходском и поселились на Холме.
Здесь стратегически хорошее место – возвышенность посреди небольшой пустоши, со всех сторон окруженной лесом. Холм стоит несколько на отшибе от игрового полигона, в стороне от побережья озер, где царят грибники и тучи комарья, а ночной ветер несёт липкий туман и наполнен призраками. Мимо Холма идет старая финская дорога, которой обычно не пользуются, так как она труднопроходима – её пересекают два глубоких ручья. Один из них петляет по лесу, огибая Холм с северной стороны.
Этот ручей струится в каменном ложе, придающем воде особенное звучание. В сумраке, под густым пологом еловых лап его течение рождает музыку – как будто слышится медленный, тяжелый напев. Этот ручей называется Горюнец, приток Серебристой.
В его верхнем течении расположена еще одна крепость, на естественном острове – Замок Паши Назгула. Ручей расходится здесь двумя рукавами, образуя небольшой островок. Русло в этом месте еще финны заточили в плен тесаного камня, а вот деревянные стены по краю островка возвел не так давно Паша Назгул (в миру учитель труда). Паша возвел не только стены – в Замке Назгула были надвратная башня и подъемный мост, а также внутренние помещения. Он имел огромные фортификационные достоинства и всего один недостаток. Второе название Замка Паши Назгула – Комариный Ад.
К самому Нимедийскому Холму по старой финской дороге попасть нельзя. С неё нужно будет свернуть на вересковую пустошь, в неприметном месте войти в чащобу и форсировать ручей. Только тогда узкая тропка выведет тебя через бурелом и чащу кустарника к каменистому подножию, круто переходящему в заросшую молодым вереском песчаную шапку. Когда мы только обнаружили Нимедию, тут любило останавливаться множество игрового народу. Обдумав всё хорошенько, мы решили положить конец этому безобразию. Собрав свои пожитки, мы, в числе прочих, поселились на Холме.
Мы были очень беспокойными соседями. Во второй половине дня мы выходили из леса, где спали каждый в отдельности, спрятавшись от остальных. Всем было дурно, жажда и комары выгоняли нас из-под нависающих еловых лап, где мы обычно прятались. Так что каждый преследовал только одну цель – восполнить потерю жидкости и опохмелиться, чтобы стало хоть чуточку легче. После этого мы принимались мутить себе завтрак. Каждый старался украсть, выманить или отнять у окружающих какую-нибудь еду. Часто из-за этого вспыхивали спонтанные драки, во время которых продукты рвали друг у друга и у посторонних прямо изо рта. При этом каждый исповедовал следующие три основополагающих принципа:

1. Есть лучше одному – и по сердцу, и по уму.
2. Лучше взять своё, чем съедят твоё.
3. Что не съедено – мы оставляем другим, картошку и масло коровье. Вот только отравим всё и обоссым – Кушайте на здоровье!

Поступали все в полном соответствии с этими мудрыми правилами. Никакого общего питания не было, кушали то порознь, то парами, изредка объединяясь с целью продовольственного обмана и грабежа. Открыто лежащие на земле и в палатках продукты сразу же разворовывались, а те, что продолжали лежать, никто из нас уже не решился бы взять. Они заведомо были или фаршмачные, или притравленные, а может быть – и то, и другое.
Необходимость оберегать себя от всевозможного западла диктовала в те времена пить только проточную воду или алкоголь (с которым по общей договоренности никогда плохо не поступали), а есть лишь те консервы, которые ты сам только что открыл. Учитывая приобретенный опыт, мы разработали комбинацию, позже получившую название «насрать под кашу». Суть её в следующем. На какую-нибудь стоянку (здесь следует быть разборчивым, не все этого заслуживают) в предобеденный час приходит человек, который в вежливой и открытой форме просит накормить его миской каши или макарон. Этот тип готов всемерно помогать – он носит воду и дрова, помогает с котлом и всеми силами старается заслужить доверие, что при этом способе вовсе не трудно. Его задача – перехватить котёл в тот момент, когда его нужно будет сливать. Мотивируя, дескать, незачем разводить грязь у самого костра, он относит котел к ближайшим кустам, где:
(1) Сливает воду.
(2) Кладет себе полную миску.
(3) Приподняв макароны или кашу в котле специальной досочкой (лопаточкой), кидает туда говно с доски, припрятанной в тех же кустах.
После этого он аккуратно перемешивает все это костровой ложкой и спокойно возвращает котел. Затем он берет свою миску и принимает решение: уйти или дожидаться развязки. В последнем случае он сможет сделать больше – когда донесутся первые, поначалу ещё робкие возгласы недопонимания. В тот момент, когда первые пострадавшие будут с недоверием нюхать пищу, поднося ложки к самому носу, ему следует ходить меж ними, отрицая очевидное и побуждая пробовать пищу на личном примере (то есть пробуя по ложечке из своей миски с улыбающимся, что будет нетрудно, и очень довольным лицом).
Если проявить смекалку, то получится, будто человек, чтобы убедиться в происходящем, самолично пробует ложечку каши с говном. В такой момент вы, если отважитесь, сможете задать ему вопрос (но это нужно будет сделать быстро, пока он не успел опомниться):
– Как на ваш вкус, хватает говна?

Перед сном, то есть ближе к утру, мы вспоминали совершенное за день, спрятавшись друг от друга в ельнике или в окрестных кустах. На самой стоянке у Нимедийской крепости оставались спать только чужаки или умалишенные, потому что там действовал принцип: «Здесь либо спят, либо глумятся над спящими!». Прикорнувший у костра нарушал «технику безопасности» – свод неписаных правил, касающихся организации места для личного отдыха:

1. Если ты одет для сна – тебе палатка не нужна.
2. Ботинки на ночь снимает тот, кто поутру с ними встречи не ждёт.
3. Скрой вечерние пути – там ложись, где тебя не найти.
4. Помни – товарищ хитер и жесток. Уходит на север – гляди на восток.
5. Твои вещи ложатся спать вместе с тобой – или ты голым поедешь домой.

Применительно к имуществу были приняты самые суровые законы: любая оставленная без внимания или украденная у хозяина вещь могла быть уничтожена. Мудрые воины прятали личные вещи в нычках и тщательно следили, чтобы их схроны не выпалили. Это здорово пригодилось нам позднее – когда у нас появилось что и от кого прятать.
С этим связана особая традиция: когда идешь проведать свою нычку, уходить с Холма нужно в ложном направлении. Некоторые, правда, жульнически этим манкировали: Строри долгое время владел удобной нычкой, расположенной в том же самом направлении, куда он каждый вечер вполне открыто ходил.
Ещё лучше, чем к чужой собственности, мы относились друг к другу. На этой Альтернативе Крейзи решил съесть баночку тушенки, для чего удалился в нашу единственную палатку – но Строри и Кримсон были начеку. Вооружившись топорами, они споро завалили на палатку средних размеров вяз. Крейзи, решивший сначала раскуриться, а уж потом взяться за еду, слышал стук топоров, но не придал ему большого значения.
Он как раз примеривался к банке с ножом, когда заметил, что стало как будто темнее. Тут же сквозь матерчатые стенки послышался шум, который создает падающая крона. Крейзи успел выкатиться, его только чуть-чуть накрыло ветвями – а вот тушенка погибла. Ствол вяза, разорвав пополам материал нашей последней палатки, полностью расплющил банку, превратив её в сочащийся жиром металлический блин.
Однажды Строри заметил, как я прилёг на пенку возле костра. Я дремал, лежа на животе и потеряв всяческую осторожность, за что и был наказан. Зайдя сбоку, Строри метнул финку и попал мне в бедро. При этом он очень веселился и звал друзей сыграть с ним «в ножички на новом поле». Я вдоволь посмеялся над ним в другой раз, когда возле нашей школы меня вдруг осенила победоносная мысль.
– Костян, давай-ка я прокачу тебя на воротах! – предложил я.
Костян, расслабившийся от выпитого и благодушный, согласился. Он залез на ворота, а я встал с обратной стороны и начал толкать. Ноги мои упирались в асфальт, мышцы вздулись, но я все же сумел вполне прилично разогнать чугунную створку. Вспрыгнув на неё в последний момент, я прижался к решетке и смотрел прямо в лицо Костяну – пока пробег не кончился и створка на полном ходу не врезалась в кирпичную стену. Костян въехал в ситуацию слишком поздно, только когда почувствовал приближающуюся стену своею спиной. Он еще успел убрать одну руку, но вторая, попавшая между стеной и створкой, сломалась, как спичка.
В нужное время это замечено не было. В тот же день, пьяный в сопли и со сломанной рукой, Костян сумел забраться через форточку в Крейзину квартиру. Нашего друга тогда не было дома, а мы рассчитывали продолжить банкет. Лишь на второй день, глядя на свою скрюченную и почерневшую руку, Костян понял, как обстояли дела.
Случались и честные поединки. За три года до этого Строри во время сессии по фехтованию на школьном дворе пробил мне обрезком заточенной рапиры ребро. Вышло это так.
Был морозный вечер, мы вышли в парк за павильоном Росси и достали снасть – обрезанные на четверть и заточенные напильником клинки. Мы встали в позицию друг напротив друга, и я атаковал первым. Из третьей сабельной я сделал батман влево, сбил Строрин клинок и начал глубокий выпад, целясь по верхнему сектору. Строри в то же самое время прокрутил финт, вернул клинок на горизонталь и уколол – только целился в корпус. Мы столкнулись, как противоположные вектора.
После этой встречи моя заточка осталась у Строри в шарфе – прошла левее, лишь немного зацепив горло. Я же остался лежать на школьном дворе, с удивлением глядя, как вокруг меня по снегу медленно расплывается багровое пятно. Рапира увязла в ребрах, но крови всё равно вытекло приличное количество. У меня кружилась голова, и весь остаток вечера я чувствовал себя скверно.

Полным выражением наших чувств была игра в «камушки». Чтобы сыграть в неё, товарищи вставали в широкий круг, на расстоянии примерно двух-трех метров друг от друга. У каждого было с собой по два камня размерами чуть меньше кулака. Опытные игроки застывали перед началом партии совершенно неподвижно – с камнями, мягко лежащими в опущенных вдоль тела руках.
Игра в «камушки» – стратегическая. Задача в том, чтобы, когда начнется раунд, максимально четко положить оба своих снаряда, уворачиваясь в то же время от брошенных в тебя товарищами камней. Если соберутся хотя бы четверо (а меньшим составом в «камушки» не играют) – на кону уже восемь увесистых пиздюлей, и с каждым участником их общее количество возрастает. Загвоздка здесь вот в чем. Камни можно положить либо до выстрела противника, предупреждая его, либо после него, когда он отстрелялся и стал совсем беззащитен. Предпочтительнее поразить одного из противников, которые ещё не выбили свои цели, но по которым, потратив боезапас, уже отстрелялись другие игроки.
В самом начале даже простой партии на четверых возможны несколько вариантов: противники кидают камни сразу или же выжидают, мечут по одному или по два, выбирают совмещенные или различные цели. Опытные игроки стараются поражать цель в момент наибольшего отвлечения: уклонения от чужого броска, во время замаха, применяют скрытые и обратные броски, броски с разворотом и даже броски назад.
Лично со мной был вот какой случай при игре в «камушки» – тогда играли я, Строри, Кримсон и Барин. Перед игрой принято вести некоторую торговлю, во время которой заключается большое количество лживых союзов, якобы определяющих в будущей партии общие цели и порядок нанесения атак. Каждый вступает в подобные договоренности с каждым, что в игре «в камушки» всемерно поощряется. Это способствует большему накалу страстей, возникающих благодаря применению разнонаправленной дезинформации.
Вот как я определил в тот раз суть будущего союза. Исходя из положения игроков и моих собственных наблюдений, я пришел к следующему выводу: скорее всего, первым меня будет атаковать Барин. Он ударит по мне одним камнем, а второй прибережет – для меня или для кого-нибудь еще. Намерений Строри я не мог предугадать, но успел заметить: он шептался о чем-то с Барином перед самой игрой, искоса поглядывая при этом в сторону Кримсона.
Возможно, подумал я, Строри надеется, что успеет накрыть Кримсона залпом в то самое время, пока Барин швыряет свой камень в мою сторону. Я довел свои наблюдения до сведения Кримсона и заручился его поддержкой. Мы договорились, что Кримсон ударит обоими камнями в сторону Барина, а я должен буду накрыть Строри точно таким же залпом.
Разумеется, один из камней я собирался припасти для самого Кримсона. Я был уверен, что сумею уклониться от брошенного Барином камня и всадить свой булыжник в корпус стоящего неподалеку Строри. Я надеялся, что за это время Кримсон сумеет накрыть Барина своим залпом, и что тогда я положу последний камень уверенно и спокойно в самого Кримсона. Такая стратегия – залог успеха в идеально сыгранных партиях, которых в практике игры в «камушки» приходится примерно одна на сотню. В остальных случаях ты просто надеешься, что не слишком ошибся. В тот раз Барин действительно кинул в меня камень – несильно и напоказ. Но он летел по такой траектории, что мне пришлось пригнуться, пропуская его над собой. Разумеется, я наблюдал в это время за остальными, но заметить крученого броска снизу не смог. Подлый Строри грамотно предупредил мой поклон, его камень попал мне в скулу и на тот момент совершенно лишил меня воли к победе. Выходит, в той партии я ошибся – думал не так и недоглядел за товарищами.

За трое выходных, что мы стояли вместе с прежними обитателями этих мест, их сердце и разум отвратились от мыслей останавливаться здесь в будущем. Постепенно все они перекочевали к озёрам, оставив всё – крепость, Холм и вересковые пустоши – нам. Тогда мы вылезли из леса и первым делом сложили из кучи просохших бревен огромный костёр.
Такие костры – сущее пекло. Раз вспыхнув, они горят по нескольку суток под любым дождём, попросту испаряя над собой воду. Греясь у огня в прозрачных июньских сумерках, мы наблюдали, как в окрестностях Холма творятся всякие подозрительные вещи.
Какие-то люди пробирались под покровом темноты к лесистой возвышенности неподалеку от нашей стоянки. По ночам с того направления был виден мерцающий свет будто бы от множества свечей, а теплый ветер иногда доносил к нам странные звуки, исполненные колдовства. Мы терялись в догадках, пока слухи, пересуды и разговоры не навели нас на суть происходящего.
По этим сплетням выходило, что неподалеку от нашего Холма расположена одна из наиболее почитаемых реликвий того времени и тех мест. Молва помещала рядом с нашим новым домом мифический «Трон Заходского» – артефакт в виде лопнувшего пополам камня, покрытого на изломе вязью загадочных рун. Считалось, что этот камень способен даровать своему обладателю власть над погодой и течением времени, над дорогами, ручьями и тропинками тех мест. Среди практикующих колдовство ролевиков немного было таких, кто бы не слышал о Троне, за обладание им кипели не одна и не две «астральные битвы». Нам надоела эта бессмысленная возня, и мы отправили дозор на поиски священного камня. Но он оказался до времени властно скрыт от нашего пытливого взора. Так могло бы быть и по сию пору – если бы не Слон.
Как-то днём Слону, отправившемуся на пешую прогулку, приспичило срочно посрать. Ему приглянулась одна полянка, посредине которой он заметил развалившийся надвое валун – блеснувший на сколе вязью белесых символов.
– Ага! – подумал Слон. – Сиденьице аккурат под меня!
Взобравшись на валун, Слон уселся на корточки и нагадил прямо в расщелину камня. В этот момент – как он потом рассказывал – солнечный свет как будто сделался ярче, а по древесным кронам пробежала мелкая дрожь. Затем ветер сбросил на землю несколько сухих ветвей – и наваждение сгинуло.
Так было снято древнее заклятие, и эти места стали полностью нашими, а в окрестностях Трона мы устроили нужник. Прошло совсем немного времени, и колдуны, взыскующие силы Трона, совершенно перестали нас беспокоить.
В тот же день мы обступили Майское Дерево и принялись по очереди подрубать его ствол топором, приговаривая при этом: «Срубим, срубим на хуй майское дерево!». А когда дерево упало, мы разрубили его ствол на множество частей и сложили из этих поленьев ритуальное пламя. В оставшийся пень мы заколотили три выгоревших двигателя от ПТУРСов, принесенные с танкового полигона. И когда силлюминовые хвостовики, словно гигантские поганки, выросли над пнем – мы обратились на четыре стороны света и провозгласили это место своим. Это произошло, как только отгремели Иудейские Войны.

За две недели перед этим, в начале июля, у нас назрела проблема. Охуевшие сотрудники райвоенкомата ворвались к Барину домой, захватили его в плен и потащили на городской сборный пункт. Хотели призвать его ракетчиком на космодром «Плесецк» – заставить дышать фреоном и утилизировать гептил. Взвесив все обстоятельства, я взял бутылку водки и отправился на Московский вокзал, откуда Барина должны были отправлять на далёкую службу. Я нашел его вместе с группой таких же несчастных в зале ожидания – Барин пил портвейн и закусывал бутербродами. Под предлогом прощания я распил с Барином бутылку водки, а потом предложил:
– На что тебе Плисецк? Может, бежим?
– Бежим, – легко согласился Барин, и мы побежали.
Некоторые полагают, будто сбежать с «армейской пересылки» – непростая задача. На самом же деле это, как справедливо выразился Барин, «плевка моего не стоит». Несколько военных, охраняющие группу призывников не вооружены ничем, кроме резиновых дубинок. Возможно, у их офицера окажется с собой пистолет – но и что с того? Стрелять из него по призывникам он вряд ли станет – если еще не выжил из ума. Так что весь вопрос упирается в простое «Кто шустрее, тот и прав!».
Выждав момент, мы с Барином взялись за дело с такой лихостью, что оказались на улице раньше, чем охраняющие призывников вояки воткнулись в этот расклад. За Московским вокзалом множество темных, запутанных дворов, так что мы благополучно потерялись от погони в этой каменной круговерти. Всю ночь мы с Барином пили водку и плутали по городу, а с рассветом отправились в Заходское. Укрывать Барина от военной службы было решено там.

Время это пришлось на игру «Меч и Радуга», проводившейся по одноименной книге Елены Хаецкой. Автор книги лично посетила эту игру – ходила повсюду с глумливым видом и втыкала, как её произведение обретает на местности новую жизнь. Эта оказалась мировая тетка с въедливым умом – единственный человек, побывавший на игре по собственной книге, о котором я знаю.
Мы остановились у озера, поближе к главным событиям игры. В самый разгар веселья некто пан Клякса [Солист одноименной группы, игравшей в направлении «постпанк»] вышел вместе со своими спутниками [Голодным, Левым, Эдиком, Куркулем, Бормотелло, Иркой, Пяточкой и Королевой] из дебрей за Нотингемом, что раскинулись по дороге на танковый полигон. По словам Кляксы, они ездили в этот край с целью «жрать колеса и смотреть галюны», а к ролевым играм не имели ни малейшего отношения. Жили они прежде в домике из досок и полиэтилена, которого лишились по вине панка по имени Глист. Вышло это так.
Глист, обожравшись циклодолу, принес с танкового полигона несколько мин. С величайшим старанием он развёл буржуйку, положил мины внутрь и лег спать. Про это узнали и подняли панику, успели выскочить сами и вытащить недалекого Глиста. Но домику пришел пиздец – что не доделал взрыв, то закончил пожар. Оставшись без дома, пан Клякса пошел скитаться по свету вместе со своими друзьями-постпанками. В скором времени он объявился на дорогах волшебного мира – чуть ли не в самом Хороводе Сил. С собой постпанки несли паркопан и циклу, водку, несколько гитар и Артура-Дерево, во все дни совершенно бессмысленного.
На игре нам удалось вступить с новоприбывшими жителями волшебного мира в товарно-меновые отношения. За косяк конопли мы купили у пана Кляксы двух ихних девчонок – Пяточку и Королеву, искушенных в путях употребления циклодола и других нейролептиков. Последнее было очевидно: Королева, например, была полностью уверена в существовании на берегу Большого Красноперского девятиэтажных домов и то и дело порывалась «вписаться в парадную». Её подруга Пяточка, судя по всему, полагала себя путешествующей по метро. Она то и дело вскакивала со своего места у костра и принималась тормошить Королеву:
– Горьковская! – кричала она. – Выходим скорей!
Обе наших новых подруги были в полном «объебосе», неудивительно, что нашлись такие, кто решил этим воспользоваться. Я имею в виду царя Трандуила, прославившегося в Питере своим невообразимым распутством.
У Трандуила было огромное количество женщин. Может быть, не первых красавиц – но все же. Царь Лихолесья добивался этого не за счет своей внешности (мягко говоря, он не отличался особенной красотой), а за счет врожденной напористости и железной хватки руки кузнеца. Многим женщинам нравились его тупые прихваты, но Транд сильно заблуждался, если думал, что они нравятся всем.
На этот раз в качестве жертвы своих домогательств Трандуил выбрал Королеву. Та стояла в это время посреди нашей стоянки, тяжело опираясь обеими руками на двухметровый кол (из-за циклодола ноги её не держали). Трандуил принялся подбираться к Королеве маленькими шажочками – широко расставив руки и выкликая самым сладостным голосом:
– Позволь, я тебя поцелую!
Королева, пребывающая под властью циклодольных галлюцинаций, приближение Транда заметила слишком поздно. Она открыла глаза, лишь когда почувствовала, как её кто-то хватает.
– Дай-ка я тебя обниму! – проревел Трандуил, чья усатая рожа оказалась теперь непосредственно перед Королевой. – Девушка, я …
Но не тут-то было. С большой силой оттолкнув от себя тяжеленный кол, Королева попала им прямо Трандуилу в башку. Палка рассекла кожу на лбу, из-под спутанной шевелюры хлынула кровь – но порыв Транда это не остановило. Вот что сама Королева рассказывает о дальнейших обстоятельствах той далекой встречи:
– Когда я увидела, что у него кровь течет из башки, то решила – все, блядь, теперь точно отстанет! А ему хоть бы хуй! Взгляд маслянистый, лицо бессмысленное, прет на меня и талдычит: «Ударь меня еще, а потом я тебя поцелую!» Пришлось мне сьебывать от него!
С Трандуилом вышло немало потешных историй, и далеко не все они связаны с бабами. Неплохо развитый физически, Трандуил понемногу увлекался традиционными славянскими единоборствами. Всерьез он, конечно, не тренировался, но кое-какие прихваты знал, и иногда делился ими со своими товарищами. Только «спасибо» за это ему редко кто говорил, так как манера «делиться» у Трандуила была уж больно особенная.
Раз на Холме вышла свара – делили полкотла гречки и все никак не могли разделить. По ходу этого Строри подхватил с земли ошкуренный кол и перетянул им Трандуила. Бил Строри наотмашь и без всяких поблажек, но Транд, хоть и был без оружия, смог за себя постоять. Хитроумно извернувшись, он поднырнул под кол, сорвал дистанцию и уже в следующую секунду выбил палку у Строри из рук. Вцепившись в Строри, Трандуил покатился вместе с ним по земле, положившись на свое мастерство рукопашника, силу и большой опыт драки в партере. Он ждал легкой победы, но несколько переоценил свои силы.
Поначалу опешивший, Строри быстро пришел в себя. Взяв себе в помощники верную свою подругу – лютую ярость, Строри меньше чем за минуту выбрался из-под навалившегося на него Трандуила. После этого он сумел перевернуть Транда на спину, сел на него сверху и принялся лупцевать. Другой в такой ситуации взмолился бы о пощаде – но только не Трандуил.
Я наблюдал за этим со стороны. Видел, как Транд собрался с силами, притянул Строри поближе к себе – и неожиданно ухватил его челюстями в районе ключицы. Строри даже заорать не успел, а Трандуил уже напряг шею и без особого усилия сбросил его с себя. Когда я подошел, Строри сидел на земле и рассматривал свою ключицу со всевозрастающим удивлением. Она распухала прямо-таки на глазах, но еще можно было разглядеть кровавые, только-только начавшие оплывать отпечатки зубов эльфийского царя.
Иудейские Войны полыхнули на местности подобно верховому пожару. Мы воевали за город Цфат, насквозь еврейский, а я был раввином. Другое предложение, которое сделал нам устраивавший это мероприятие Брайн, было таким: идти римлянами и сражаться за Морадана. Мы всё обдумали как следует и предпочли стать евреями. Объединившись со свитой царя Трандуила и рекрутировав нескольких постпанков, вооруженных кольями, мы представляли собой силы иудейской революции – зелотов, назареев, ессеев и прочую сволочь.
Рим представлял собой полностью сформированный и укомплектованный Хирд вместе с коллективом Паши Назгула, исповедующим схожие командные принципы. Паша на этой игре отличился: нарядил все своё войско в доспехи и шлемы, туники и сандалии, действительно похожие на римские. Это был первый на моей памяти случай такого униформизма. На этой игре мы впервые применили в бою щитовой строй в два ряда, из-за которых третий ряд действовал тяжелыми кольями. Морадан со своей стороны порадовал нас отработанным в Хирде «навалом», открыв эру плавных атак щитового строя в режиме «быстрый бег». В то время все очень увлекались строевыми боями и «обходными маневрами». Суть такого маневра в наличии группы из пяти-шести человек, в задачи которой входит зайти за спину или хотя бы в бок вражескому строю, элементарно его обежав. У нас в такие рейды ходили вооруженные кольями тройки, а Морадан сговорился с целой бандой двумечников, коллективом Эйва. В то время они еще ездили вместе с Хирдом.
Обходное маневрирование – это самое азартное в групповом бою. Строй начинает сходиться со строем, а ты, положив кол на плечо, наблюдаешь, как рассыпается за вражескими порядками быстрый веер вооруженных парным оружием людей. Это тонкий момент, как и при игре в «камушки» – нужно решать, что делать. Броситься вкруговую, рассчитывая обежать их строй? Ждать их здесь, не давая обежать твой? Где и как произойдет стычка – немаловажно, от запасных игроков зависит судьба целого строя.
Плохо, если стоящие в строю обнаружат, что их охаживают сзади лыжными палками, в которые кувалдой заплющена железная арматура. Такое оружие было принято в банде у Эйва – невесомые на вид, узкие и немного изогнутые парные клинки. Мы часто видели это оружие в бою, но с его хозяевами были мало знакомы – в те времена люди жили обособленно и стояли друг от друга далеко.


Лора питерская, Хёгни, Морвен, Этцель и А. Белинский

В начале августа Этцель и Райлин устроили в Заходском игру по мотивам «Dragon Lance», называющуюся «Крин [В произведениях цикла «Dragon Lance» (М. Уэйс, Т. Хикмен: «Драконы осенних сумерек» и т. д.) действие происходит в мире, называющемся Кринн]». На этой игре нам досталась роль Соламнийских рыцарей, а нашим предводителем мы выбрали Барина. Он основательно подошел к делу, за кратчайший срок введя в нашу жизнь два новых понятия – Кодекс и Меру. [Там же: Соламнийские рыцари – монашеский орден, служители божества Паладайна, придерживающиеся строгих дисциплинарных (Кодекс) и морально-этических (Мера) принципов и норм]
Сделал это Барин вот как. Просыпаясь с бодуна, наше рыцарство выходило из лесу и поднималось на песчаную вершину Холма. Там Барин доставал литровую бутылку водки (Кодекс), металлическую братину (Меру) и приступал к тому, что мы называли «Соламнийской зарядкой». Сначала он требовал, чтобы мы собрались напротив, а затем выливал бутылку водки в братину и ставил на землю перед собой.
– Кодекс! – громко, взлаивающим голосом выкликал Барин, распрямляя спину и поднимая руки на уровень груди.
– Кодекс! – отвечали мы, повторяя его жест.
– Мера! – вновь кричал Барин, приседая с вытянутыми над землею руками.
– Мера! – повторяли мы, и зарядка начиналась.
Идея состоял в том, чтобы распить литр водки, выполняя при этом предложенное нехитрое упражнение. Соламнийская зарядка обладала огромной целительной силой, врачевала головную боль и надежно снимала даже самый тяжелый похмельный синдром. Над Холмом только и слышалось по утрам, что:
– Кодекс! Мера! Кодекс! Мера!

Это было практикой нашего утра, а остаток дня у нас поглощала война. Но когда сумерки вновь стирали границу между лесом и небом, братья усаживались пить возле огромного костра. Горящие бревна тянулись на несколько метров в стороны, пламя бесновалось и гудело над ними, создавая вокруг осязаемый купол гнетущего жара. У такого костра не побеспокоят ни мошки, ни комары, возле него хорошо лечь на горячий песок, глядя в огромное, полное звёзд небо над нашим Холмом. Такие костры впоследствии стали называть Нимедийскими.

Псалмопевец Паладайна

«В современном мире слово „подонок“ имеет различные значения. В первую очередь, это негативная формулировка, обозначающая бесчестного человека, а во вторую – слово „падонок“, чрезвычайно распространенное нынче в русскоязычной сети. Но существует еще одно значение этого слова. Пускай читатели имеют в виду, что учрежденная в 1995 году Партия Подонков, о которой пойдет речь в этой главе, не имеет к традиции „интернет-падонков“ ни малейшего отношения. Таким образом, пускай слова „подонок“ (негативное), падонок (интернет-падонок) и Подонок (носитель идеологии Партии Подонков) в представлении читателя будут полностью разделены».
Разъяснение для читателей
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 10. Альтернативный взгляд на Кринн96


Эрик нагоняет магию


Игорь Голышев, гном Хули.


Андрей Ленский

В июле мы впервые решили съездить в другой город на ролевую игру. Крейзи, набросивший одну из своих бесчисленных лживых личин, нашел подходы к Сопливобородому Эрику, оказавшемуся падким на скороспелые обещания и медоточивую лесть. В результате этих переговоров мы отправились под Москву, в Карабаново, где должен был состояться московский Кринн, делать который вызвался некто Ленский. {Справка - Андрей Юрьевич Ленский, 22 января 1972 – 3 марта 2010, журналюга, главный редактор журнала «Лучшие компьютерные игры». Организатор полевых ролевых игр «Кринн-95», «Кринн-96», «Эления» (1997)}
{Альтернативный взгляд -
«Публикую текст статьи о Кринне-96, бывшей в газете СМ. Авторы - минотавры Утехи, они же - гости из Латвии. Автор отдает себе отчет в том, что данный текст некоторым может показаться не совсем точным изложением событий, имевших место с в конце июля 1996 года неподалеку от подмосковного села Карабаново. Данный текст является "изложенными на бумаге первыми впечатлениями трех рижан ВПЕРВЫЕ учавствовавших в ролевых Играх на местности". О многих событиях, происходивших на Кринне-96 мы узнали только из третьх рук, так что на не точность просьба не обижаться….

ДРАКОНЫ СЕЛА КАРАБАНОВО
Кто из нас, зачитываясь в детстве Купером и Скоттом, не мастерил себе лук или не строгал деревянную шпагу для достойного отпора гвардейцам кардинала. Как нам тогда хотелось быть не просто похожими на героев любимых книг, но и быть героями. Хотя бы на время, хотя бы понарошку...
Сейчас на территории от Петербурга до Владивостока каждое лето проходит несколько десятков небольших игрищ и пара-тройка "всесоюзных" акций. По какому бы произведению ни шла игра, суть ее -- в перевоплощении играющего в свой персонаж. е для зрителя (на сцене и пару часов в день), а для себя (и ежеминутно).
несколько дней ролевых игр на местности -- столь редкая возможность на время стать другим человеком. Или даже другим нелюдем. Хотя многие считают, что это, напротив, редкий шанс побыть самим собой.

Карабаново -- Кринн
За сто с лишним километров от Москвы в деревне Карабаново творилось странное. Нечастые электрички выгружали подозрительных туристов. Из рюкзаков у них торчали рукояти мечей и топоров, оперенные стрелы. Громоздкие двуручные секиры и длинные копья просто в открытую несли в руках. Вооруженные группы пересекали деревню и скрывались в лесу. а самом же деле уходили они из нашего суетного индустриального мира в мир виртуальный, в мир магии и меча, чести и доблести, силы и веры. Несколько гектаров ярославской губернии – излучина речушки Молокчи с кристально чистой водой, вековой еловый лес, родники и поля -- на четыре дня из живописного места России превратились в сказочный континент Ансалон планеты Кринн.

Врезка!
Кринн -- планета земного типа, населенная, кроме людей, гномами, гнумами, эльфами, кендерами, минотаврами, драконами и прочими нелюдями, а также всяческой нежитью (то бишь тварями не только негуманоидными, но и неживыми). Существует все это в придуманном мире книжной серии "Dragon Lance". В серии более двадцати книг. Огромное значение в сюжетной канве отведено чудовищным, но прекрасным драконам.
Политическая обстановка на основном континенте планеты – Ансалоне -- в момент повествования крайне запутанная. В новых богов уже мало кто верит, старых давно забыли. Но они, старые боги, снова выходят на сцену -- и начинается борьба между Светом и Тьмой, борьба за Равновесие. В глобальном масштабе вся возня на поверхности планеты -- всего лишь малая часть разборок светлого бога Паладайна с темной богиней Такхизис. Время интересное, смутное и кровавое. Жить -- трудно, выжить -- проблематично, умереть -- проще некуда.
Два дня шла подготовка к игре -- обживали местность, возводили крепости и укрепления. Последние имитируются частоколом высотой метра три-четыре с бойницами, боевыми платформами, подъемными мостами и воротами. Подобным фортециям позавидовали бы любые древние балтийские племена, если бы у лагерей Кринна не было всего по одной реальной стене. Остальные виртуальны и неприступны по договоренности -- обозначаются веревками или лежащими лесинами.
Днем рубили, копали и гвозди вколачивали, осматривали местность, а к вечеру у костерка знакомились, пели, хвастались снаряжением и травили байки. е без водочки, припасенной заранее и прикупленной в карабановских киосках.
Искры костра выстреливают в черное небо, а над рекой, которая этой ночью еще называется Молокча, с разных сторон слышны песни. Песни толкиенистов о благородстве меча и коварстве магии, о походах и сражениях, грустные и залихватские. В нашем лагере бывалые игроки затягивают песню про удалой пир троллей-великанов, которые прозевали рассвет и навеки окаменели. Мы -- трое новичков из Риги -- слов не знаем и горланим только запоминающийся припев - "наливай! Хо-хо! И еще! Хо-хо!"

Две сотни безумцев
В среду в полдень, когда население Кринна продрало глаза и позавтракало, состоялся парад. Собрались почти все две сотни игроков. Все уже в полной готовности к игре -- маги в длинных робах, кендеры в курточках с бесчисленными карманами и кошелечками на поясе, горные варвары в живописных тряпках и варварки кве-шу в эффектных меховых купальниках и штанишках.
Мирное население сильно уступало по численности воинам. Стальные пластины бехтерецов сверкали на солнце, в лучах его тускло поблескивали кольчуги. Многие из этих кольчуг настоящие, сплетенные из гроверных колец. Весит такой предмет до пуда и держит удар реального стального оружии. Но в руках у воителей сегодня были только деревянные мечи, топоры и секиры с лезвиями из резины, булавы и копья с мягкими наконечниками. Над головами армий развевались флаги. Издалека на это зрелище проглядывали несколько местных парней лет 18--20. Особо красочно прикинутых просили сфотографироваться. а лицах аборигенов было написано восхищение и непонимание.
Дескать, ну-у-у очень интересные психи понаехали.
Нас всех троих определили в минотавры. По игре мы злые, но благородные, вспыльчивые, но отходчивые двухметровые рогачи, с одним преимуществом перед людьми -- лишний хит (жизнь, то бишь). Минотавры живут на островах Микос и Китос. наш Император спит и видит, как он покорит Ансалон, но никак не может организовать своих буйных подданных в войско. Мы же -- что-то вроде разведгруппы с особым заданием: не дать прекратиться смуте на континенте до подхода десанта.
В нашем лагере -- неукрепленном городке Утеха -- жил еще один минотавр -- Хорс. Стали мутить воду вчетвером -- князь минотавров Лексар, воины Сагир и Хорс, маг Снейкер.
на войне -- как по игре
Бой на Кринне может завязаться в любую минуту. Встретились двое и превесьма друг другу не понравились. Мечи застучали о щиты, выпады, защита -- и вот уже один собирает манатки и плетется в страну мертвых -- мертвятник. Счастливый победитель записывает в свою личную карточку единицы опыта -- "экспы" -- за убитого. Особенно много "экспы" можно отхватить, убив какого-нибудь могучего и живучего монстра вроде тролля или огромага.

Врезка.
-- Экспа, экспа! -- завопили герои.
-- Еда, еда! -- эхом отозвались монстры.
Но часты и крупные сражения, в которых принимают участие до полусотни воинов. Часто они предваряются поединками лучших бойцов, и тут есть на что посмотреть. А чего стоит зрелище, когда толпа варваров с боевым кличем "Юхибол Саг!" налетает и разбивается о ряды панцирной пехоты Белой драконармии -- не хуже, чем в исторических фильмах! И даже интереснее, ведь каждый из бойцов не просто позирует перед камерой, а дерется за свою пусть и игровую, но жизнь. В воздухе свистят стрелы, раздаются команды вперемешку с проклятьями и божбой, маги выкрикивают страшные заклятья, драконы пышут пламенем (поливают неприятеля из брызгалок), лекари пытаются спасти раненых. Бой в поле скоротечен и жесток.
Особняком стоят осады крепостей. Часами через штурмовые стены летят стрелы, снаряды баллист, просто вычурная криннская брань. При осаде и обороне городов ВВС -- драконы и грифоны – просто незаменимы. Если же их нет, то тараном по жизни выбиваются ворота и в пролом врываются осаждающие. Начинается свалка и резня. В мертвятнике в такую пору не протолкнуться.
Для постороннего глаза происходящее порой может показаться совершенно нелепым. Вот по берегу реки идет человек, совершая руками плавательные движения, а за ним следуют двое с натянутыми луками. Обсуждают, когда же "этот гад" всплывет. По игре же все ясно -- человек-морж нырнул под воду, а эльфы дожидаются момента, чтобы продырявить ему шкуру.
Но когда играешь сам, воображаемое настолько подменяет видимое, что парень в странной маске и развевающемся плаще превращается в парящего дракона. Крылья его ловят утренний ветер и переливаются на солнце. Ты задираешь голову, чтобы лучше его рассмотреть.

Криннский социум
Интриги, заговоры и просто высокопарный треп в духе Дон Кихота Ламанческого составляют, пожалуй, большую часть игры. По всему Кринну так и снуют посольства, договариваясь о непрочном мире, рассылая угрозы и заключая сепаратные сговоры. Внутри самих команд тоже зачастую по нескольку раз за игровой день меняется власть, а вместе с ней и политика. Некоторые исключительно несознательные племена так часто перебегают из одного стана в другой, что сами перестают понимать, на чьей же они стороне. И это -- несмотря на организующие и направляющие усилия мастеров. В принципе, международные отношения на Кринне более мирные, чем на Земле в период расцвета рыцарства. Чтобы организовать какой-то большой поход против тамошних неверных, потребуется десяток Ричардов Львиное Сердце. И то, пока будут ждать одних, звать других и уламывать третьих, первые разбредутся кто куда. Тут-то неверные остальных и вырежут. В общем, не лучше, чем в жизни.

Десять лет спустя
Игра идет только в той своей части по книге, где упоминается о главных героях. Они долго готовятся к своим ролям, вживаются в характер. Во многом именно от их подвигов и поступков зависит развитие событий. Мастера всю дорогу ведут их по игре, подкидывая один квест-приключение за другим.
Но это маленькая группка, называемая приключенцами, даже вместе с божественными мастерами погоды не делает. Две сотни разных характеров уводят ее по иным дорогам. И пытаться рассказать все, что произошло за десять "игровых лет", невозможно.
За этот срок минотавры участвовали еще в одном крупном сражении и одном штурме. Чуть не перешли на темную сторону, но все же воздержались. аш маг Снейкер все время пропадал в библиотеках и по магическим делам, забывая об интересах рогатых братьев. Лексар достиг последнего уровня и имел девять жизней. Сагир погостил в мертвятнике и остался очень доволен -- его сделали духом предков и он участвовал в нападении варваров на Даргаркип, твердыню нежити. Белые драконоармейцы после больших междоусобиц и проблем взяли и вырезали эльфов Сильванести. Город Палантас брали и грабили все кому не лень, пока Красный маг не спалил его дотла, чтобы прекратить это безобразие. Криннское богоискательство увенчалось успехом -- старые истинные боги вернулись, вместе с ними и драконы. Последние вели себя сравнительно тихо. Кендеры (малорослая криннская раса, поголовно подверженная клептомании и невыносимому любопытству, -- играют их в основном девушки) обворовали казну соламнийских рыцарей -- умыкнули 300 стальных монет. Красную драконармию походя извели на корню гигантские големы. Варвары чуть не прекратили магию мира, пытаясь вызвать создателя мира спящего бога Юхибола Сага, но прилетел маг и убил огненным шаром трех жрецов, испортив обряд. Один из главных героев -- рыцарь ордена Короны Стурм Светлый Меч -- кроме прочих подвигов дважды вызывал на поединок вечно мертвого призрачного рыцаря Сота, которому до этого озорные гоблины послали стрелу из баллисты с пожеланием "здоровья и долгой жизни". В последний день скелетный воин разбил мечом Стурму нос. Гнумы-механики изобрели динамо-машину и почти создали лазер -- недоставало только рубина. Большой же войны так и не началось. По жизни было два разбитых носа и одна рубленная рана -- мастер неудачно строил мост. Двое воинов в тяжелых доспехах пытались утонуть, упав с этого самого моста (два бревна через реку), но их спасли.
В Палантас ночью завалила пьяная компания местных, по тревоге все бросились туда. Вид доспехов и хоть деревянного, но оружия подействовал на карабановцев отрезвляюще. Кровопролитие не состоялось. Наша победа!
В последний час игры долгожданный десант минотавров высадился на Ансалон. Лексар выдернул меч из ножен и заорал на весь континент: "Победа! Микос и Китос! Ансалон наш! Слава Императору!" ...
Через реку переправлялось бесчисленное и грозное... стадо колхозных коров.
Кончилось. Собирали отсыревшие палатки, тащились на станцию, но Кринн продолжал жить в нас. Девушка, игравшая кендера Тасельхофа, по привычке еще долго говорила о себе в мужском роде. В электричке питерские ребята во весь голос пели гоблинские народные песни. Запомнился текст одной -- "не бей меня мама железным молотком по голове!" наш маг, по жизни Шурик, называл меня Лексаром и все рассказывал и рассказывал о том, какие ритуалы он видел да в какие таинства посвящен. В глазах его мерцал отсвет драконьего пламени.

Алекс АЛЕХИ
его поправляли Михаил ОВЧИНИКОВ и Александр ВОРЖЕВ
http://www.karabanovo.net.ru/UGF/viewtopic.php?lng=ru&id=11&t_id=2&pagina=2

Помнит ли кто-нибудь, как в 95-96 годах к нам в Карабаново приезжала толпа весьма колоритной публики? Конечно же, с большими рюкзаками и прочими туристскими принадлежностями, но не это бросалось в глаза. Это карабановцы уже видели. Но чего они тогда ещё в жисть не видели, так это чтоб на "туристах" на ком-то была кольчуга, на ком-то латы или другое странное и непривычное для туристов одеяние, многие шли с мечами и луками. Да и щиты тоже были заметны - их в рюкзак не спрячешь. Охреневшие карабановцы пялились на этих, как они их потом окрестили, "рыцарей" и пытались найти место такому явлению в своей пошатнувшейся картине описания мира!
Не видел ли кто такую публику в наших краях? Вспоминая то время, я с сожалением отмечаю, что не застал начала этих событий, хоть и слышал от некоторых земляков про странных туристов, кучками прибывавших в наш город и шествовавших по ул.Мира в сторону Махринского выезда. Говорят, некоторые "рыцари" заходили в попутные магазины, закидывали меч за спину, снимали видавший виды шлем, усталой рукой утирали пот со лба, доставали из мешочка звонкие монеты и говорили продавщицам мужественным голосом: "Вермишель, пожалуйста" или "Тушёнка у вас есть?" Шокированные продавщицы не сразу понимали, чего от них хотят!
Тогда Карабаново впервые узнало про ролевых игроков на местности. Видимо, кому-то из мастеров игры (вспоминаю фамилию Ленский) приглянулись наши живописные места за городом, точнее, за деревней Комшилово на берегах реки Молокча. А ещё в то время у нас в городе был замечен "Икарус"-гармошка со странной табличкой маршрута: "Карабаново - Кринн". Ролевая игра по миру Кринн, что описан, например, в фэнтэзи-книгах серии "Dragon Lance" по моим сведениям проводилась два летних сезона (где-то около недели каждый) на вышеуказанном полигоне.
Любопытствующие из местных нашли это место и стали изредка туда наведываться на мотоциклах, как до этого делали с нудистами, приезжавшими в те же края, только поглубже и поглуше в леса. Некоторые недальновидные карабановцы и ролевиков было окрестили нудистами, (надо же было повесить ярлык) но побывавшие в местах, где эти гости разбили свои лагеря, рассказывали, что эти новые вообще "сумасшедшие" и "чудные". И понаехало их весьма и весьма немало - сотни 2-3. Они стучали топорами, шумели пилами и из сухостоя строили крепости и другие непонятные конструкции. Публика эта была достаточно разнообразной: ребята, девушки, были и постарше, приезжали даже семьями с детьми.
Я, как уже говорил, поздно узнал про игроков, но тут же собрался (а чего собираться-то - взял да и пошёл) и с товарищем мы отправились "туда". Пошли за совхоз, за Егоркин лес, по полю за ЛЭП в сторону широкой канавы, через которую скот гоняют, а дальше по просёлку к речке Молокча. Много у меня осталось впечатлений от того визита, но самое яркое - первое. Лезем через лес и выходим на какую-то тропинку по краю поляны, идёт нам навстречу парень в кожаных доспехах и с арбалетом. Он спрашивает: "Не знаете, далеко ли до Тарсиса?". Мы понятия не имели, о чём он, но постепенно разговорились. Он нам порассказал, что это вообще такое за явление - ролевые игры на местности. Мы его не стали больше задерживать - отпустили "языка" своей дорогой.
Далее нам стали чаще попадаться всяческие странные личности: непривычно одетые девушки с луками (эльфы), какие-то маги в красных накидках, гномы с топорами и с пристяжными бородами. Мы, местные, почувствовали себя в том положении, как, когда бывало слышишь у нас: "А ты думал в сказку попал?" - ни больше и ни меньше! Дальше, за поворотом реки, какой-то уменьшенный в размерах , но всё равно похожий на Конана парень сдерживал натиск троих то ли, по-видимому гоблинов, то ли орков. Мечи стучали, слышались вопли "У тебя критический хит!", но на помощь ему из лесу вывалилось человек 5 и они вместе с этим "дикарём" обратили гоблинов в бегство. А один остался лежать... Короче, выяснилось, что это не просто какая-нибудь развлекуха и мочиловка, а игра с довольно-таки сложными правилами, где каждый отыгрывает во взаимодействии с другими свою, выбранную роль. За игрой следят мастера игры и помогают им посредники (так, кажется, называли помощников). Правда, далеко не все участники этого действа относились к нам, лишним, благосклонно. Некоторые игнорировали и не хотели общаться, видимо, потому что мы вторглись в мир ИГРЫ и может даже мешали. Я бы мог ещё много чего порассказать про то, как там было, но устал писать, а вы наверное притомились читать. Вобщем попали мы на игру "под самый занавес", но всё равно было чертовски интересно узнать обо всём этом. События тех лет лично у меня оставили неизгладимый след в душе.
Кстати, во второй раз, когда мы там были с Evgeniy'ем, нам даже удалось чуть поучаствовать в игре. Я пошёл в ученики к лекарю, надо было собирать разные травы, зелья тогда я ещё делать, как бы, не умел, но по прошествии времени всё-таки стал им, но зелья всё равно не делал - не алхимик, всё-таки. Просто лечил травами, например грифона, а он мне за это дал, как бы чуток ЕХР - надо же было расти до следующего уровня. Как видно, мы с товарищем (он стал учиться на бойца) заинтересовались и психологически достаточно быстро адаптировались к упрощённым условиям ИГРЫ, которые нам успели рассказать. Многие из ролевиков, узнав, что мы местные, были приятно удивлены. Кстати, в основном это были приезжие из Москвы и других достаточно крупных городов близлежащих регионов. Но попадались приезжие из Питера и откуда-то ещё дальше. Даже не верилось, что люди за этим могут поехать в такую далищу.}

Эрик задумал стать на этой игре драконом по имени Скай. Для этого он пошил себе красный наряд, здорово напоминающий петушиный, и рекрутировал одного дебила по имени Альдор на должность повелителя Верминаарда, своего «ездока». [Там же: Верминаард – большой колдун и военачальник армии драконов, т. н. Красной Драконармии, подчиненной божеству тьмы Такхизис. Скай – вахана Верминаарда, самый старый и опытный дракон, «прима эскадры» в Красной Драконармии]
Вместе они являли собой устрашающую пару. С растопыренной бородой и запотевшими на жаре квадратными стеклами, обтянутый в топорщащиеся красные тряпки и с треххвостой плетью, олицетворяющей драконий хвост, Эрик выглядел достойным спутником для своего царственного седока.
Сутулое и вечно «нащуренное» очкастое зомби, в котором в Питере мгновенно узнали бы Альдора, на этот раз ждала особенная роль. Для её воплощения Эрик собрал целую команду, которая должна была олицетворять собой Красную Драконармию, войско владычицы Такхизис. Благодаря Крейзиной дипломатии мы подрядились ехать стаей хобгоблинов в составе этого войска. Во время этих переговоров Эрик огласил весьма тяжкие на наш взгляд условия. За то, что мы поедем в его компании на электричках почти за семьсот километров, мы обязуемся: помогать Эрику строить крепость, разделять тяготы дежурств по лагерю, носить воду, колоть дрова и помогать по хозяйству. При этом мы не должны ни пить, ни употреблять наркотики, чтобы сохранить способность выполнять поручения Эрика, а в его отсутствие – ещё и Верминаарда. Дополнительно к этому, для целей централизации питания мы должны будем сдать Эрику всю свою еду, а также котлы и посуду.
Наше время на игре Эрик заранее поделил следующим образом: в восемь утра наступает смена ночного караула и общий подъем. Сразу за ним готовят завтрак, и все войско, кроме караульных, ест в теплой компании с Сопливобородым. Караульными назначаются все подряд, кроме Эрика и Верминаарда: смена по три часа, затем пять часов отдыха, и снова – в караул. Из лагеря без разрешения Эрика выходить нельзя, пить нельзя, курить можно, но не в карауле, есть в неположенное время нельзя. Приводить посторонних, если тебе разрешили выйти, тоже нельзя. Кроме того, за время игры каждый получает два назначения на суточные дежурства. По ходу них на дежурного возлагаются хозработы, в том числе мытьё посуды за Эриком, Верминаардом и остальными. В три у Эрика в войске обед, в девять – ужин, потом бородатый владыка дарит своим верноподданным два часа свободного времени, и в его клоповнике наступает отбой. Крейзи, услышав про такие порядки, чуточку расстроился, но виду не подал. – Конечно, Эрик, – только и сказал он. – Мы всё обещаем. Избегая прямой лжи, Крейзи просто забыл уточнить – что именно «всё» он обещает Эрику.
– Точно? – уточнил Эрик, не в силах в это поверить.
Ему было нелегко, но он умело помогал себе, рисуя в своем воображении чарующие картины: как мы собираем дрова, как несем ему воду и как ночью стоим «на караул». В глазах у воина в такой момент видна робкая надежда: получить утреннее назначение на кухню и дочиста, самым мелким песком отдраить миску повелителя Верминаарда.
– Не обманете? – на всякий случай ещё раз переспросил Эрик.
– Конечно нет, Эрик, как ты мог подумать? – подтвердил своё обещание Крейзи, и от звуков его голоса иллюзия, которой окутался Эрик, словно бы ещё больше окрепла. Как будто бы он сидит верхом на горе дров, кругом стоят каны с водой, а Крейзи, только что притащивший всё это, скорчился у подножия в ожидании повелительного, сурового окрика.
Такое отношение со стороны будущего владыки было замечено, учтено и потом не пошло Эрику на пользу. На его беду, у нас уже сформировались собственные взгляды на ситуацию, и прислуживать Сопливобородому нам было как-то не с руки. Эти взгляды уже нашли своё отражение в поступках – мы вступили в партию. Это случилось в том же 1995 году.
Суть наших партийных убеждений была очень простая, так как нам всегда были противны запутанные, сомнительные или малопонятные взгляды. На первом же собрании партии Кримсон объявил:
– Назначаю себя председателем и объявляю повестку дня: мы создаем партию и вступаем в неё. Только я боюсь, что нам придется выбрать для себя какие-то убеждения.
– А без этого никак? – спросил Барин, не любивший всякую тягомотину.
– Нет, – жестко ответил Кримсон. – Без взглядов никак. Что-то должно выделять нашу партию среди остальной массы. У нас обязана быть собственная идея и свой взгляд на все вещи.
– Ни хуя ты дал, – покритиковали мы его для проформы, но в общем-то согласились: какие-то принципы нам были нужны.
– Инициатива наказуема, – изрёк Строри нерушимую истину всех партсобраний. – Приступай, брат Дмитрий. Кримсон подумал немного, оглядел собравшихся и приступил. Начал он издалека.
– Мне хочется знать, друзья мои, – спросил он, – как вы относитесь к окружающим? Нет ли такого, что большинство из вас к себе относится значительно лучше?
– Факт, но что с того? – заинтересовались мы.
– Сконцентрируйтесь на этих эгоистических чувствах, – предложил Кримсон. – Что нам чьи-то заботы, что чужие проблемы да неурядицы? Вы их ощущаете?
– Да почитай что нет, – вызвался я. – Накуриться хочу, это чувствую. А чужих проблем да забот я не ведаю.
– Хорошо! – похвалил меня Кримсон и повернулся к остальным. – А еще?
– Ну… – начал Крейзи, – я это так вижу. Есть на свете добро, и каждый человек так или иначе желает его для себя. Желать добра – великая и благая задача, а складывается она из маленького добра для каждого человека.
Мы все, даже Кримсон, молчали, напуганные этой тирадой. Воспользовавшись тишиной, Крейзи продолжил:
– Мы должны действовать, исходя из этих высоких принципов, желая себе как можно больше добра. Это нужно делать, чтобы добро в мире не перевелось.
– А, – обрадовался Кримсон, – понимаю. Но что будет, если мы желаем добра, а это добро уже чье-то? Как если отнимаешь у кого-нибудь еду? Что тогда…
– Во-первых, – перебил его Крейзи, – добро не может никому принадлежать. Ну а если и принадлежит, как это может помешать нам его желать? Кто встанет на пути нашего доброго устремления? Пусть всё будет по справедливости, пусть добро заслуженно достанется тому, кому оно больше нужно.
– Ну, – сказал Строри, – а если я хочу кому-нибудь дать пизды?
– Зачем тебе это? – поинтересовался Крейзи.
– Как зачем? – удивился Строри, но потом все же ответил: – Мне на душе станет легче. Спокойнее и как будто светлее. Мне показалось, что я уловил зарождающиеся принципы.
– Светлее на душе? Это добро. Ведь ты не ради вреда человеку, не ради боли его и унижения, а для себя. Ради спокойствия и хорошего настроения.
– Так, – подвел резюме наш председатель, – первое установили. Добро. Что ещё?
– Эстетическое чувство, – назвал вторую составляющую Крейзи. – Я имею в виду вот что. У нас принято ругаться между собой, как и везде, где чванство и ханжество не пустило глубокие корни. Но ругаться можно по-разному. Площадная брань уместна только в разговоре с недостойными, а в целом приличествует более высокий слог. Могу пояснить это на примере Ленского. Мы его ещё не видели, но представьте, что потребуется его обругать? Какое слово мы выберем?
– Обсос, – предложил Барин.
– Хорошо. Теперь срифмуйте «обcоса» с чем-нибудь ещё.
– Паровоз, – мгновенно отозвался Барин.
– Ещё лучше. А теперь назовите ещё одно любое ругательное слово, – попросил Крейзи.
– Жопа, – вмешался Слон. – «Жопа» подойдет?
– Жопа, жопа… – задумался Крейзи. – Да, вот: «Как у Ленского из жопы выезжает паровоз! У кого такая жопа – называется обсос!»
– Браво, – похвалили его Кримсон. – А ещё?
– Сами попробуйте, – предложил Крейзи. – Рифма теперь будет «пасёт-сосет», добавочное слово – «хуй». Мы крепко задумались.
– Вот, – вдруг вскричал я, – есть! «Ленский тему не пасёт – за бухалово сосёт. И ему за двести грамм водят хуем по губам».
– Озорно, – обрадовался Крейзи. – Ты уловил суть. Юмористически выражать свою мысль и эстетическое чувство – это очень близко.
– Эстетическое чувство, – снова резюмировал Кримсон, – пункт два. Но вы ни слова ещё не сказали о главном. Как будет называться наша партия? Есть предложения?
– Да, – снова выступил Крейзи. – Она будет называться «Партия Подонков».
– Это почему же? – спросил я.
– А вот почему. Вокруг нас – токсикомания, алкоголизм и разврат. Это признаки дна жизни, а Подонок – это тот, кому хорошо на дне. Партия Подонков, вы понимаете?
– Кто за? – тут же спросил я, потрясенный глубиной и силой этой формулировки. Возражающих не нашлось, и Партия Подонков была учреждена немедленно абсолютным большинством голосов. Под занавес собрания наш временный председатель обратился к нам с проповедью о морали:
– Мораль Подонка и мораль обычного человека противопоставляются друг другу не зря, – начал Кримсон. – Общечеловеческая мораль – сторож либо убийца. Она не дает человеку взять потребное надёжнее любой охраны, строже всяких замков. Там, где существуют простые решения, она заставляет искать необоснованно сложных, а в бою и вовсе лютует, побуждая жертвовать собой. Мораль же Подонка в дружбе с его нуждами и наперекор здоровью и счастью не попрёт. Знаете, что самое сладкое в битве?
– Теперь не уверены, – признался Слон.
– Победить в неравном бою, – сказал Кримсон. – Это – самое сладкое, особенно если неравенство в твою пользу. Нам подходят все средства, и пользоваться надо всеми, а в первую очередь – глумлением, обманом и провокациями.
– Желая при этом добра! – добавил Крейзи.
– Разумеется, только так. Я слышал, Эрик хочет нами править? Как это по-вашему – добро?
– Разве что для него, – отозвался я, – нам-то ведь этого не надо. Нам бы отдохнуть, да попить водочки, да над тем же Эриком поглумиться. Ну и конечно с людьми познакомиться и повоевать. А воду Эрик пускай сам в бороде носит. Подонку утруждаться западло.
– Золотые слова! – признал Кримсон мою правоту. – Третий принцип! Не утруждаться ни в коем случае! На том и порешили.

Выезжали со станции Сортировочная. Там есть тема забраться на электричку до Малой Вишеры в половине пятого, минуя Московский вокзал. Это было удобно для нас, так как ночью перед этим мы собрались у Крейзи, а от него до Сортировочной не так уж и далеко.
Хорошо выезжать в предрассветные часы. Темнота ещё скрывает очертания домов, уличного освещения нигде нет, на проспектах и во дворах царит стылый сумрак. Все потому, что кто-то с завидной регулярностью бьёт фонари в районе нашего обитания. Благодаря этим противоправным усилиям можно чудесно проводить время, сидя ночью на дереве перед собственным домом. Взгляд случайных прохожих скользит в темноте между стволами, его ловит и удерживает пустое пространство над скамейками и вокруг перевернутых урн. Никто – ни бродячие наряды ППС, ни бдительное УВО, ни воины тьмы, ищущие по темным проулкам кровавой поживы – не проницают взглядом густой сумрак древесных крон. Так прямо посреди города мир людей остается внизу, а между ветвей поселяется тихий кашель и приглушенное хихиканье.
В электричке нам опять представился случай карабкаться наверх. По летнему времени в вагоне было не протолкнуться, люди сжались, как сельди в бочке. Поступило предложение занять багажные полки. В той электричке полки были новомодные – сплошные, вместо маленьких над каждым купе. На них-то мы и забрались. Так как мы легли по обе стороны от прохода, забитого людьми, то флягу приходилось друг другу кидать, а закуску передавать, положив на лопасти алебарды. Нажрались мы совершенно по-свински – так, что некоторые блевали со своих полок прямо в вагон, а другие выли:
Моя, моя – бензопила, бензопила!
Два плюс два, поскорей, отпили мне мяса и костей!

Если выпить достаточно, то пробуждается особенный голос – злой и как будто бы взлаивающий, сумасшедшая помесь рычания и визга. Услышав, что кого-то перекинуло, [Перекинуло, перекинуться (грибноэльф.) – внутреннее изменение, вызываемое воздействием больших доз алкоголя. Этот эффект сильнее и глубже обычного опьянения, так как при таком превращении от «первоначальной личности» не остается практически ничего. Перекинувшийся впервые человек вынужден заново знакомиться даже с близкими друзьями, у него кардинально меняется моторика и мимика, стиль общения и паттерны речи. Словно бы из ниоткуда возникают побуждения к насилию и погрому, неоправданная жестокость и «недоброе» чувство юмора. Никаких поведенческих блоков у такого существа нет – что позволяет говорить о достижении высшей степени личной свободы. В нашей собственной культуре этот феномен называется «становлением альтерэго», характерным признаком которого является последующая амнезия произошедших с человеком событий. Это напоминает демоническую одержимость, из-за чего приходится проводить жесткую черту между поступками человека и делами его «вложенной сущности». Так что если вы видите в тексте указание, что кто-либо перекинулся, имейте в виду – разница между человеком и его «альтерэго» примерно такая же, как между небезызвестными доктором Джекилом и мистером Хайдом] остальные тут же подхватывали:
Ем кишки и кровь я пью! Всё равно тебя убью!

А затем все вместе орали:
А ну давай потрошить, а ну давай потрошить!

Мы знали несколько песен «Коррозии» целиком и немного – отрывками, и если уж брались петь, то исполняли все. Но люди, которые едут в утренних электричках, не склонны слушать такую «музыку». Им мерещатся сонные капустные грядки, укроп и помидорная ботва, до Сатаны им нет дела. Возник конфликт, но не с нами – с верхних полок не хуй делать отбиться обрезками труб, о чём мы сразу же заявили – а с расположенным посреди разъяренного сборища Эриком. Такая неожиданная удача называется «спонтанная провокация».
Когда мы вышли в Вишере, Эрик был бледен и от негодования весь дрожал. Но Крейзи его сразу же успокоил, сказал:
– У нас люди пьющие, поэтому надо было всё выпить до игры, чтобы потом себя прилично вести. Да и вообще, Эрик, не похуй ли тебе на цивилов?

На это Эрик не нашелся, что ответить. В этой плоскости для него всё было однозначно – будущему Скаю не было дела до этого вагона, до всех этих пьяных мужиков, до стариков и старух. Сам Эрик был ещё только в Малой Вишере, а душа его уже отлетела. Она парила, извергая огонь и ужас в небесах Кринна, оставив на перроне свою бородатую оболочку. Крейзи воспользовался его рассеянностью, и Эрик забыл, за что хотел нас поругать. В Бологое мы еще раз удружили Эрику. Мы ехали «на волне», [«Ехать на волне» – пересаживаться с одной электрички на другую, которые отходят с небольшим интервалом во времени. Например, волна: Ленинград – Малая Вишера – Окуловка – Бологое – Калинин – Москва. Выбывание на любом этапе ведет к «потере волны», между электричками образуются интервалы от двух- до пятичасовых. Движение от Питера до Москвы в таком режиме может занять более суток] и в Бологом интервал был около получаса. Кримсон предложил сходить за пивком, а Крейзи остался нас ждать вместе с Эриком. Мы немного задержались, и Эрик, с недовольством поглядывающий на часы, был вынужден выбирать. Ждать нас и упустить волну – или ехать прямо сейчас, но уже без нас? Крейзи, чтобы помочь ему в раздумьях, повёл вот какой лживый, многообещающий разговор.

– Эрик, а вот мы взяли с собой скобы, проволоку и двуручные пилы. Пригодится это, чтобы строить крепость?
– Да, – ответил Эрик, с сомнением глядя на часы, – пригодится.
– А ящик тушенки нам придется сдать в общий котел?
– Придется, – машинально ответил Эрик, но потом задумался, убрал часы в карман и молча смотрел, как уезжает от перрона грохочущая металлическая «волна». Когда мы явились, нагруженные стеклом и закуской, Эрик лично встретил нас на платформе.
– Ну что, – ядовито осведомился он, – любители пива, дождались? Из Москвы мы сегодня выбраться не успеем, ночевать придется у Ленского.
– Как скажешь, Эрик, – смиренно ответили мы.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 11


Ленский


Гоблин. Любит Путина, поёт в хоре.


Эрик

Нельзя сказать, чтобы ночевали мы у Ленского, по крайней мере, не у Ленского дома. Всю его квартирку на первом этаже так забили разные люди, что наступить было некуда. Поэтому мы сумели отбить несколько раскладушек, поставили их на площадке первого этажа и жили там – пили водку и Элберетовку.
Из-за этого мы не смогли должным образом лицезреть персону Ленского: пообщаться с ним, оценить его тонкую натуру и возвышенный интеллект. Мы и видели-то его всего лишь мельком – один раз дверной проем загородила волосатая груша, а второй раз это было у кухни. Там видели человека, напоминающего раздувшийся у основания холщовый мешок.
На следующий день мы прибыли в Карабаново. Леса здесь отступают, и начинаются поля, скрывающие русло неторопливой равнинной реки. Мы встали с краю полигона, где опушка леса спускается к полю крутым глинистым склоном. На этом месте, объявил Эрик, с завтрашнего дня начнут возводить обширную, мощную крепость. Надвратная башня из бревен будет поддерживать титанические ворота, стена перегородит подъем, а по её краю пойдет узкий штурмовой коридор.
Мы смотрели на опушку с недоумением и не могли понять: откуда выйдет бригада таджиков с бензоинструментом, чтобы воплотить в жизнь эдакие хтонические планы? Оказалось, что бригада таджиков – это в том числе и мы, потому что игра начинается только через три дня, а пока нас ждет ударный коммунистический труд. Эрик мудро приехал за трое суток до начала, чтобы успеть «общими усилиями» возвести свою крепость. Такого долбоебизма мы понять не могли. Представьте себе июльский лес в Подмосковье. Поспевает малина, слышны голоса птиц – тихий писк веснички и резкое «фьють» зяблика, с росчерком на конце. К вечеру мир одевается мглой, с полей поднимаются туманные стены. Лес превращается в темный чертог, едва расцвеченный далеким небесным пламенем. Разве есть место посреди этого великолепия суете с факелами и пилами, трем дням надрыва и солёного пота, великой стройке во имя грядущей войны? Нет, не нужно думать, будто крепость для игры совсем не нужна. Нужна, ещё как! Где будут без неё сумасшедшие штурмы и затяжные осады, куда будет стекаться охочий до драки народ? Только строить крепости – не работа для воина, у нас не Рим, так что все это говно мы с удовольствием предоставили Эрику и остальным. Но сделали это так, чтобы потом к нам не было никаких претензий.
Сначала мы подрядились заготавливать сухие стволы. Для этого я пошёл на другой такой же участок, где, как мы уже знали, с вечера велись заготовительные работы, и сказал тамошним лесорубам:
– Мы пришли за стволами, нас Эрик послал. Откуда можно забирать? Мне показали, откуда. Тогда Кримсон пошёл к Эрику и говорит:
– Дай нам людей выносить бревна, иначе мы не успеваем лес валить. Эрик выделил людей, и мы отвели их к сложенным на первом участке бревнам.
– Вот, – сказали мы, – мы будем в лесу валить и подтаскивать сюда, а вы забирайте. Эрику скажите, чтобы вел учет бревен. Чтобы видно было, как кто работает.
Так мы и расположились в лесу, в грандиозном малиннике, с литровкой Элберетовки и несколькими косяками. В просвет между кустов мы с удовольствием наблюдали, как одни пилят, а другие уносят, умножая счёт заготовленным нами у Эрика в голове бревнам.

Вечером того же дня, путешествуя по окрестностям в пьяном угаре, мы не заметили на пути глубокий овраг. Скатившись по его склонам, мы оказались возле тлеющего костра, вокруг которого с хрюканьем ползали четверо парней. Присмотревшись, мы заметили, что делают они это весьма сложным способом – по горло забравшись в застегнутые спальные мешки. После каждого круга они останавливались, и один из них, высвободив руку, поил своих товарищей водкой из пластиковой канистры. Увидев, что в их овраге прибыло, они живо повыскакивали из мешков и схватились за ножи и топоры.
– Вечер добрый, – поздоровались мы, поднимаясь на ноги.
Один из обитателей этого оврага, рыжий детина, вооруженный саперной лопаткой, подошел к нам почти вплотную. Выражением лица он напоминал бешеную свинью, а наряжен был в горелый «комок», поверх которого накинута старая кожаная куртка.
– Вы кто такие? – грозно спросил он.
– Зачем вы хрюкали? – вместо ответа осведомился Крейзи.
– А что, теперь хрюкать нельзя? – перебил его рыжий. – Отвечайте лучше, кто вы такие?
– Мы – Грибные эльфы, – ответил Барин, выдвигаясь вперед. – Приехали из Питера.
– Почему грибные? – уточнил наш собеседник.
– Потому что едим грибы, – спокойно объяснил Крейзи. – Псилоцибиновые поганки.
– Ага… – Рыжий на секунду задумался.
Его злые глаза тщательно исследовали нас, будто бы разыскивая одному ему известные признаки. Наконец он закончил осмотр, и его лицо потеплело.
– Меня зовут Дурман, – сообщил он. – А это мои товарищи, клан Порося, – произнес он. – Проходите к костру, выпейте с дороги водочки. Мы вам расскажем, почему мы хрюкаем. Порося исповедовали схожие с нашими «командные принципы». Стояли они обычно обособленно и в труднодоступных местах, на самой границе полигона. Снаряжением себя не баловали, полагаясь на круглые щиты, увесистые палки и топоры. Драться любили и умели, в бой ходили пьяными и владели секретом боевой неутомимости и злобы. Секрет этот заключался в волшебной свинье.
Свинью Порося почитали превыше всего – носили литые кабаньи морды на шее, резали из дерева хряков, рисовали оскал секача у себя на щитах. Обжираясь водкой, они славили кабана во всех его проявлениях: жили в оврагах и грязи, спали на земле и ели желуди. За это их защитник даровал им особенное умение. По их собственным словам, когда перед боем они начинали хрюкать, то рождалось сильное чувство. Оно ширилось, крепло и под конец выплескивалось, искажая яростью и злобой лицо, наливало руки силой и перло наружу тяжким рыком матерого секача. Порося оказались весьма изобретательны и некоторые вещи называли по-своему, чем нас очень порадовали. Например, мелкие щепочки, ветки и древесную труху для растопки они звали «эпидерсией». Отсюда возникло понятие – «топить эпидерсией», но впоследствии это слово обрело дополнительный смысл.
На одной игре, как рассказал нам Дурман, проходившей на берегах Московского моря, Поросям удалось провернуть вот какую шутку. Стояли они в лесу, а неподалеку на берегу кто-то устроил маленький колдовской алтарь. У этого алтаря Порося стали поджидать доверчивых путников. Они не заставили себя ждать. Первому же подошедшему к алтарю Дурман стал издалека махать руками и показывать всяческие знаки. Когда заинтересованный человек подошёл к нему, Дурман с сокрушенным видом сказал:
– Я же тебе показывал, чтобы ты не подходил. Теперь всё!
– Что? – испуганно спросил человек.
– Ты заразился эпидерсией! Через час ты лишишься всех хитов и умрешь. Человек стоял, усваивая эту информацию, а Дурман гнул своё:
– Меня из мертвятника [Мертвятник (рол. сленг.) – на играх так принято называть огороженную территорию, где содержат условно убитых игроков, отбывающих положенное время до выхода в новой роли. По сложившейся традиции в мертвятниках принято глумиться над новоприбывшими – их заставляют носить воду, готовить еду и выполнять различные идиотские поручения] сюда поставили, сказали каждого отпугивать жестами, а кто все-таки подойдет, того заражать. Про тебя я теперь сообщу «мастерам».
– Что же мне делать? – спросил человек.
– Квест, – жестко отвечал Дурман. – Беги со всех ног вдоль берега и дальше – на «мастерскую». Там скажешь, что у тебя эпидерсия, тебе дадут исцеляющий квест и отпустят с миром. Но по пути ты должен забегать во все города. Всех, кого встретишь по дороге и в поселениях – заразишь, а потом объяснишь, что им делать. Все понял? Ну, беги.
Таким образом он как бы подключился к проведению этой игры и оставил свой след – превратил все мероприятие в однозначную «эпидерсию».

Пока мы слушали рассказ Дурмана, костер немного притух. Тьма в овраге не на шутку сгустилась, и я решил помочь делу. Из дров имелись только сухие сосновые сучья. Я положил один из них концом на бревно и с силой ударил подошвой ботинка, рассчитывая сразу же переломить. Но не тут-то было – это оказался ядреный сосновый сук, и я только напрасно топнул ногою.
Тогда я собрался с силами и нанес три удара подряд – сверху, высоко задирая колено, чтобы был ход ноге, и всё без толку. Опустив руки, я готовился к следующему заходу. Перед началом я глубоко вдохнул, шагнул вперед и силой выбросил вверх правое колено, метя с размаху переломить строптивый сук. Но в верхней точке моё колено неожиданно встретило препятствие. Крейзи, истолковавший мои предварительные меры как отказ от дальнейшей борьбы, решил поступить проще и положить сук в костер целиком. Для этого он подошел и согнулся над ним, и мое колено со страшной силой врезалось ему в переносицу. Даже если я проживу еще два миллиарда лет, даже если увижу собственными глазами, как падает на землю Луна и как Солнце становится маленьким и красным – я не уверен, что мне представиться случай повторить столь же великолепный удар. Все было в нем: радостное усердие, своевременность и молодецкий хруст. Коварный сук мы положили в костер целиком – из уважения к его темной, склонной к тяжелому юмору натуре. Такие сучья – редкость, а из полена дерева, с которого упал этот сук, папа Карло мог бы сделать Буратино на погибель себе, Карабасу и всем остальным. Мы сидели в его едком, смолистом дыму и пили водку, запивая холодной заваркой из закопченного чайника. Как сейчас станет ясно, это было сравнительно не так уж и плохо.
Как нам позже сообщили, примерно в то же время на «мастерской стоянке» один москвич по имени Сталкер тоже решил выпить водочки. Разыскивая, чем бы ему запить, он нашел полуторалитровую бутылку (как он тогда думал) воды. Начислив себе стаканчик, Сталкер выпил и тут же как следует запил. 92-й бензин из пластиковой посуды не пошел ему на пользу, чего и следовало ожидать – технические жидкости (и то не бензин, а ацетон) без большого вреда для здоровья пьют только самые опытные, матёрые токсикоманы. Остальным же лучше вовсе этого не касаться, а уж если возникла нужда – поступать проверенным способом: лить бензин в пакет и дышать.

Следующий случай произошел с нами во время парада. Перед игрой принято устраивать что-то подобное – там представляют различные команды, а «мастера» [Мастер, мастера (рол. сленг.) – термин, обозначающий авторов конкретной ролевой игры, а также всех их злоебучих помощников: региональных, по мертвятнику, по психоотстойнику, по полигону, по безопасности, по экологии, посредников и других «мастеров».] делают важные объявления. От нашей крепости до парада идти полтора часа, через дальний мост, по открытому полю и страшной жаре. Всё взвесив, мы решили манкировать парадом и остались в крепости.

Когда все ушли, мы немного выпили и решили получше рассмотреть оружейную стойку – Эрик, уходя на парад, приказал взять с собой только легкие мечи. Остальную снасть – копья, щиты и луки – он оставил, прислонив к специальным подставкам. Мы решили размяться, но нас подвело Эриковское вооружение.
На играх есть такое понятие «хит», и означает оно разовое попадание оружием по противнику. С этим определением можно поспорить, оно не академическое – зато очень жизненное. Мне удалось невероятное – я проткнул щит, который Кримсон взял из Эриковской оружейки, своим мечом. Стальная труба насквозь прошла хлипкую конструкцию и попала Кримсону в живот. Мы назвали этот случай «снять хит через щит».
Затем мы также проверили найденные мечи, ударяя ими об мой щит. Клюшки и прочая гнилая срань, из которой Эрик и его друзья делали оружие, с треском и металлическим грохотом полопалась об авиационный дюраль и железную окантовку.
Удивившись такой глупой беспечности, мы принялись за копья. Сами мы выбирали колы по следующему принципу: сырой кол берут за тонкий конец и трижды бьют изо всех сил об стоячее дерево. Если кол держит удар, его признают годным. Эриковские же копья мы признали негодными, так как ни одно из них не выдержало этого испытания.
Так как мы хотели избежать конфликта, то составили обломки в стык и сложили обратно в стойку, словно так всё и было. Получилось правдоподобно, и мы остались ждать результатов. Они не заставили себя ждать.
Эрик, вернувшись с парада, принялся за запоздавший обед. Пока трапезничали, вышло время ожидания и началась игра. Первые же неизвестные, вышедшие к нашей крепости, были встречены протяжным криком дозорных, тревожным шепотом и суетой. Бросив трапезу, Эрик вышел на стену. Тогда один из чужаков, ряженый в белое жрец Паладайна, поднял руки и громко пропел:

Сила веков режет плоть облаков,
Свет пробуждается из оков.
Драконья кровь точит тело клинков!

– Колдовство! – вскричал со стены Эрик. – Я ощутил колдовство!
Многие при этих словах взволновались.
– Спокойно, войско! – обратился к собравшимся Альдор. – Я призову на помощь силу владычицы. Он вышел на край стены и гнусаво завыл:

Такхизис дала мне молитву и цепь –
Чтобы господствовать ныне и впредь.
Чтобы из жизни тебя стереть!

Сказав это, он подал скупой знак войску – взяться за оружие и открыть ворота. Но противостоящего ему паладина эти приготовления не смутили. Он вновь воздел руки, и летнее солнце бросило на его чело свой сияющий луч. Он словно облекся короной из пламени и света, а голос его звучал теперь гулко и раскатисто, словно медная труба. Истинно, он пел и сам не ведал своей силы:

Свет ярче солнца сияет в ночи –
Замки рассыплются в кирпичи,
Создатель преломит ваши мечи.

В следующую секунду мы подумали, что Верминаард лишится ума. Он решил посмотреть, успевает ли войско вслед за его приказом – и мы видели, как менялось его лицо. Всё оружие вдруг начало лопаться и разваливаться прямо в руках: ломались пополам копья, на щитах рвались ремешки, клинки отваливались и соскакивали с рукояток. Альдор смотрел на всё это неподвижно, вжав голову в плечи и лишь иногда бросая быстрые взгляды в сторону пришлого колдуна. Лицо повелителя Верминаарда в этот момент являло собой маску чистого иррационального ужаса. Так мы и поняли, что владыка он ложный.

Через пару дней мы отправились в боевой поход на ту сторону реки. Там военная удача отвернулась от нашего войска – у самого берега передовой отряд попал в засаду и был практически полностью истреблен. Его остатки рассеялись по лесу, а меня, Кримсона и Крейзи преследователи прижали к реке.
Берег здесь не очень высокий, зато почти сразу же начинается глубина. На другую сторону реки здесь можно перебраться только с помощью небольшого плота. Это хлипкая конструкция из гнилых бревен, которую нужно тянуть к противоположному берегу за веревку. По счастью, на этот раз она оказалась пришвартованной у нашего берега.
Мы с Кримсоном, вырвавшись вперед, прыгнули на плот и принялись тянуть изо всех сил. Мокрый канат больно врезался в пальцы, руки гудели – но между краем плота и берегом появилась и начала стремительно увеличиваться прослойка темной, неторопливо струящейся воды. Отплыв метра на полтора, мы оглянулись и увидели бегущего в нашу сторону Крейзи. Он немного отстал из-за тяжелой кольчуги, которую одолжил ему для этого похода царь Трандуил. Крейзи несся во весь дух, едва-едва опережая своих преследователей, и с разбега прыгнул на удаляющийся от берега плот. Как только он приземлился на бревна, плот покачнулся и принялся стремительно тонуть. Только что мы были на поверхности воды, краткий миг – и мы уже по колено, еще секунда – и окажемся по пояс в воде. Увидав такое, мы с Кримсоном повернулись к Крейзи и закричали:
– Прыгай, брат! Прыгай!
– А? – на лице у Крейзи быстрой радугой промелькнули самые разные чувства. – Что?
– Прыгай, брат! – вновь закричали мы. – Прыгай, здесь мелко!
Все произошло слишком быстро, так что Крейзи не успел правильно сориентироваться – послушался нас и спрыгнул с плота. Поплыл он, как утюг – сказывался предательский вес Трандовской кольчуги. В следующие мгновение он полностью скрылся под водой. Громкий всплеск, и от Крейзи остались лишь расходящиеся по речной глади круги. Зато наш плот, освободившись от излишнего веса, стряхнул с себя воду, выровнялся и поплыл, как положено.
– Прыгай, брат! – хохотал Кримсон, скорчившись на узком настиле. – Здесь мелко! В том месте, где Крейзи спрыгнул с плота, глубина оказалась около пяти метров. Оказавшись под водой, Крейзи попытался скинуть кольчугу – но тут же понял, что не сможет сделать это достаточно быстро. Тогда он принял единственно верное решение – выходить по дну. В толще воды царит холод и практически полная темнота, но Крейзи все же сумел выбрать верное направление.
Проваливаясь по пояс в цепкий придонный ил, Крейзи стал понемногу продвигаться к ближайшему берегу. Через некоторое время мы увидели над водой его руку, а еще через мгновение над поверхностью воды появился сам Крейзи. На прогулку по дну длиной не более шести метров ему потребовалось чуть более двух минут. Он едва не захлебнулся и весь намок, из-за чего пребывал теперь в некотором раздражении. Но он напрасно озирался – мы с Кримсоном были уже на том берегу.

Застывшая ненависть Солнца

«Талмуд, растлитель малолетних
Ебал несовершеннолетних.
И как бы ради баловства
Учил основам колдовства».
Веселые четверостишья

По осени меня и Барина пригласил к себе царь Трандуил. Он жил на Горьковской в старом фонде, причем в одной из комнат у него был собственный камин. Мы называли эту комнату «каминным залом царя Трандуила». В тот день Транд созвонился со своими знакомыми сорокоманами [Читатели газеты «Сорока», поддерживающие практику активной переписки через специальную рубрику. Оттуда вышло некоторое количество приличных людей, но преимущественно сорокоманы – гондоны и полные дебилы, каких еще поискать.] и напросился к ним на дачу, отмечать Самхейн. [В христианской традиции праздник сохранился как День Всех Святых.]

К слову о сорокоманах. В путях их я не сведущ, но на тот год множество сорокоманов неожиданно влилось в игровую тусовку. Многим это пришлось не по вкусу. Сорокоманы были другими – как войска Македонского, неожиданно вторгшиеся в Китай. Но в отличие от Македонского, сорокоманы сделали это себе на беду. У большинства из них не было не то что нормального вооружения, а даже каких-либо связных представлений на этот счёт. Зато у них было кое-что другое. Они принесли с собой новое зло – бумажные сертификаты, [Применяющиеся сейчас для осуществления ролевых игр самописные документы: паспорта игроков, сертификаты на оружие и способности, бланки артефактов и всё остальное, из-за чего поездка на игру становится похожа на визит в паспортный стол] игровую магию и глумные наряды.
Сражаться стало попросту невозможно. Какое-нибудь хуйло в лосинах и плаще-занавеске, вооруженный проволочным мечом и стопкой магических сертификатов приобретал сравнимые с войсковыми характеристики. Это базировалось на ни с чем не сопоставимой «магии» и множестве «хитов», которые начисляли себе сторонники этого метода. Многих это не довело до добра. Как стоит поступать в таких случаях? Игровая общественность, находясь под унизительным гнетом сорокоманской экспансии, пришла к простому решению:
«…дуплить подобных деятелей железными трубами, пока у них не кончатся их бесконечные „хиты“. Нарядившихся „в глумное“ – дуплить трубами, как и тех, кто вместо нормального вооружения использует всякую гнилую дрянь. „Мастеров“ из числа сорокоманов посылать на хуй, а если возникнет недопонимание – без всякой пощады дуплить железными трубами…»

Эти меры признали разумными не только в нашем коллективе. В той или иной мере многие поддержали этот справедливый порыв. Даже некоторые сорокоманы, осознав справедливость подобных упреков, одумались, взяли трубы и отдуплили некоторых из своих бывших товарищей. Тогда же был полностью введен в оборот термин «неуподоблюсь» [«Да не уподоблюсь ему вовек» – эти слова было принято добавлять к именам отдельных представителей ролевой общественности, чтобы не оскверниться через их произношение. В связи с ростом числа неуподоблюсь высказывание сократили – ради большего удобства. Например, в случае с Тайбо (ныне он представляется в сети как «Эшма») говорили: «Тайбо, да не уподоблюсь». Позднее всех пассажиров навроде Тайбо стали определять просто как «неуподоблюсь»], изначально обозначавший человека, быть похожим на которого – западло. Позднее этот термин трансформировался в своей глубинной структуре и стал нарицательным, обозначая не просто любое «чмо», а того, кто обладает индивидуальными особенностями и достоин упоминания в специальных списках. [Существует «список неуподоблюсь» – в него нами занесены самые глумные, отвратительные, глупые и злоебучие ролевики Питера и не только. Мы начали вести его существенно раньше, чем «неуподоблюсь» приняли ответные меры и ввели в обращение «чёрные списки», куда записывали таких, как мы]
Позднее произошло вытеснение этого понятия более емким словом «толчок», [Толчки (сленг.) – от «толкиенист». Мы считаем этот термин принадлежащим московским Ястребам, но можем и ошибаться. Значение: крайне пренебрежительная характеристика для специфического слоя ролевиков – любителей одеваться и вести себя несообразно принятым меж людьми понятиям о собственном достоинстве и чести. Можно увидеть таких «юношей-толчков» наряженными в женские чулки и лосины, в одежду из занавесок и вооруженных мечами из штапика и реек. Они не вызывают уважения, а о жалости в то время ещё не слышали] введенном в употребление московскими Ястребами.
Благодаря Трандовской заботе нас ждал домик в садоводстве, где одна сорокоманка по прозвищу Шестизарядник [Кое-кто знает её под неподобающим ей именем Арагорн.] вздумала отметить со своими друзьями Самхейн. Трудно теперь сказать, чья это была дача, но точно не Шестизарядника. Теплая компания была представлена ею, неким Коброй, парой его знакомых, девчонкой по имени Крошка Эльф, а также Трандуилом, Энтом, Барином и мной. К моему немалому удивлению, на той же даче мы повстречали моего бывшего одноклассника, по прозвищу Лан-Вертолёт.
Мы уселись пить за круглым столом, в центр которого поставили для романтики стеариновую свечу. В её желтом, неверном свете мы с Барином принялись решать внезапно возникшую проблему. Как распить на такую толпу припасенный Коброй литр водки – так, чтобы основная его часть прошла мимо Кобры и остальных?
Барин достал из рюкзака меру [Мера (грибноэльфийск.) – металлическая кружка объемом один литр] и вызвался разливать. Он откупорил бутылку и стал лить водку в кружку, которую держал в это время на коленях. Так как пламя свечи освещало только середину стола, сколько налил Барин и сколько осталось в бутылке, остальным видно не было. Тут Барин закончил лить и передал кружку сидящему рядом Кобре.
– Небольшими глоточками, чтобы всем хватило, – настойчиво увещевал он. – Не жадничайте!
Кобра отпил немного и передал кружку Транду. Под строгим взглядом Барина тот поступил также – отпил чуть-чуть и передал кружку дальше. А Барин в это время продолжал увещевать:
– Пейте так, чтобы осталось на круг! Не налегайте! Бутылка еще полная!
Он продолжал разглагольствовать подобным образом, покуда очередь не дошла до меня. Когда кружка оказалась у меня в руках, Барин кивнул – допивай. Я прикинул кружку на вес – водки там было еще граммов триста пятьдесят. Аккуратно, чтобы не вызвать подозрений, я влил всю эту водку в себя. И ещё долго тряс кружку над головой – словно там оказалось на самом дне.
– Дай сюда бутылку, – попросил я у Барина. – Налью ещё на полкруга!
Мы повторили тот же номер – только допивал теперь Барин.
– И всё? – притворно возмутился он, когда в ответ на требование налить снова я показал ему пустую бутылку. – Как же так?
– А хуй ли ты думал? – недовольно ответил я, кивая в сторону Энта. – Таким-то еблом недолго все выхлестать!
Были возгласы возмущения, споры и много чего ещё – только водки больше не было. Игнорируя ругань, мы с Барином заняли одну из комнат, постелили себе на кроватях и забаррикадировали дверь. Только тогда мы достали ещё одну поллитру – наш собственный запас. Не спеша распив её, мы пришли в благодушное настроение и приготовились спать, даже не подозревая о нависшей над нами опасности. Первым неладное заметил Барин.
– Послушай, Джонни! – обратился ко мне он. – Отчего такое бывает: голову крутит и железистый привкус во рту?
– Хуй знает… – я поначалу даже растерялся, но потом вспомнил: – Угарный газ!
– Э-э! – забеспокоился Барин. – Как бы проверить? Во!
Он достал зажигалку, свесил руку с кровати и чиркнул. У самого пола зажигалка уже не горела – не было кислороду.
– Ебать и в гриву и в хвост! – возмутился Барин. – Пойду, выйду!
Он встал с кровати, разобрал баррикаду и вышел на кухню. В течение нескольких минут оттуда было слышно только звонкое:
– Пидарасы вы, что ли? Ебанаты! Дупла бессмысленные! Потом Барин вернулся, пребывая в заметном раздражении.
– Этот Кобра, он ебнутый! – заявил он. – Набил полную печь дров, закрыл заслонку и сидит перед ней. Дескать, так тепло не будет выходить через трубу!
– А ты что? – спросил я.
– Что, что! Дал ему по еблу, открыл заслонку и окно в кухне, чтобы вытянуло угар. Мы подождали минут десять, а потом Барин решил проверить: повытянуло угар или нет?
– А-а-а! – заорал он, когда зажигалка отказалась зажечься уже на уровне кровати. – Что за хуйня?
– Погоди-ка, – я вытащил из-под подушки Производственную Травму (сплющенную кувалдой стальную трубу длиной один метр, с шипованной медной гардой). – Сейчас я всё разрулю! Когда я вышел из комнаты, моим глазам предстала вот какая картина. Кобра, тупой обсос, расположился на табуретке перед самой плитой и был занят тем, что запихивал в топку очередные поленья. Заслонку и форточку, которые открыл Барин, Кобра снова закрыл, да ещё и приговаривал:
– Этот Барин, верно, сумасшедший! Готов всех тут заморозить!
Я не стал тратить на него слова. Сначала я подошел и двумя ударами Травмы выбил заслонку из кладки – так, что обратно её было уже не вставить. Затем я выкинул заслонку на улицу, прямо через стекло. Затем расширил отверстие Травмой, вдохнул полную грудь ледяного воздуха и повернулся к Кобре. Он как раз собирался встать со своей табуретки.
Предупредив это намерение, я шагнул к нему и ударил в подбородок эфесом Травмы. Этим ударом я опрокинул Кобру с табуретки, а саму табуретку отшвырнул ногой в темноту смежной комнаты. Это было ошибкой. Падая, табуретка упала на спину царю Трандуилу – только-только пристроившемуся ебать девку по имени Мэй.
Царь Лихолесья не стерпел такой обиды. Как и был, полуголый, он двинулся на меня, прикрываясь табуретом, словно щитом. В руках у Трандуила был его меч – Наркофил. [Наркофил – от «нарко» и «фил» (греч.) – любить, в данном случае «любящий наркоманов». Меч царя Трандуила, плющенная в кузне металлическая труба с прямой гардой. Назван так за то, что Транд регулярно пиздил им в Красном Селе молодежь, которую считал наркоманами]
Я увидел это и схватил заместо щита большую плетеную корзину. Завязалась драка, в которой не было победителей, так как Транд с первого же удара попал своим Наркофилом в электрощиток. Изолента на рукояти спасла его от удара током, но свет вырубило везде – даже на соседних участках. В наступившей темноте мы с Барином вышли покурить на крыльцо. В это время Кобра, обуреваемый жаждой мести, наложил засовы и запер дверь за нашей спиной. Мы оказались в стратегическом тупике.
Попасть в дом мы могли через: эту дверь (но она заперта), окно кухни (но его задвинули шкафом), через окно нашей комнаты (но его придется бить, и тогда у нас будет холодно) и через окно маленькой комнаты (соединенной дверным проемом со смежной, в которой окон нет). Но дверь в смежную комнату забаррикадировал царь Трандуил, разозлившийся из-за случая с табуреткой. Погода стояла леденящая, так что надо было на что-то решаться.
С помощью стамески и молотка мы срубили одну из дверных петель, но этот путь показался нам бесперспективным. Мы слышали, как Кобра изнутри баррикадирует дверь: пододвигает стол, ставит распорки и грохочет мебелью. Вооружившись топорами из сарая, мы поднялись на чердак и стали рубить пол, надеясь десантироваться сверху прямо Кобре на голову.
Во время работы мы светили себе огарком свечи, установленным прямо на пол. Из-за этого случилось обширное задымление – начало тлеть какое-то мочало или, может быть, пакля, кипами сложенная на чердаке. Из-за густого, смрадного дыма нам пришлось покинуть чердак – хотя мы прорубили уже столько, что можно было просунуть голову. В получившийся проем частично видна была кухня.
Мы спустились с чердака и подошли к окну маленькой комнаты. Через замерзшее стекло мы смогли разглядеть единственную кровать и спящего на ней Лана. А на полу рядом с кроватью был брошен коврик, на котором расположился Энт.
– Бей! – предложил Барин, и я в тот же момент выставил Травмой стекло.
Забравшись через подоконник в комнату, я попробовал дверь – но все без толку. С той стороны её чем-то толково подперли.
– Придержи-ка меня, – попросил Барин.
Я обхватил его подмышки и поднял. Барин согнул колени, подтянул ноги к груди, а затем со страшной силой ударил в дверь обеими ногами. Гулкий удар сотряс дом практически до основания, но опять без толку – дверь устояла.
– Хуй ли тут? – пожал плечами Барин. – Здесь нужен таран!
– Что это вы шумите? – спросил проснувшийся Энт. – Мешаете спать!
– Да они там бухают, а сами заперлись! – ответил Барин. – Нам бы бревно!
– Здесь! – мгновенно просыпаясь, встрепенулся Энт. – Погодите немного!
Энт вылез в окно вместе с Ланом, тоже выказавшим желавшим принять участие в штурме. Через какое-то время они вернулись с толстенной жердью. Она поместилась в комнату только на треть, так что Энту и Лану приходилось поддерживать её снаружи.
– Раз, два, покачали! – скомандовал Барин. – Три, четыре, ЕБАШЬ!
Импровизированый таран ударил ровно в середину двери. Первый же заход, в который Энт вложил немало своей чудовищной силы, полностью сокрушил дверь. Она слетела с петель, от удара расколовшись пополам в вертикальной плоскости. Похожая хуйня произошла и со стоящей прямо за дверью кроватью – у неё лопнули боковины, она перевернулась и развалилась на несколько частей. Царь Трандуил, похотливо сжимавший заголившуюся Мэй, был сброшен этим ударом со своего ложа любви.
Выбравшись из-под придавившего его матраса, Транд, подхватив уже известный вам табурет, размахнулся и изо всей силы метнул его в дверной проем. Я стоял спереди и едва успел разбить Травмой летящую табуретку. Часть лопнувшей конструкции всё равно попала в меня – пребольно осушила по голове и рукам. Так что от следующего табурета, брошенного Трандуилом, я предпочел уклониться. Я спрятался за дверь, а табуретка продолжала свой путь и попала в грудь Лану, забиравшемуся в этот момент в комнату через подоконник. А уже в следующий момент передо мной возник Кобра.
Он был вооружен деревянным мечом – тонкое лезвии и огромная гарда, украшенная искусственным мехом. Я подставил свою трубу под его удар (как в пятой сабельной), а затем ударил Кобру эфесом Травмы в лицо. Второй раз, между прочим, за сегодняшний день. Основную проблему для нас представлял царь Трандуил – многоопытный, он оторвал дверцу от холодильника и орудовал ею, словно строевым щитом. Он раздавал Наркофилом столь тяжелые и болезненные удары, что мы предпочли не воевать с ним, а обойти его с флангов. Вскоре мы с Барином укрылись в нашей комнате, оставив позади себя лежащего на полу Кобру, выбитые стекла, поземку и ледяной ветер. Несколько позже Трандуил сочинил об этом случае песню, в которой есть вот какой куплет:

В кровать ударило полено
Кто совершил такое зло?
Мне садануло по колену
А Мей до стенки унесло!

Это были маленькие, как бы комнатные бои. Бои побольше и позлее развернулись этой зимой в Солнечном. Там Эйв и компания устраивали бесчисленные малые игры – прообразы всех будущих однодневок. Для этого они аннексировали детский замок на побережье залива – с каменными стенами в два метра высотой и четырьмя округлыми угловыми башенками. Игры, которые устраивали в Солнечном Эйв и его друзья, назывались обычно «Город на песке», а переменной была только нумерация. («Город № 1», «Город № 2», «Город № 3» и так далее). В Солнечном подвизались и другие «мастера» – но «Города на песке» запомнились нам ярче, чем все остальные игры на этом маленьком полигоне.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 12

https://vk.com/album-110666031_226341186
Хоббитские игрища 97

Приезжая в Солнечное, мы обычно устраивались в одной из угловых башен. Туда не задувает ледяной ветер с залива, там можно спокойно присесть, разлить водку и достать припасенные бутерброды. Случилось так, что на одной из игр к нашей башне подошел невысокий, толстенький человечек с неопрятной русой бородкой.
– Кто у вас главный? – обратился он к Крейзи, который вышел из башенки, чтобы поссать. – Кто главный в вашей команде?
– А… – на секунду задумался Крейзи, а потом лицо его просветлело. – Вы идите в башню, спросите там.
Не ожидая подвоха, незнакомец сунул голову внутрь башни, выпятил нижнюю губу и осведомился:
– Кто здесь главный?
Этим простым вопросом он поставил нас в некоторый тупик. Мы полагали, что несколько парней вполне смогут обойтись в таком деле без «главного» вообще. На хуй он нужен, думали мы? Но толстячок оказался противоположного мнения.
– Кто главный, я вас спрашиваю? – напористо продолжал он. – Долго мне еще ждать? Вышло так, что прямо напротив толстячка в тот раз сидел Фери. От рождения высокого роста, массивно сложенный, полноватый и добродушный, Фери присел перед входом в башню на своем рюкзачке. Имя «Фери» дали ему товарищи по училищу из-за его любимой футболки с логотипом фирмы «Ferrary». Целиком произносить «Феррари» слишком долго, так что они просто взяли из этой надписи первый и последний слог.
– Зачем тебе нужно знать, кто у нас главный? – спросил Фери, поднимая голову.
– Я организую отряд самообороны, – пояснил незнакомец. – В прошлый раз кто-то украл у моей команды бутерброды и выпил кофе. А в термос окурков напихал! Фери такое заявление только развеселило.
– Да ну? – спросил он. – Много окурков?
Командир будущей «самообороны» Ферин вопрос проигнорировал. Вместо этого он решил представиться.
– Меня зовут Талмуд, – объявил он. – Талмуд!
Он явно пребывал в уверенности, что его имя должно быть известно! Он не ошибся – про Талмуда мы уже были наслышаны. Нам говорили, что есть такое хуйло, мнящее себя Белым Магом и распространяющее своё учение среди малолеток. По своей сути он напоминал Кота-Фотографа: точно такой же растлитель и ебанат.
Нам говорили, что у Кота с Талмудом несрастухи на почве колдовства – дескать, один из них Черный маг, а другой Белый. Но это вилами на воде писано. Правда заключается в том, что Талмуд нанес Коту-Фотографу смертельную обиду. Просунул свой хуй в святая святых: сманил у Кота из постели его любимую ученицу, Лену Сидорову по прозвищу Сйлщ.
– Толмуд – это что, сокращение от «толстый мудак»? – поинтересовался Барин.
Но когда Толмуд (а иначе мы его c тех пор не называли) повернулся, Барин кушал бутерброд с самым тихим и скромным видом. Будто его вовсе тут не было.
– Кто главный?! – снова возвысил голос Толмуд. – Сколько мне еще здесь стоять? Его настойчивость перешла всякие границы.
– Я главный! – сознался Кримсон в наступившей тишине. Сказав это, он поднял вверх руку и повторил еще раз: – Это я!
Толмуд повернулся к нему и даже сделал несколько шагов в его сторону, но был остановлен резким возгласом Строри:
– Куда пошел? Поворачивай, главный здесь я!
Толмуд опять развернулся, пребывая теперь в некотором недоумении. На его лице отразилось столь явное замешательство, что я смилостивился и решил ему помочь:
– Эй, ты! – заорал я. – Тебе нужен главный или нет?
После моих слов Толмуд замер посреди башни в совершеннейшем ступоре – не знал уже, к кому повернуться. Его взгляд скользил от одного лица к другому, силясь обнаружить меж нами главного – и не мог!
– Хуй ли уставился? – грубо спросил Барин, подбирая с земли увесистый камень. – У вас чего, своего главного нет? То-то я вижу, вы совсем распоясались! Этого Толмуд не выдержал.
– КТО ГЛАВНЫЙ?! – завизжал он. – Можете вы мне сказать?
После его крика на секунду повисло напряженное молчание. В этой тишине Гоблин подобрал увесистую палку, поднялся со своего места и отчетливо произнес:
– Главный здесь я! Кто со мной не согласен – пусть подходят за пиздюлем!
– Послушайте … – попытался было вставить слово Толмуд, но его даже слушать не стали.
– Вот как? – вскричал Строри голосом, полным самой искренней злобы. – Значит, ты главный?! Достаточно я терпел!
С этими словами он подобрал с земли пивную пробку и кинул ей в Гоблина.
– ЧТО?! – заорал Гоблин, увидев такое дело. – Поднял руку на брата?!
В следующую секунду в лицо Строри полетела смятая пачка из-под сигарет. Но попала она почему-то не в Строри, а в Барина. Тот ответил пустой пластиковой бутылкой – а уже через несколько секунд башня наполнилась летающими в беспорядке увесистыми предметами. Причем больше половины из них попадало в Толмуда, занявшего опасную позицию ровно посередине. В какой-то момент братьям надоело перекидываться всякой дрянью, так что дело перешло к прямому рукоприкладству. Начал это Строри: подхватив с земли увесистую палку, он размахнулся и хотел ударить Гоблина по голове. Но немного промазал – попал Толмуду по шее.
– А-а-а! – заверещал Толмуд. – А-а-а! Похоже, он только что сообразил: вот кто сожрал у его команды все бутерброды.
– А-А-А! – заорали мы ещё громче, похватав дубье и бросившись в общую кучу. – Кто тут главный?!
На несколько секунд все смещалось – крики, увесистые плюхи и пиздюли. Они сыпались на Толмуда со всех сторон, но все как бы случайно. Наконец мы успокоились, и тогда Фери спросил:
– Толмуд, ты вроде чего-то хотел?
Но Толмуд ничего уже не хотел – прихрамывая, он заковылял по направлению к собственной башне. Но выводы сделал – в этом сомневаться не приходилось.
– Пошёл, пидор, бутерброды стеречь! – объяснил нам Барин, с ненавистью глядя Толмуду в след. Я кивнул. У меня было свое мнение на это счет:
– На хуй нужны такие игроки? – спросил я. – Которые приезжают, чтобы стеречь оставленную жратву? Чего мы теперь будем есть?
– Не голодать же нам из-за толстого мудака? – спокойно ответил Строри. – Чего-нибудь придумаем!

Солнечное оказалось достойным полигоном – подарило нам множество зимних дней, обернувшихся чарующими морозными вечерами. Словно ледяной магнит, это место притягивало к себе самых разных людей: плохих и хороших, ненавидимых нами и любезных нашему сердцу. Здесь мы как следует познакомились с нашими будущими соратниками, которым суждено было разделить с нами членство практически во всех «черных списках».
Мы виделись с ними и раньше – на «Кринне-95» в Заходском, но там у нас настоящего знакомства не вышло. Ему суждено было состояться в Солнечном, на однодневной игре под названием «Причерноморье». Наша банда записалась на эту игру варягами, а наши будущие друзья – болгарами. Это имя впоследствии накрепко пристало к их коллективу. И, как утверждают некоторые Болгаре, не без нашей помощи. Вот что сами Болгаре рассказывают про историю возникновения своего коллектива (слово Болгарину Гуталину):
– Мы познакомились вот как. Я учился с Гаврилой на одном потоке в Универе, Сокол учился на год старше меня, а Дэд в это время учился в Финеке. С ними всеми я плотно сошелся через организацию под названием «AIESEC». [Международная ассоциация студентов, изучающих экономику и управление.]
Параллельно Гаврила подтянул в тему Святого Отца и Виконта, своих одноклассников. А я вытащил Сержа и Кузьмича [Имеется в виду Болгарский Кузьмич. Не путать с Барином (нашим Кузьмичом)] из нашей дворовой тусовки. Мы пересеклись на «Кринне-95» – там образовался костяк нашего коллектива. Позже, на «РХИ-96» к нам влился Гор, а за ним пришли Дальсар и Боря. А вот что Гуталин рассказывает об обстоятельствах нашей встречи в Солнечном:
– Тогда вышла массовая драка – Грибные Эльфы против будущих Болгар. Пострадали там буквально все. Нашему Кузьмичу, к примеру, перерубили вены на руке. Да и остальные были немногим лучше. Только Виконт почему-то пребывал в заблуждении, все спрашивал: «Чего это вы все отпизженные, а я один целый?» Тут мы ему и говорим: Витя, да ты на ебло-то свое посмотри! У тебя на лице вон какое фуфло надувается! До того человек вошел в раж, что вообще ни хуя не чувствует!
Так становится видно настоящих людей. Другие (и таких немало) тут же принялись бы скулить – дескать, обидели нас, ни за что посекли! Но Болгаре поступили иначе: утерев кровь и замотав раны какими-то тряпками, они выпили водки и взялись за осуществление мести. В тот день мы пиздились с ними еще не раз, а ближе к вечеру замирились. Прониклись друг к другу взаимным уважением. А оттуда и до дружбы оказалось недалеко.

Но попадались и такие пассажиры, которые нам вовсе не нравились. Наибольшую злобу у нас вызывал один хмырь – Макс Гусев по прозвищу Красная Шапка. Надо понимать, что называли его так только мы сами, а какое он сам себе выбрал имя – про то я не ведаю. Одевался он в черный плащ и красную фетровую шляпу, за что и получил своё прозвище. Красная Шапка выбирал для себя только самые волшебные роли, связанные со способностью летать, и широко этим пользовался. Сражаться он не желал, зато по злословию мог дать фору кому угодно.
Шапка развлекался тем, что распускал про нас гнусные слухи – мёл такое, что я, пожалуй что, не стану тут этого повторять. Зато другие люди с завидной регулярностью пересказывали нам его слова. Было видно, что Шапка совершенно не следит за своим языком, что немало злило возмущенных этими сплетнями братьев. Отвечать за сказанное Шапка не спешил, уклоняясь от вопросов на эту тему с помощью банального бегства.
Более пятнадцати раз мы пытались его изловить, и все без толку. Шапка отличался просто сверхъестественной прытью. Поймать его не удавалось – его словно черти носили, даже засада на пути к станции не дала желаемых результатов. Проклятый колдун был словно заговоренный. Мы не знали уже, что и делать – так унизительно и досадно нам было бессильно терпеть присутствие Красной Шапки.
Но охранявшие его заклятия держались крепко – каждая новая попытка только добавляла разочарования. Под конец братья, завидев Красную Шапку, начинали бледнеть, хватались за сердце и менялись в лице. Но все переменчиво – и время отмщения все-таки наступило.

Среди наиболее сомнительных приобретений тех лет стоит вспомнить некоего Лорифеля. Это был выдающийся человек. Первый раз, когда он только появился в Солнечном, мы опасались, что со смеху лишимся остатков ума.
Лорифель взял торцевые щитки от каких-то приборов (белый алюминий с симметричными отверстиями под верньеры) и связал все это веревочками, превратив в некое подобие пластинчатого доспеха. Полноценно двигаться в этой сбруе Лорифель не мог – сильно мешал доспех, но и особой защиты не приобрёл. Алюминий был тонким, словно бумага.
Мало того, Лорифель взял крышку от старого пылесоса «Вихрь» – помните такие, с ручкой, как у современного чайника? На эту ручку Лорифель приклеил красное мочало, а дыру, из которой раньше выходил пыльный воздух, заделал картонным рогом. Облаченный в погнутый алюминий, с торчащей изо лба картонной трубой, Лорифель становился похожим на мистическое существо – Мусорного Единорога.
К этому позорищу Лорифель добавил накидку из занавески и знамя с изображением белой лошади на зеленом поле. Кроме того, Лорифель каким-то образом вовлек «в свою орбиту» около восемнадцати человек и снарядил из них отряд личной охраны. Впрочем, следует отдать Лорифелю должное. Среди своих прихлебателей он был наиболее толковым и сам мог бы их всех охранять.
Теперь представьте, что вы сидите в небольшой башенке. Из старых ящиков разожжен чадный костерок, дым щиплет глаза. Вы кутаетесь в ватник или в шинель, вокруг вас собрались друзья – те, кто подошел выпить рюмку водки и немного согреться. Текут разговоры да пересуды – кому разбили нос, кому на той неделе вывихнули палец, а кому пора бы и по колену осушить. Все мирно и возвышенно – ледяное пиво и огненный спирт выставлены на положенных местах, толстые палки и тяжелые трубы сложены вдоль стены. Ничего не предвещает чего-нибудь необычного.
Но вот – что это? Будто бы пронзительный, высокий звук детского рожка врывается в эту солнечную идиллию. Половина собравшихся оборачивается и не верит своим глазам. В ворота замка, гордо держа по ветру зеленое знамя, входит Лорифель и его глумотворная, вооруженная рейками свита.
Многие, обладающие заслугой терпимости, остановили свой первоначальный справедливый порыв. Зачем судить о человеке по одному только внешнему виду? Хотелось составить мнение о Лорифеле на основании опыта личного общения. К сожалению, сделать этого не удалось. Выяснилось, что сам Лорифель заслугой терпимости не обладает. Обращаться напрямую к нему оказалось нельзя. Вместо этого его прихлебатели сообщили, что должен сделать тот, кто хочет добиться у Лорифеля аудиенции.
Сложив оружие и приблизившись к одному из его нукеров на десять шагов, необходимо отвесить поясной поклон (если ты простолюдин) или склонить голову (если считаешь себя благородным). Такой же поклон надо бить на пяти шагах, а потом на трех. После этого следует остановиться и ждать, пока очередной нукер Лорифеля не соизволит с тобою заговорить. Первому обращаться к такому нукеру нельзя, вместо этого лучше еще раз обдумать, что за дело у тебя к повелителю Лорифелю?
Странно, но совсем не нашлось желающих обратиться к Лорифелю в рамках предложенного протокола. Более того, появились недовольные такой отстраненностью нового властителя. В сторону Лорифеля понеслись хулительные выкрики и матная брань, которую он и его нукеры презрительно игнорировали. Все это настолько накалило атмосферу, что Лорифель и все его войско получили пизды в первом же бою. В этой акции обуздания принимали участие мы и представители 4-й центурии Хирда под руководством Дональда Маклауда. Вышло это так. Лорифель, воодушевленный беспримерной численностью своего войска, вышел из крепости и обосновался у пляжных ворот. Подступив к его армии, мы принялись оскорблять Лорифеля, называя его обсосом и педерастом – так как стало ясно, что ни о какой будущей дружбе речь в этом случае не идет.
Лорифель, стоя чуть впереди, держал в руках тонкую рейку, на которой крепилось его ебучее знамя. Первый удар в этом бою нанес я, устройством под названием «черепно-мозговая травма» (сплющенным трамвайным поручнем длиной 1,7 метра). Удар пришелся по рейке в том месте, где её держал Лорифель, и послужил двойной цели – перебил флагшток и ушиб Лорифелю пальцы. Затем Барин, прикрывшись шитом, нырнул Лорифелевым прихвостням под ноги. Умело двигаясь на корточках, он принялся вертеться прямо внутри порядков их строя, раздавая жестокие удары по коленям и яйцам своим топором. Топор этот смастерил для Барина я: из каменной резины с беговых дорожек, с ручкой из тонкого ломика, аккуратно затянутого в вакуумный шланг. Этот маневр смешал ряды бестолкового Лорифелева войска. Они все еще кружили на месте, пытаясь сладить с Барином, когда удар сомкнутого строя 4-й центурии развалил их скопище, словно колун – гнилое полено. Знамя Лорифеля досталось Маклауду, пополнив его обширную коллекцию добытых в бою, а также похищенных флагов.
После боя Лорифель вздумал обнародовать накопившиеся претензии. Выйдя на лед маленького озера, он стал трясти обезображенной ударом поручня рукой, созывая любопытный народ.
– На этой игре буду либо я, – на все побережье выл Лорифель, – либо этот меч! Или вы его убираете, или я уезжаю! Ну так что?!
Чтобы всем было ясно, о чем он толкует, Лорифель то и дело указывал здоровой рукой на меня и на мою новую машинку. Озвученная угроза, преломившись в призме его собственного восприятия, ошибочно показалась Лорифелю достаточно веской.
– Эй, Лорифель! – обратился к нему я. – Ты это у кого спрашиваешь?
– У тебя! – не удержался Лорифель, еще больше повышая голос и показывая мне свою несчастную руку. – У кого же ещё? Кто всё это устроил?
– Блин, а ты не передумаешь? – переспросил я на всякий случай. – Либо ты, либо этот меч?
– Точно! – удовлетворенно подтвердил Лорифель. – Или убирай его, или я уезжаю! Он стоял на льду, подбоченившись и глядя на меня с самым свирепым видом. Хотел послушать: что я на это скажу? Но он рассматривал ситуацию однобоко и не ко всякому ответу был морально готов.
– Пошел ты на хуй! – ответил я. – Меч я решил оставить! Это стало моментом истины в наших отношениях с Лорифелем.

Партийные вечера

«Стыдно отвечать за собственные проступки. Не отвечать за собственные проступки не стыдно».
Курсы Молодого Подонка.

В городе в этом году творились не менее интересные вещи. Некто Король Олмер вместе со Щорсом и Ороме Альдароном Валаром (так, во всяком случае, гласила надпись у него на бейджике) устроили грандиозное позорище – Толкиеновский Фестиваль. Местом для этого мероприятия господа устроители выбрали здание одного ДК на Невском, неподалеку от станции метро «Канал Грибоедова».

Туда набилось куча всякой сволочи, в основном «перумисты» [Поклонники творчества «околоролевого» писателя Н. Перумова] и сорокоманы. Они поделили между собой время семинара, подготовив нескольких лекций, посвященных жутким, отключающим сознание темам. Я рекомендую специалистам, изучающим психологию наркоманов, расщепленное сознание и патологию личности, в обязательном порядке посетить такой семинар.

Время до начала семинара мы коротали на улице – во внутреннем дворике, где прогрессивная ролевая общественность пила пиво и фехтовала на мечах. Мы тоже решили принять в этом участие. С собой у нас было, на всякий случай, два устройства – моя Травма и Гоблиновский правый клинок (обычно он дрался парой). Этот меч называется Слепое Зло (никак не обработанный брусок прессфанеры, с гардой-крылышками и свинцовым яблоком-противовесом). Положив свои клинки на асфальт, мы стали предлагать собравшимся выйти и выбрать один из мечей. А затем сразиться с любым из нас, вооружённым оставшимся. Вскоре нам улыбнулась удача.
Толпа расступилась, и в образовавшийся коридор шагнул длинноволосый юноша в хайратнике, закутанный в светлую занавеску. Он шел важно и с чувством собственного достоинства, исподлобья озирая собравшихся ролевиков. На его рябом лице не было и тени эмоций – только презрение и равнодушная скука.
Мы уже были наслышаны о его подвигах. Его звали Эленелдил, и он сам, по доброй воле, сожительствовал с Лорой в течение целого календарного года. Можете себе представить, как глубоко мы уважали этого воина-извращенца!
Подойдя ближе, Эленелдил скинул плащ-занавеску, оставшись в синей джинсовой паре и рубашке в клеточку. Затем он достал кошелек, вынул сколько-то денег и велел одному из присутствующих сбегать за ящичком пива.
– Чтобы обмыть победу! – громко заявил Эленелдил, после чего поднял с асфальта Слепое Зло и показал им в сторону Гоблина.
Видно было, что Эленелдил больше привык к другому оружию. Он держал меч, словно гимнастическую палку – ухватив сразу за оба конца. Тогда Гоблин поднял Травму, просунул свою лапищу в защиту кисти и взмахнул для пробы несколько раз. После этого он шагнул вперед и ударил Эленелдила сверху. Когда в толпе увидели, что Эленелдил собирается сделать в ответ – многие невольно закрыли глаза, а некоторые даже закричали от ужаса.
Эленелдил выполнил весьма хитрую кату – плавно перетек в новую стойку, поместив клинок прямо у себя над головой. Этот фокус часто показывают в фильмах про ниндзя: меч лежит в чуть приподнятых руках параллельно линии плеч, лишь слегка прикрывая лезвием голову. Вдобавок к этому Эленелдил картинно упал на правое колено. Короче – сделал все, чтобы его башка оказалась прямо на пути Гоблиновского удара Травмой.
Хрясть! Отбить удар Эленелдил не смог – меч вышибло у него из рук, а стальная труба поставила ему на плешь печать, свидетельствующую о его кретинизме. Эленелдила пришлось госпитализировать с разбитой башкой, а нам достался в награду за это ящик пива. Мы спокойно забрали его у Эленелдиловского дружка, пропустившего схватку из-за беготни к ларьку – просто показав ему на лужу крови посередине двора.
– Пора бы и победу обмыть, – объяснили мы. – Уговор дороже денег!

Отмечали победу в туалете ДК. Там спокойно и тихо, можно без паники раскуриться. На стене туалета мы нарисовали виселицу, в петле которой болталась дохлая сорока. [Сорока – символ одноименной газеты, а значит, и движения сорокоманов]
По ходу дела у нас зашла речь об устроителях этого позорища – Короле Олмере, Щорсе и всей ихней «перумистской тусовке».

– Выхожу я раз из Дома Книги, и что вижу? – начал Костян. – Навстречу мне пиздует Король Олмер, сам в черном плаще, а на груди корона трезубая нашита. А с ним – кто бы вы думали?
– Кто же? – заинтересовался я.
– Его прихвостень Щорс, а с ним ещё двое в таких же прикидах. И прямо посреди Невского бухаются перед Олмером на колени! Все вокруг так и замерли – люди, машины, всё…
– Ну, а Олмер что?
– Будто так и надо. Потрепал Щорса отечески по щеке, встали они и дальше пошли.
– Дело запущено! – решили мы. – Надо что-то делать!
Для начала мы поднялись в актовый зал. Протолкавшись к сцене, мы немного послушали выступление профессора Барабаша: сумасшедший старик толковал нам про параллели между Гендальфом и Иисусом Христом. Жаль только, что на прямой вопрос: «Значит ли это, что Гендальф был еврей?», профессор Барабаш не нашелся, что ответить.
К стыду этого корифея Толкиеноведения нужно признать – он не ответил ни на один из интересовавших нас вопросов. Проповедовал он увлеченно, но немного не по существу, а закончил своё выступление просто бесподобной формулировкой:
– Злой Властелин гонит пургу и зной! – сообщил залу профессор Барабаш. После такого заявления мы решили сами забраться на сцену. Это удалось, хотя нам пыталось воспрепятствовать какое-то хуйло в малиновом пиджаке и с бейджиком «Ороме Альдарон Валар». Но мне все же удалось подняться на кафедру. Я положил Травму поверх деревянной стойки для микрофонов и начал свою речь:
– Поговорим о любви!
Я начал издалека: от любви платонической повел разговор к влечению плоти, а от естественного перешел к обсуждению всяческих отклонений. Говорил я предметно – клеймил собравшихся в зале извращенцами, показывая пальцем на особенно ярких представителей. Но тут выключили звук, а какие-то люди, предводительствуемые валаром Ороме, схватили меня за рубашку и попытались стащить с кафедры. За меня заступились братья, так что вокруг места докладчика мгновенно вспыхнула безобразная драка.
Из ДК мы съебали всего за пару минут до приезда милиции. Задержались мы из-за Короля Олмера, затворившегося от нас в одной из комнат на втором этаже. Мы попытались было выкурить его оттуда, но не сумели. Увидав, что время на исходе, мы удалились – несколько разочарованные, но все же больше довольные.
Мы проводили время неподалеку – в институте Бонч-Бруевича, занимая под свои нужды любую пустующую аудиторию. Время летело незаметно за небольшими сессиями в настольные игры – словески, [Словески (сленг.) – ролевые игры разговорного типа, осуществляемые ведущим для одного или нескольких игроков. Для этого ведущий описывает различные аспекты игровой ситуации в той мере, в какой это потребно, а игроки сообщают ему о своих действиях. По спорным вопросам (например, пулевая стрельба) игрок мечет с ведущим кости, определяя результат по ходу этих бросков] которыми нас обеспечивал мой одноклассник по прозвищу Лан-Вертолет. Его перевели в наш биокласс из параллельного математического, классный руководитель которого, И. А. Чистяков, оказался всамделишным педерастом. Лану этот факт показалось возмутительным, о чем он открыто заявил. Тогда его перевели к нам – от греха подальше. Однажды наш преподаватель английского сделал Лану замечание в невежливой форме. За это он получил от Лана пинок в живот, из-за чего был вынужден вести дальнейший урок в полусогнутом виде. Возгордившись победой, Лан решил: что подошло учителю, то сгодится и товарищам по классу. Он надеялся, что такая позиция позволит ему заслужить уважение в нашем коллективе. Я носил с собой в школу нож и резиновую дубинку. Я принялся угрожать Лану этими вещами, пока совершенно не вывел его из себя. Тогда он разбежался и попробовал в прыжке попасть ногою мне в подбородок. Начал он хорошо, но ему помешал Строри. Он схватил металлический стул и ударил им Лана, пока тот был ещё в воздухе. Возможно, именно это стало фундаментом нашей будущей дружбы.

Пробравшись в помещение института, мы шли в первую попавшуюся свободную аудиторию. Там мы расставляли по партам бухло, завязывали проволокой дверь и сидели, покуда нас это не заебет. Но всё пошло прахом из-за одного единственного случая.
Как-то, обпившись пива сверх всякой меры, мы отправились всей толпой в сортир. Я шел последним, так что все кабинки и писсуары оказались уже заняты. Тогда я подошел к единственному рукомойнику и принялся ссать в него. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что кто-то просовывает свои руки прямо мне под струю!
Повернув голову, я увидел пожилого господина в огромных очках. Встав сбоку от меня, он что-то насвистывал и как будто не замечал, что его руки от такого мытья не становятся чище. Ситуация становилась невыносимой, и я не выдержал:
– Ничего, – вежливо спросил я, – что я ссу вам на руки?
Можете мне не верить, но пожилой господин в ответ лишь покачал головой, бормоча себе под нос:
– Ничего, все в порядке.
Это я сейчас понимаю – он подумал, не спрашиваю ли я у него извинения за причиненные теснотой неудобства? Но на тот момент его ответ меня просто шокировал. Я решил перевести беседу в более предметное русло.
– Чухло! – грубо позвал его я. – Ты что, не видишь – тебе ссут на руки! До чего ты дошел! Наградой за мою прямоту было мгновение напряженной тишины. Взгляд пожилого господина скользнул по моему лицу, а затем метнулся вниз и на какое-то время застыл, прикованный к происходящему. В следующую секунду мужчина отпрыгнул от рукомойника – причем лицо у него перекосилось и пошло красными пятнами. Он мелко тряс руками, держа их на весу и явно не зная, куда их теперь деть.
– Да не беспокойтесь вы так! – посоветовал я. – Держите руки подальше от себя, пока они не высохнут!
– Вы понимаете, что экзамены вам не сдать? – задыхаясь, спросил профессор.
– Понимаю, – спокойно ответил я. – Но вы не слишком-то радуйтесь. Учусь я не здесь.
Я не соврал. К этому моменту я поступил в «восьмерку» – медучилище, где готовят врачей скорой помощи. Но мне стать фельдшером было не суждено.

Первое, что поразило меня в местной системе образования – это неформальное подразделение всех учащихся на три своеобразных «потока». В первый входили какие-то недолюди – девки-зубрилы, на самом деле стремящиеся стать фельдшерицами и медботы. [МЕДБОТ (мед. сленг.) – от «МЕДик и БОТаник». Значение: «ботаник» в белом халате] Их было подавляющее большинство – что-то около восьмидесяти процентов.
Ещё по десять процентов составляла прочая публика – алкоголики вроде меня и опиатные наркоманы. Последние отличались необыкновенной четкостью во всем, что касается распорядка. Сам я приходил ко второй паре и постоянно видел их сборище. Со взглядами, напоминающими маслянистую пленку на промышленных водоемах, они сидели рядком на крылечке главного корпуса. Они проводили так время до самого обеда: сидели на ступеньках и курили с видом крайнего неудовольствия. С каждым входящим они заводили беседу на финансовые темы, а в обед гонец от их кооператива отправлялся на станцию метро «Дыбенко» за порцией маковой соломы. Когда он возвращался, наступал перерыв – почтенная публика исчезала с крыльца и поднималась на чердак, где у них была оборудована лаборатория. Через час – полтора они спускались обратно и снова усаживались на крыльцо. Там они проводили время до вечера – но теперь уже молча и с довольными лицами.
Я держался тех взглядов, что фельдшером быть не хочу. Вместо занятий я промышлял сдачей крови на специальном пункте, расположенном прямо в училище. За это платили деньги – столько, что если сдать кровь втроем, то хватит на 0,7 водки, на три банки пива «Амстердам Навигатор» и на пачку недорогих сигарет.
Это послужило поводом к формированию так называемых «донорских троек». В них входили те, кто согласен менять кровь на алкоголь в любых допустимых количествах. Стоило посмотреть, как кучкуются у ближайшего ларька члены таких «троек» – обескровленные, с ввалившимися глазами. Иногда я посещал занятия, но не всегда и не все. Сложнее всего дело обстояло с латынью – несколько месяцев она была первой парой, а на первую пару я принципиально никогда не ходил. Затем её подвинули, и я решил освоить этот предмет.
Латынь у нас вела слегка экзальтированная дама средних лет. Она дала своеобразный обет: после двух месяцев обучения разговаривать с классом только на латыни, и больше никак. И когда я в середине учебного года первый раз вошел в класс, она развернулась ко мне и что-то быстро и непонятно произнесла. Я не ждал особых милостей, можно сказать, был готов ко всему на свете. Но только не к этой хуйне.
– Говорите по-русски, – предложил я. – Если хотите, чтобы вас понимали. Ответом мне была быстрая и немного несдержанная латинская речь.
– Что? – снова спросил я. – Слишком быстро, ни слова же не понять!
Тогда наша преподавательница стала говорить медленно и раздельно. Но я не смог уловить не одного знакомого слова, о чем тут же ей заявил.
– Ничего не пойму!
Тогда училка подошла ко мне вплотную и стала вещать, уставившись мне прямо в лицо. Она полагала, что визуальный контакт с собеседником облегчает понимание иностранного языка. Жаль, что на незнакомый язык это правило не распространяется.
– Вы что, русского языка не понимаете?! – взбеленился я. – Мне вашей тарабарщины не разобрать! Какой это язык, узбекский?
Сказал – словно выдернул чеку. Последовало недолгое затишье, а затем грянул взрыв.
– Вон из моего класса! – вмиг вспомнив родную речь, заорала наша преподавательница. – Пошел вон, сволочь!
– Namárië, [Namárië (эльф.) – прощай] – попрощался я, и на латынь больше не приходил.

Иногда мне приходилось коротать время, в одиночестве сидя на подоконнике в коридоре первого этажа. В один из таких дней ко мне подошли две пожилые дамы в накрахмаленных халатах, чтобы сделать мне замечание.
– Где ваша шапочка? – спросила одна из них.
– Снимите ноги с подоконника! – потребовала другая. Меня это не то чтобы удивило – взбесило, это да. Нашли, до чего доебаться! Положенный халат и шапочку я не носил. Это удел медботов, а я ходил в кенгурухе с надписью «Slayer», черных джинсах и армейских берцах отечественного образца. Кроме того, в тот самый момент я курил косяк, на фоне чего остальные мои прегрешения были не так уж и велики. На этом я и решил сделать акцент в нашей беседе.
– Ничего, – спросил я, даже не думая слезать с подоконника, – что я курю тут марихуану? Услышав это, одна из женщин спросила с угрозой в голосе:
– Вы знаете, с кем разговариваете?!
Я обожаю этот вопрос, он – мой самый любимый. Ответ на него так и просится, возникает буквально сам собой.
– Конечно! – очень вежливо и серьёзно ответил я. А когда мои собеседницы немного расслабились, добавил:
– С двумя глупыми суками! Которые думают, что успеют добежать до конца коридора! В училище я творил, что хотел – и чувствовал себя безнаказанно. Появлялся на занятиях я крайне редко, так что преподаватели не знали меня ни по фамилии, ни в лицо. В моей группе меня знали только члены моей «донорской тройки». Дамам, которых я спугнул в коридоре, оставалось только гадать – из какой я группы и какая моя фамилия. Это важный принцип, и о нём не стоит забывать. Но все преходяще: настало время полугодичных экзаменов по сестринскому делу. За три дня до этого я украл в параллельной группе «тетрадь манипуляций», за отсутствие которой полагается автоматический незачёт. Вклеив титульный лист со своим именем, я ознакомился с содержанием конспекта и понял – мне пиздец. Сдать нахрапом все это невозможно, а учить – не хватит желания и времени. Но я все равно решил попробовать.
На экзамен я пришел совершенно трезвый. На мне был костюм, поверх которого красовался белоснежный халат, а на башку я напялил злоебучую положняковую шапочку. Перед самим кабинетом я поинтересовался у собравшихся медботов: кто принимает экзамен? Оказалось, что его принимают директор училища и двое заведующих: по учебной и по воспитательной части. Я занял место в очереди, а сам пошел освежиться – умыть лицо и выкурить сигарету. Я не знал, что на входе в санузел меня поджидала судьба. Когда я вошел, кто-то схватил меня сбоку – за руки и за горло, а еще кто-то – слегка ударил в поддых. Судорожный вдох – и я набрал полную грудь дыма, который мои товарищи по «донорской тройке» напустили мне в пасть из длинного, смолистого косяка.
– Ну-ка, ну… – предложили мне. – Еще пару напасов!
Д ым вошел в меня, рождая специфическое, знакомое чувство. С его приходом нечто в окружающем мире неуловимо меняется. Стены с нарисованными хуями, приглушенный шум за дверью и грязная вода на полу остаются такими же, а вот об экзаменах больше не может быть и речи. Кончилось тем, что мы вышли к ларьку – выпить по глотку водки и пригубить баночку «Навигатора». Как мне тогда казалось, это не заняло много времени. Но когда я вернулся в училище, перед входом в экзаменационную не было никого. Я властно распахнул двери и вошел внутрь.
Просторное помещение, где я очутился – кабинет сестринского дела. Здесь стоят столики на колесах, заставленные старым медицинским оборудованием, болтаются на «вешалках» кружки Эсмарха, а в углу притаилась резиновая жопа. В конце зала расположен еще один стол, за которым мне мерещились три белых пятна – смазанных, как на неудавшемся фото. Я почти ничего не видел и не соображал. Мозг работал урывками, спорадически. Оглядев исподлобья кабинет, я наткнулся взглядом на столик со стерильными биксами. Неожиданно у меня созрел план, напоминающий автоматическую программу: приняв его, я ни о чем больше не рассуждал. Схватив столик, я уверенно покатил его в сторону белых пятен. Я знаю только одну манипуляцию – «сборку/разборку медицинского шприца». Для этого следует взять стерильный бикс и поставить его перед собой. Затем нужно снять крышку бикса, перевернуть её и поставить направо от себя. Из бикса мы достаем специальными крючками сетку, на которой лежат разобранные части шприца, и кладем её на перевернутую крышку. Взяв цилиндр шприца одной рукой, другой мы вставляем поршень. Придерживаем поршень мизинцем, а потом набрасываем иглу, которую прихватываем указательным пальцем. И только затем придет черед открывать ампулу с раствором и наполнять шприц.
Я решил удивить экзаменаторов. Быстро вытряся содержимое трех биксов прямо на стол, я кое-как собрал три баяна. Схватив шприцы в одну руку, другой я зажал небольшую ампулу с раствором глюкозы. Задумка моя была такая:
(1) ловко жонглируя тремя шприцами, я подкину ампулу вверх
(2) щелчком отобью горлышко
(3) продолжая жонглировать, наполню шприцы
(4) прокачу их между открытой ладонью и предплечьем левой руки – наподобие того, как в ковбойских фильмах перезаряжают барабан револьвера.

Я действительно верил в свои силы, но немного не рассчитал – подброшенные в воздух два шприца упали на стол и разбились. Когда же я, глупо хихикая, решил щелчком распечатать ампулу, она вырвалась у меня из рук и улетела прямо в «белые пятна». Сфокусировавшись, я проследил её путь – ампула лопнула над столом у экзаменаторов, обдав их липкой жижей и мелкими осколками. А вглядевшись получше в лица приемной комиссии, я узнал среди них двух давешних коридорных старух. Все это на корню подкосило мою будущую карьеру врача.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 13

Примерно в то же время некто Денис Пузырев вошел в так называемый Революционный Молодежный Союз «Смерть буржуям!» [Нынче с помощью сети и-нет можно выудить насчет этого вот какую информацию (цитирую): «Группа под таким названием возникла осенью 1994 года путем объединения группы из семи студентов факультета журналистики Санкт-Петербургского государственного университета во главе с Денисом Пузыревым (бывшим Генеральным секретарем маоистской Всесоюзной коммунистической рабочей партии (марксистско-ленинской ВКРП), а в тот момент – председателем Студенческого революционного комитета им. М. Кузнецова), группы из пяти человек, отколовшейся от Всесоюзной молодой гвардии большевиков (ВМГБ) во главе с Алексеем Орловым, трех выходцев из „Ячеек национал-синдикалистского наступления“ (группы „национал-большевистского“ направления, ориентированной на протофашистский итальянский „национальный синдикализм“ 10-х – 20-х гг.) и десяти анархо-толкиенистов из группы „Анархистский шабаш“ („АНАША“). Пять членов РМС „Смерть буржуям!“, в том числе А. Орлов и Д. Пузырев, вошли в Санкт-Петербургское отделение радикального профсоюза „Студенческая защита“ (председатель А. Щербаков), создав в нем собственную фракцию»] и предложил Крейзи принять участие в работе этой организации. Для этого он зазвал Крейзи на заседание профсоюза «Студенческая защита», в который в качестве отдельной фракции входил указанный выше РМС. Обдумав все хорошенько, Крейзи пригласил на готовящееся заседание меня и Слона.
Встреча проходила в одной из аудиторий Института Культуры: два ряда парт и столик заместо президиума. Там разместились: сам Пузырев, какая-то тощая баба и журналист Щербаков, еще один знакомый нашего Крейзи. Мы посадили Слона на первую парту, сели рядом с ним и стали слушать: о чем будет сегодняшняя проповедь?
К сожалению, это была уже далеко не первая встреча. Во всяком случае, никто не потрудился нам объяснить – что это за союз такой, зачем там студенты и когда революция? Добрая половина собравшихся была представлена молодыми девками – бледными и с выпученными глазами. От их половины зала выступила с речью одна истеричная особа. Нужно (не уточняя – кому), сообщила она, создать на учебных местах партийные ячейки. Для этого следует использовать уже сложившиеся группы молодежи, объединенные по интересам.
– Есть у вас кто-нибудь на примете? – обратилась она к собравшимся. – Подумайте хорошенько! Тут я вспомнил, что у меня в училище такие группы уже есть. (Я имею в виду «донорские тройки» и «опиатчиков»). Но сразу же объявить о своем открытии я не решился. Вдруг окажется, что означенные коллективы не нужны революции? Пока я размышлял, девица продолжала свое выступление.
– Одних партийных ячеек недостаточно! – вещала она. – Нужны бутылки с огнесмесью, чтобы жечь иномарки по ночам! Долой буржуев!
Кое-кто в зале после этих слов встал и принялся бешено аплодировать. Но только не мы. Нас здорово смущали «буржуи», что в те годы ездили на иномарках. Это что – у них жечь машины? Мы были не единственными несогласными. Когда начался подсчет голосов – желающих вписаться в такую «тему» практически не нашлось.
Дебаты зашли в тупик. Был объявлен перерыв, во время которого мы вышли на лестницу, чтобы как следует раскуриться. В скором времени все, кто сидел на нашей половине зала, оказались накурены в говно. То же самое можно сказать о журналисте Щербакове: сидя в президиуме, он всеми силами старался сдержать улыбку и сохранить осмысленное выражение лица. Вскоре объявили вторую часть заседания. Нужно было обсудить немаловажные вещи, так как революция была уже практически на носу. Но Слон показал себя реакционером и всё испортил. Сидя в первом ряду и глядя прямо в лицо Щербакову, Слон сделал бессмысленное лицо, выпятил нижнюю губу и промычал гнусавым голоcом:
– БУКА! Б-У-У-К-А-А!
Пользуясь письменной речью, нельзя передать атмосферу того потрясающего момента. Революция должна вот-вот начаться, сердца и умы пылают – а один из членов президиума вдруг начинает истерически ржать. Все удивленно замолчали, наблюдая за истерикой Щербакова – и тут Слон сработал «на добивание». Он развернулся к залу и опять произнес, сделав точно такое же лицо:
– Б-У-У-К-А!
Вот тогда и стало видно – кто накурился, а кто революционер. Наша половина зала выпала в осадок, заседание свернули, а мы так и не поучаствовали в намечающейся революции. Зато появилась другая тема.

Перед новым годом Антон Лустберг (хиппи, тусовавшийся в то время в Доме Природы) обратился к нам с интригующим предложением. Среднего роста, с небольшими усиками и аккуратной бородкой – Лустберг производил благостное, безобидное впечатление. Он завязывал волосы в хвост, а на руках носил целую кучу бисерных фенек. Тогда ему было около двадцати трех лет – человек Системы, хиппи с ног до головы.
– В предновогодний период, – вещал Лустберг, – браконьерски вырубается огромное количество елей! Давайте с этим бороться!
По его словам, такой борьбой занимается специальная структура – «Дружина Гринхипп». Она находится под патронажем ВООП, в питерском отделении которого состоит хороший знакомый Лустберга – Вова Гущин. Права на свою деятельность «гринхипповцы» получили в Комитете по Лесу, так что в течение десяти дней перед Новым Годом они действуют, как «общественные лесные инспектора».
Не хотим ли и мы, спросил Лустберг, поучаствовать в этом благородном, хоть и малоприбыльном деле? Помочь делу охраны природы? Мы недолго думали – сказались детские годы, проведенные в Клубе Биологов. Рубят елки, еб твою мать? И с этим можно бороться?! Мы согласны! Первая наша кампания проходила на платформе «Девяткино», где Лустбергу выделили помещение под означенные цели. Это оказался бывший милицейский пикет, из которого Тони и начал «устраивать природоохрану». Появившись там впервые, мы едва не охуели – такие рожи там собрались! Природоохрана в полный рост!

Возглавляемая Лутсбергом дружина представляла собой незабываемое зрелище. Подобно тугому комку человеческой гнили, «Гринхипп» вобрала в себя практически весь «системный люд», обретавшийся в те годы на ролевых играх. Ни одного человеческого лица – кожа, словно выцветшая резина и тусклые, неподвижные взгляды. Настоящие «дети цветов». Вдохнуть жизнь в эти руины могла только Дымка – винтовая варщица, [Раньше готовый метамфетамин нельзя было просто взять и купить у охуевшего барыги в соседнем подъезде. Поэтому кое-кто содержал частные лаборатории по синтезу первитина (название отечественного медицинского препарата, содержащего метамфетамин) в домашних условиях. От слова «первитин» происходит название «винт», а его производители называются «винтовые варщики»] вконец выжившая из ума. Она выступала в роли моторной лодки, за которой плыла на хлипком плоту вся остальная дружина, бултыхаясь в кильватерной струе от Дымкиного «винта».

Для осуществления оперативной природоохраны означенных сил было явно недостаточно. Увидев, что «Гринхипп» не справляется со взятыми на себя обязательствами, Лустберг решил рекрутировать для проведения нынешней кампании новые кадры.
Суть работы оказалась несложной. Прикрываясь выданной ксивой, следует доебывать тех пассажиров, у которых будет замечена с собой ель. Кроме ели, у человека должен быть с собой соответствующий документ – купон из лесничества. Если он есть – хуй с ним, а если нет – человека хватают, тащат его в пикет и составляют на него протокол в трех экземплярах. Работают по двум схемам: пикетирование перронов и «челноки» (это когда шмонают по электричкам). Нас, по первости, поставили в пикетирование.
С кампании того года мне запомнилось два изумительных случая. Мы тусовались на платформе – подальше от пикета, от людей «Гринхипп» и от Дымки, которая то и дело закатывала многочасовые истерики. Её разум, искалеченный метамфетамином, не мог выдержать полноценного общения. Стоило взорвать рядом с ней хотя бы небольшую петарду – и Дымка в корчах рушилась на пол, катаясь из угла в угол и истерически скуля. За этим интересно наблюдать только первые двадцать – двадцать пять раз, но на двадцать шестой это начинает потихонечку надоедать.
Как-то раз я стоял на платформе в легком подпитии, кутаясь в выданный мне ватник. Тут я увидел взрослого мужика, с трудом тащившего здоровенную ель, накрепко принайтованную к железным саням.
– Уважаемый! – обратился к нему я, доставая из кармана ватника ксиву. – Предъяви документы на ель!
– Пойдем со мной, – огрызнулся мужик. – Отойдем чуть-чуть, и я тут же их тебе покажу! С этими словами он спрыгнул с платформы и споро зашагал через занесенную снегом пустошь. Она тянется от перрона километра на три – в темную даль, к едва различимой черте гаражей. Я пожал плечами и пошёл следом за ним. Отойдя метров на сто, мужик развернулся и с угрозой в голосе произнес:
– Ты чё, не понял? Вали отсюда!
– А то что? – заинтересовался я.
– Лучше меня не зли! – предупредил мужик. – Иди-ка на хуй подобру-поздорову!
– Есть у тебя ксива на ель? – снова спросил я. – Или нет?
– А если нет? – ощетинился мужик. – Что ты мне сделаешь?
– Изыму у тебя ель вместе с тарой, – ответил я. – В данном случае – вместе с санями.
– А это видел? – взбеленился мужик, срывая с руки варежку и показывая мне дулю. – Объебешься! Он был пониже, зато заметно здоровее меня, в кожаном зипуне и шапке-ушанке. Мерзлая борода грозно топорщилась – мужик наступал на меня, сжав кулаки. Вряд ли бы я один с ним сладил. Но я был не один.
– Как знаешь, – тихонько ответил я.
Из рукава ватника мне в руку юркнул обрезок железной трубы. Я ударил им мужика вприсядку, целясь по колену. А когда мужик упал, обхватив ногу руками и матерясь – зацепил его сани и побрел с ними обратно в сторону перрона.
– Без протокола! – крикнул я на прощание. – На первый раз.
Второй случай произошёл с братом Гоблином. Он изловил какого-то очкарика в пальтишке и кепочке, с характерным продолговатым свертком.
– Что у вас там? – спросил Гоблин.
– Китайская роза, – нервно ответил очкарик. – Очень редкий цветок.
– А ну, разверни! – попросил его Гоблин.
– Нельзя! – ответил очкарик, подаваясь всем телом назад. – Она холода боится!
– Что ты мозг мне ебешь! – возмутился Гоблин, хватаясь руками за сверток. – А ну, отдай!
– Не отдам! – взвыл очкарик. – Моё!
Но он не с тем связался. Затащив очкарика в пикет, Гоблин уселся за стол, перерезал веревки и открыл сверток. Там пряталась свежесрубленная молоденькая ель.
– На-ка, понюхай! – предложил Гоблин, тыкая елью очкарику под нос. – Зацени, как пахнут розы в Китае!

1996. В сумерках: пограничный эффект

Чудовище на чердаке

«Тот, кто внимает сказкам, становится подобен зеркалу, в котором отражается написанное, или огромной пещере, где поселилось гулкое эхо. Сказки только тогда обретают настоящую ценность, когда читатель сопереживает героям, испытывая вместе с ними противоречивые, сильные чувства».
К. М. Войнутич. «Сказки в национальной культуре»

Зимой мы поехали ко мне на дачу, чтобы отметить Крейзин день рождения. В однокомнатный бревенчатый дом набилось целая куча народу. Электричества не было, так что мы трапезничали при свечах: cьели по шестьдесят грибов, выпили водки и горячего вина. Постепенно стены дома стали сжиматься и разжиматься в такт сердцебиению, вокруг свечей появился переливчатый ореол, а все товарищи перекинулись.
Имелся в наличии ящик вина, и Строри с Гоблином заключили двойственный союз с целью завладеть этим ящиком целиком. Делается это так – один хватает бутылку и начинает пить, а второй защищает, не позволяя остальным отобрать её. Для этого он орудует монтировкой или кочергой, а потом братья меняются – второй пьет, а первый караулит с монтировкой. Это не понравилось остальным братьям, и вспыхнула драка. Она продолжалась, пока имел место предмет спора. То есть пока братья, с пиздюлями отбирая друг у друга бутылки, не вылакали все вино. В такие моменты удивительно находиться в полутемном помещении. Тебя шатает, во рту вкус водки и привкус вина, в зубах сигарета, а вокруг – сплошной крик, ругань и свара. Мечутся люди, кто-то катается по полу, чадят перевернутые свечи и совершенно ничего невозможно понять. Иногда из темноты выныривает чье-то перекошенное лицо, но на это не стоит обращать внимания. Нечего пялиться на лица, куда лучше следить за руками.
Строри вызвался приготовить кашу. Так как колодец замерз, он поставил на буржуйку целое ведро снегу и приготовился ждать, пока он растает. Но так как Строри был не в себе, ждать положенное время не смог. Прямо в подтаявший снег он бросил соль и крупу, а потом добавил: ложки и вилки, битую посуду, старый ботинок и носки, макароны, мелкие дрова и еще множество всяких незаменимых в каше вещей. Последним он кинул в получившуюся мутную жижу будильник.

Последовали возражения, но Строри действовал с маниакальной жестокостью, защищая свою кашу. Я сам, по неосторожности зайдя в охранную зону, приобрел ножевой порез на боку, а с Гоблином случилось и вовсе невероятное.
Выйдя на середину комнаты с кочергою в руках, Гоблин уселся на стоявший там стул. Этот стул не так давно принес Строри, который встал с него только ради того, чтобы помешать кашу. Увидав на своем стуле Гоблина, бессмысленно таращившегося в его сторону через квадратные очки, Строри потихоньку потянул из-за печи монтировку. Спрятав её за спину, он подошел к Гоблину практически вплотную.
– Удобно тебе, брат? – едко спросил он.
Полагая себя под защитой кочерги, Гоблин на мгновение задумался – какой тут может быть подтекст? В этот момент Строри ударил его монтировкой. Он сделал это так быстро, что защититься Гоблин не успел. С сухим треском монтировка переломила очки прямо у него на носу. Прошло полчаса, прежде чем этот случай исчерпал себя целиком. Устав от крика, брани и от сыплющихся во все стороны ударов кочергой, я решил подняться на чердак. На всякий случай я взял с собой большой молоток. С ним я поднялся в темноте по деревянной лестнице и оказался перед закрытой дверью, сделанной из фанеры и досок. Когда я отворил эту дверь, то замер, не в силах поверить собственным глазам.
Комната на чердаке вытянутая и повторяет форму крыши: потолок углом, в одном торце прорезано окно, а в другом – дверь. Было очень темно, но я сумел разглядеть неподвижную тень на фоне чуть более светлых стекол. Я вгляделся и пришел в ужас – силуэт был втрое шире меня в плечах! Но не только это насторожило меня, было еще кое-что. На плечах у незнакомца была огромная, с две моих, голова с широко расставленными рдеющими глазами. Как только я это понял, о природе явления я больше не рассуждал. Вместо этого я метнул в чудовище молоток. Бросок вышел, что надо – такой получается, только когда тело опережает в своих решениях разум. Хлесткое движение рукой – и молоток отправился в полет. Эффект был весьма неожиданный. Прямо у меня на глазах чудовище распалось на две половины, будто рассеченное по вертикали незримым мечом. Его глаза багровыми вспышками раскатились по полу – и тут же послышался звук бьющегося стекла.
– Ебаный в рот! – потрясенно заявила правая половина чудовища.
– Охуел ты, что ли? – поддержала её левая половина.
Оказалось, что чудовищем были Барин и Строри. За пять минут до меня они поднялись на чердак, встали у окна и принялись курить, облокотившись друг на друга. Их головы на фоне окна я принял за башку чудовища, а огоньки сигарет – за его багровеющий взгляд. Когда я метнул молоток, братья прыгнули в стороны – и монстр распался на две половины, а молоток полетел дальше и выбил стекло.
Разобравшись с чудовищем, мы спустились с чердака. Следующие полчаса мы наблюдали, как Гоблин готовит курицу. Для этого он бросил её в ведро с кашей, но неожиданно передумал. Решил, что в снегу она еще не скоро приготовится. Строри пришел из-за этого в ярость.
– Бросать в кашу можешь, что хочешь! – кричал он. – А вот доставать ничего нельзя! Но Гоблин сумел настоять на своём. Угрожая кочергой, он все же достал курицу из каши и переложил её в печь.
– Пять минут, – пообещал он, – и она будет готова!
Через несколько минут Гоблин достал курицу из печи. С одной стороны она здорово обгорела, зато с другой даже толком не разморозилась. От неё страшно воняло паленым, обильно сочилась выступившая кровь. Но для нас не было на тот момент предмета вожделенней, чем эта курица. Еще когда Гоблин клал курицу в печь, по его лицу было ясно – он никому её не отдаст. Поэтому, как только кура вновь появилась на свет, все ринулись к Гоблину, набросились на курицу и разорвали. В возникшей вокруг этого суете Гоблина подстерегла вот какая оказия.
Строри вырвал у него из рук куриную ногу и скрылся с нею ко мне на кровать. Немного света было только возле печи, так что Гоблин вынужден был искать пропажу на ощупь. Он шел согнувшись и выставив руки вперед, пытаясь сориентироваться. Мы со Строри подпустили его поближе, а затем изо всех сил ударили подошвами своих ботинок прямо в лоб. От этого пинка Гоблин упал и какое-то время лежал не шевелясь.
Когда же он поднялся, стало ясно – Гоблин не понимает, кто его на самом деле ударил. В результате пострадал Фери, на свою беду вздумавший подняться с кровати. Гоблин заметил движение в темноте и нанес в этом направлении несколько сильных ударов кочергой. Три из них попали по Фери.
Чуть позже печь погасла, и в доме стало холодно. Мы со Строри захватили для себя одеяло, но полежать под ним спокойно нам не удалось. Только мы раскупорили бутылку наливки, как у меня в ногах кто-то заворочался. Мне пришлось собраться с силами и как следует его пнуть. В ответ я почувствовал не менее сильный пинок.
– Сука! – возмутился я и пнул снова, еще сильнее.
– Да что же это? – поддержал меня Строри, которого тоже пнули, причем не менее сильно. Мы взялись за дело вдвоем. Несколько минут мы с остервенением работали ногами. Но на каждый пинок мы получали не менее сильный ответ, и даже вместе не смогли подавить этот очаг бунта.
– Да кто же это? – спросил я. – С кем война? В ответ я получил только несколько сильных пинков.
– Кто это может быть? – спросил у меня Строри. – А ну, посмотрим!
Он сбросил одеяло и включил зажигалку в тот самый момент, когда я нанес следующий удар. В её неровном свете я успел разглядеть, что пинаю не кого-нибудь, а самого Строри. Он вытянул под одеялом ногу, а мне показалось, будто кто-то лезет к нам на кровать.
– Я думал, мы союзники! – возмутился Строри и ударил в ответ. Это был в точности такой же пинок, как и все предыдущие.
– Я тоже так думал, – признался я. – Мир, брат?
– Мир, – согласился Строри.
Ближе к утру было еще несколько чудесных знамений. Гоблин, которому приспичило поссать, поднялся с пола, какое-то время озирался, а затем подошел и открыл дверь бельевого шкафа. Я и слова не успел сказать, как он начал ссать и обоссал мне весь шкаф, сверху донизу. В свое оправдание Гоблин впоследствии сказал такие слова:
– Не знал я, что это шкаф! – заявил он. – Я думал, что ссу в холодильник!
С утра нас разбудил тревожный звук. Он пробивался из-под слоя каши, заставляя вибрировать и трястись металлическое ведро. Это трезвонил в глубине брошенный еще с вечера механический будильник.
– Каша готова! – удовлетворенно заявил Строри.
Снимал пробу с этого блюда брат Гоблин. Проснувшись совершенно пьяным, он подошел к плите и зачерпнул из ведра рукой. Выловив спутанные шнурки, он меланхолично сунул их в рот и принялся жевать. Но уже через несколько секунд Гоблин с презрением сплюнул все это обратно в ведро.
– Макарончики не доварились, – сообщил он нам и повалился обратно на пол.

Однажды утром я проснулся у себя дома от каких-то звуков, доносившихся с кухни. Что-то позвякивало и шипело, слышались легкие и как будто незнакомые шаги. Это оказался Алекс Добрая Голова. Его пустила в дом моя бабушка, когда с утра отправилась на угол за молоком. Голова не решился меня сразу же разбудить – оккупировал кухню и принялся варить кофе. Завернувшись в одеяло, я пошел по коридору, ориентируясь на густой аромат «арабики». Утреннее солнце господствовало над железными крышами, его лучи пронзали тонкие занавески и в беспорядке падали на стол. Свет приобретал насыщенный багровый оттенок, преломляясь в бутылке крепленого вина, которую Алекс поставил на стол. Опрокинув стакан этого пойла, я принялся вникать в то, что излагала мне Добрая Голова.
Понять его было весьма непросто, так как он имеет обыкновение говорить с пятого на десятое, пересыпая рассказ кучей утомительных и никому не нужных подробностей. Но в общую суть я все-таки проник: Добрая Голова открыл для себя мир большого кун-фу. Недавно, сообщил мне Алекс, он почувствовал, как в нем пробуждаются «асуны». Это, тут же объяснил он – природные скрытые силы, дремлющие в человеке и ответственные за овладение искусством единоборств. Выпив два бокала вина, Алекс пожелал продемонстрировать мне своё мастерство, но обстоятельства оказались в тот день не в его пользу. Демонстрация «асунов» вышла для него боком, сказавшись на внешности. В тот самый момент, когда Алекс вышел в первую из новоприобретенных стоек, в дверь начали со страшной силой колотить.
Это несколько разрушило очарование, вызвав у меня чувство легкого неудовольствия. Ни хуя себе! Я пью вино, наслаждаясь созерцанием «асунов» – а кто-то колотит в дверь так, что сыплются заточенные между дверями стеклянные банки! Я прошел по коридору, скинул крюк и распахнул дверь.
Прямо перед собой я увидел ворох полиэтиленовых пакетов, а за ними – улыбающееся лицо Слона. Он пожаловал ко мне в гости с целым ящиком портера «Балтика № 6». Когда дверь отворилась, Слон не стал дожидаться приглашения войти. Вместо этого он вышиб меня из дверного проема, словно пробку из бутылочного горла.
– Подвинься, блядь! – проорал он. – Час целый колочу! Глухие пидоры!
Мы расположились на кухне и принялись обсуждать вот какую тему. Что лучше – Алексовы ебучие «асуны» или брошюра про славянские единоборства, на которую ссылался Слон. Разгорелся спор – а портер стал подобен бензину, льющемуся в неокрепшее пока еще пламя. Голова утверждал, что внутренняя энергия, высвобождающаяся вместе с пробуждением «асунов», способна творить злые чудеса. С её помощью простой удар открытой ладонью может смять Слоновью грудную клетку, словно лист тонкой рисовой бумаги.
Слон возражал на это так. Безо всяких «асунов», одной лишь силой благородной воинской традиции древних славян, он берется разбить Алексу всю его паскудную рожу. Портер лился рекой, а спор все не утихал – напротив, близилось рукоприкладство.
В конце концов решено было выяснить на практике сравнительные достоинства обоих подходов. Первым вызвался бить Алекс. Встав напротив Слона, Алекс присел, расставив колени в стороны, вытянул руки вперед и пронзительно завизжал. Видно было, как рвутся из него наружу «асуны», и как поднимается в его теле волна смертоносного «ци». Алекс ударил, как и обещал – открытой ладонью в грудь, но Слону помогли древние традиции и почитание предков.
Алексово «ци» как будто врезалось с размаху в каменный истукан – ударилось и отскочило. А в следующую секунду Голова на себе познал ту силу, над которой не так давно насмехался. Оценил всю прелесть русского кулачного боя, с любовью реконструированного по вышеупомянутой брошюре дотошным Слоном.
В этом наставлении, доставшемся Слону во время уличной распродажи, было сказано: «…достойные витязи обязаны с одного удара вышибать из печной кладки по несколько кирпичей». К сказанному в брошюре Слон отнесся более чем серьезно. Так что если бы Алекс был сложен из кирпичей – ему бы их непременно повышибло. А так Голова отделался всего лишь разбитым носом, сломанными очками и обширной гематомой на половину лица. В падении Алекс своротил шкаф и обрушил на пол старый проигрыватель для винила – «Akords», если вы такие помните. После этого я решил, что совещание по поводу единоборств затянулось. Пора нам было валить из моего дома.
Мы подхватили Голову и оттащили его к ближайшему ларьку. Там Алекс совершенно утратил волю к победе. Пить он не умел и того, что уже выпил, ему более чем хватило. Голова упал лицом вниз в подтаявший снег и лежал, не подавая признаков жизни.
Мы осмотрели его карманы и нашли немало денег, а самого Голову решили припрятать. Для этого мы схватили Алекса за ноги и поволокли по снегу в ближайший подъезд. Пока мы его тащили, вся одежда на Алексе задралась и сгрудилась на уровне плеч. Полуголый, он являл собой весьма жалкое зрелище.
В парадной мы вызвали лифт, раскачали Алекса за ноги и забросили в кабину. Лифт мы отправили на последний этаж, а сами пошли прогуляться по району. Нам неоткуда был знать, что из-за вывалившегося Головы лифтовая кабина так и останется на девятом этаже. В конце концов бесчувственное тело Алекса было обнаружено бдительными жильцами. Алекс выглядел так дурно, что прибывшие сотрудники милиции направили его на излечение в наркологический диспансер. Почему именно в наркологический, объяснить трудно – но там у Алекса спиздили все, включая верхнюю одежду.

Избавившись от Доброй Головы, мы почувствовали себя гораздо свободней. У Слона даже появилось настроение озорничать. В качестве своей первой шутки он выбил стекла в местном филиале «Общества Слепых», объясняя – дескать, слепым это будет совершенно без разницы. Они этого, блядь, и не заметят! Вторая его шутка получилась более предметной (предметом шутки послужил здоровенный кусок горбыля).
Неподалеку от моего дома есть овощной ларек. Проходя мимо, Слон заметил, как одна дородная матрона просунула голову в ларек и орет на продавщицу:
– У тебя они все время гнилые! Погоди, я найду на тебя управу!
Слон решил преподать этой женщине урок вежливости. Подобав с земли широченный кусок горбыля, Слон размахнулся как следует и ударил женщину по жопе. Эффект был такой, будто в узкое горлышко вколотили широкую пробку. Враз смолкнув, женщина застряла в отверстии ларька по самые плечи.
– Куда лезешь, сука! – послышался из ларька возмущенный голос продавщицы. – А ну, вали отсюда на хуй!
Из телефонной будки на углу мы позвонили Строри и договорились о встрече – на выходе с эскалатора станции метро «Приморская», где живет Фери. В дорогу мы взяли немало бухла, так что коварная подземка укачала нас и выкинула наверх совершенно обессмыслившихся. Есть несколько уровней алкогольного опьянения, и самый существенный из них – это когда тебя не рады видеть собственные друзья. Сегодня мы со Слоном достигли чего-то похожего. Я срывал с прохожего шапку, плевал в неё и нахлобучивал ему на лицо – а Слон в этот момент бил несчастному в репу. От Строри мы ждали понимания и поддержки, но оказались неправы – он недавно проснулся, и мир его утра был полон запахов кофе, сигарет и мелодий шансона. Наше же утро было склонно к насилию и погрому. Так что Строри, когда увидел наше настроение, поначалу отказывался идти с нами по одной стороне улицы. Он так бы и шел один, если бы не бутылка наливки, которую мы ему дали.
Фери встретил нас не без некоторых опасений. Он жил в том же доме, что и Барин, в трехкомнатной квартире с видом на трамвайную остановку. Мы частенько собирались у него в гостях, коротая вместе долгую зиму. Но сегодня Фери смотрел на нас с подозрением: плохо, когда гости хозяина не узнают.
Мы были не самыми вежливыми посетителями – а Фери не то чтобы очень радушным хозяином. Если Фери заполнял анкету, то всегда отмечал в ней такие личные качества, как мелочность и жадность. И это были не пустые слова.
Однажды, сидя вечером у него на кухне, мы со Строри попросили у Фери чаю с бутербродами. Фери распахнул холодильник, намазал нам по куску масла на хлеб, а себе сделал бутерброд с сыром, отрезав тонкую полоску от небольшого куска.
– Сыра мало, – пояснил он. – Сам почти не ем, поэтому вам даже и не предлагаю. Мы переглянулись, но было ясно – усовестить Фери не удастся. На наше счастье у Фери зазвонил телефон, так что он ненадолго вышел из кухни. Строри тут же вынул из своего хлеба весь мякиш, а в получившуюся корку вложил толстенный шмат сыра. Сверху он намазал слой масла, из-за чего снова возникла полная иллюзия куска хлеба. Мне понравилась его затея, и я поступил так же. Когда Фери вернулся, мы стали упрашивать его дать нам хоть чуть-чуть сыра.
– Ну хоть по кусочку, – умоляли мы, но Фери был непреклонен.
– Сыра мало, сам не ем… – бубнил он, открывая при этом дверцу холодильника. Он решил сделать еще один бутерброд и съесть его у прямо у нас на глазах. Фери считал, что просьбы голодающих – лучшая приправа к любому блюду. Но тут он обнаружил, что сыра в холодильнике не осталась.
– Где?! – зашипел Фери, вцепившись в дверцы. – Где сыр, суки?
Мы только и могли, что молча показать ему срезы своих «бутербродов». Помню, как испугался тогда за Ферину жизнь: лицо у него почернело, и он только и мог, что сипеть. Такая в нем была жадность!

Это были дела минувших дней, а пока мы прошли в Ферину комнату и расположились на ковре. Мы ожидали Барина, который должен был подойти с минуты на минуту. В его компании любая вечеринка приобретала характерную окраску и имела сокрушительный успех. Не так давно я и Барин были приглашены в гости к Фери по случаю дня рождения его матушки. Мы поддали больше положенного, и когда свечерело, нас стали выпроваживать вон. Мы полагали себя в силах для этого путешествия, но оно с самого начала не задалось.
Для начала мы спустились в подъезд, выход из которого заделан огромным тусклым стеклом – от пола и до потолка. Через это стекло мы различили силуэт незнакомого мужика, расположившегося на крыльце. Он нам сразу же не понравился.
Барин шел первым и решил игнорировать дверь. Вместо этого он подошел и разбил стекло ударом ноги. В следующую секунду мы с Барином выскочили на улицу прямо сквозь это звенящее облако, прикрываясь от сыплющихся осколков руками. (По счастью, мы остались целы. Не то что Слон, который недавно зачитался умной книгой и прошел через стеклянную дверь на выходе из метро. Упавшим куском стекла ему перерубило разгибатель среднего пальца правой руки. Так что теперь ему приходится помогать себе другой рукой, если ему вдруг вздумается показать кому-нибудь «fuck»).

– Слышь, аслица! [Так именно Барин и выражался, произнося слово «ослица» через А]
– обратился Барин к ошеломленному мужику. – Закурить не найдется? Мужик не стал дожидаться продолжения, спрыгнул со ступенек и побежал. Мы бросились за ним и гнали его целых две трамвайные остановки. До самого «загона», [Огороженная забором площадка с ларьками на улице Кораблестроителей, напротив негритянской общаги.] где он потерялся от нас среди множества ларьков. Минут двадцать мы искали его, но все напрасно. Тогда мы взяли бутылку водки «Зверь», распечатали её и двинулись дальше.

Есть особенное очарование в ночных прогулках по тому району. Вокруг высятся темные здания негритянских общаг, желтые фонари режут темноту на обособленные участки. Ты как бы постоянно ныряешь – из сгустившихся зимних сумерек в разлитый по асфальту электрический свет.
С разу же за ЦФТ [ЦФТ – Центр Фирменной Торговли напротив ст.м. «Приморская»] мы повстречали еще одного ночного прохожего, который нес в специальном контейнере десяток яиц. Он был похож на полуночного инженера и вызвал неудовольствие Барина своим пасмурным, нарочито обывательским видом. Резко сорвав дистанцию, Барин со всей силы ударил ногой по контейнеру с яйцами. Пластиковая сумка распахнулась, а все яйца лопнули и разлетелись по сторонам.
Но атакованный мужчина не растерялся. Резко взмахнув рукой, он ударил Барина открытым контейнером по голове. Там еще оставались остатки битых яиц, поэтому у Барина в волосах осел желток, белок и яичная скорлупа. Довольный своей маленькой местью, от дальнейшей схватки мужик предпочел уклониться. Бросив контейнер на землю, он развернулся и побежал.
– Держи его! – заорал Барин. – Гоним мышь!
Мы бросились в погоню, но поймать мужика не смогли. Нам помешал экипаж милицейской машины, заметивший, как мы преследуем свою жертву. Благодаря этому мужик спасся, а мы с Барином провели остаток ночи в местном отделе.

Когда Барин явился, они с Фери первым делом решили избавиться от Слона. Тот совершенно обессмыслился и представлял собой угрозу для помещения. Фери и Барин оттащили Слона на лед Финского залива, и там бросили лежать в нескольких километрах от берега. Они надеялись, что Слон замерзнет или утонет в фарватере, на худой конец – заблудится и пойдет не туда, но все было напрасно. Часа через три Слон выспался на холодке, встал, безошибочно выбрал направление и скоро опять колотил Фери в дверь.
Во избежание осложнений с родственниками было решено из Фериного дома бежать. Продолжать банкет мы намеревались в центре города, в районе «теплой трубы». Все было очень культурно – я немного пришел в себя, Строри еще держался, а Фери только-только сравнялся с немного протрезвевшим Слоном. Но нас подвел Барин – на эскалаторе станции метро «Гостиный Двор» он неожиданно перекинулся. Мы заметили перемену, только когда Барин начал орать снизу эскалатора:
– Все вокруг меня – лохи, пидоры и петухи! – надрывался он, словно труба, и унять его не было никакой возможности.
Когда начинается такой «банкет», хуже всех приходится тому, кто сохраняет какие-то остатки человеческих чувств – немного совести и чуть-чуть понимания. Синее бродилово, охватывающее коллектив, тянет всех в разные стороны – подбивает на хулиганские выходки и склоняет к бессмысленному насилию. Иногда удается избежать конфликтов с законом, но уж если было принято решение ехать в центр – об этом и мечтать не приходится.
На Невском, возле Стены Плача, раньше стоял ларек «Мальборо». Перед ним располагалась высокая урна, и Барин решил этим воспользоваться. Он подошел и начал ссать в эту урну, за чем был замечен нарядом ППС. Но когда наряд поравнялся с Барином, навстречу им из-за ларька вывернул Слон. Он ссал с противоположной стороны, а как только увидел ментов – сразу же заступил им дорогу. Помогая себе левой рукой, он сложил из пальцев правой «fuck» и сунул его под нос старшему наряда.
– Fuck you, baby! – добавил к этому Слон на словах.
Барину хватило ума скрыться, пока крутили отчаянно сопротивляющегося Слона. Стоял вой и мат, но под конец Слона все же сумели упаковать в машину и направить в трезвяк. Так закончился тот вечер: Слон в трезвяке, а Голова в нарколожке.
Этой весной Кримсон организовал невиданное доселе мероприятие: учрежденное им товарищество выбило аренду на помещение детского сада у нас во дворе. По этому договору товарищество обязалось провести в арендуемом здании перепланировку и капитальный ремонт. В будущем Кримсон рассчитывал открыть в этом помещении несколько магазинов. Попутно он оформил Барина и Фери в своё товарищество на практику от их училища столяров-краснодеревщиков. Он подрядил и других членов нашего коллектива, раздобыл некоторое количество ломов и приступил к перепланировке.
Детсад – двухэтажное здание, по второму этажу которого идет длинный крытый балкон. Территория вокруг обнесена металлическим забором, за которым расположены детские домики, песочницы и кусты сирени. Все разрисовано зайчиками и синими цветами, на окнах – прозрачный тюль и светлые занавески. Атмосфера бестревожного детства еще не покинула это место, опочила на стенах, выкрашенных в нежно-салатовый цвет. Именно это, как объяснил нам Кримсон, мы и призваны исправить.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 14

В первую очередь Кримсон приобрел несколько канистр пива и пол-ящика водки, а Крейзи спонсировал мероприятие коноплей. Штаб мы устроили на втором этаже, в спальне, подвинув к стенам крошечные кроватки. Посередине мы установили ту мебель, что изготовили для нас Барин и Фери: вешалку из гнилых досок и кресло из сбитых вместе стульчаков. Отметив как следует начало проекта, мы накинули каски и принялись за дело: ломали стены, поднимали полы, крушили унитазы и выкидывали все это в окно. Во время этой работы произошло несколько любопытных случаев.
Фери прославился меж нами своим весьма специфическим чувством юмора. Когда я, надвинув на глаза каску, дремал в стульчаковом кресле, он подкрался ко мне с совковой лопатой.
– Приколочка! – услышал я сквозь сон, но среагировать не успел.
Тяжелый удар плашмя пришелся в край каски и практически оглушил меня. Часом позже мы выкидывали битый кирпич со второго этажа, а Фери стоял внизу и складывал сцементированные блоки в контейнер для мусора. Тут-то я и решил ему отомстить. Подтащив два куска побольше, я бросил сначала один. А когда Фери нагнулся – сразу же бросил второй. Он полетел вниз и попал бы Фери по каске, не предупреди я его, как в старом анекдоте:
– Фери! – крикнул я, когда кусок был уже на подлете. – Фери!
Фери поднял голову на крик, так что кусок кирпича попал ему в край каски и немало осушил по лицу.
В рамках «плана перепланировки» появилась необходимость снести все стены, кроме капитальных. Для этого нужно было встать на старые ящики и отбить раствор, которым стенная панель крепится к потолку. Тогда её можно будет уронить, опрокинув в соседнюю комнату. Мы именно так и поступали, а когда уронили очередную стену, то неожиданно увидели Барина. Он стоял у противоположной стены с весьма удивленным лицом. Он намеревался поссать и не ожидал, что одна из стен комнаты вдруг с грохотом упадет, подняв целый шторм белесой каменной пыли. Стена тогда не достала до Барина всего каких-нибудь пятидесяти сантиметров. Потом Кримсон решил завести арматуру, чтобы заварить окна в решетки. Арматуру привезли, но с ней вышел вот какой казус. ВПД, знакомый Кримсона, накурился в сопли и принялся эту арматуру пилить. Мы не отставали от него ни с косяком, ни с ножовкой, и за полдня распилили всю арматуру на куски длиной сантиметров в пятнадцать. Трудно сказать, зачем это было сделано, но все, кто в этом участвовал, получили огромное удовольствие. Потом Кримсон пытался сварить из этих обрезков решетку, но это было себе дороже – варить-не переварить, просто охуеть можно. Через пару недель такой работы от детсада не осталось ничего. Мы планомерно перепланировали каждую комнату: сломали стены, сорвали рамы и подоконники, оторвали плинтуса. Мы разбили сантехнику, проломили полы, снесли все двери и только тогда принялись за остальное – детские домики и прочую лабуду, оставшуюся на территории. Последними мы взялись за ненавистные синие цветы – их замазали кистью, а поверх намалевали поганки и всякие другие, более приличествующие перепланированному помещению надписи.
На исходе двух недель стало понятно: никакого магазина не будет в этом убогом хлеву. Тогда Кримсон нашел каких-то черномазых, которые взяли у него руины детсада в аренду на несколько месяцев – за наличку и мимо каких-либо документов. Эти хачики ненадолго там задержались: до первой проверки с целью выяснения, как проходит капремонт и перепланировка. После этой проверки руины забросили совсем.
Их судьба поучительна – в них стала собираться местная молодежь, та же, что раньше посещала этот детсад и спала в крошечных кроватках. Так же, как и тогда, эта публика продолжала орать и гадить на пол, но вместо молочка и овсянки взялась за водочку и героин. Подвал здания облюбовали районные сатанисты под свою церковь, а на втором этаже поселились репера. Руины простояли заброшенными семь лет, а после этого их снесли подчистую и на их месте выстроили жилой дом. Но фундамент остался прежним, и до сих пор, по слухам, из подвала доносятся стоны и вой, стены сочатся кровью, а на этажах находят использованные шприцы.

Демон по имени Мельхола

«Слово „подоночно“ имеет значение „хитроумно, весело, необычно“».
Курсы Молодого Подонка

Этой весною брат Гоблин окончательно выжил из ума, до такой степени, что его амбулаторно лечили в клинике имени Бехтерева, поставив диагноз МДП. [Маниакально-депрессивный психоз]
Нас это нисколько не смущало, благо он был не один такой болезный – пару лет назад я сам пролежал в стационаре им. Степанова-Скворцова пару недель, а после меня туда же угодил Строри. Со мною это приключилось так. Близилась призывная пора, и мне пришлось решать: отправляться в армию, в дурку или в бега. Поразмыслив хорошенько, я решил отправиться в дурку. В «Приключениях бравого солдата Йозефа Швейка» сказано: «Если вас признали сумасшедшим, то это пригодится вам на всю жизнь…» Руководствуясь этими мудрыми наставлениями, я отправился в районный ПНД [Психоневрологический диспансер] и записался на обследование.
Я сделал так потому, что лучше записаться заранее, до наступления призывного возраста. Тогда сложится представление, будто бы имеет место действительная проблема, и тебя не заподозрят, что ты в самый ответственный момент пришел в дурку и принялся «косить». Не менее важно выбрать, подо что и как именно собираешься симулировать. Не верьте тем ненормальным, которые предлагают, чуть что, вскрыть себе вены и залететь «под суицид». Такие фокусы караются весьма жестоко – до полугода на аминазине, [Препарат из группы нейролептиков] после чего «косить» вам больше уже не захочется. Опять же, с ерундой лучше тоже не обращаться – пошлют на хуй за милую душу, и вместо больничных тапочек придется примерять сапоги. Лучше заранее нацелиться на определенный диагноз, а для этого надо понимать некоторые особенности нашей системы психиатрии.

В первую очередь следует помнить, что диагноз зависит не от вашего поведения, а от мнения лечащего врача. Мнение же лечащего врача зависит от учреждения, к которому он приписан. Из этого правила бывают исключения, но в целом оно соблюдается железобетонно – Скворечник ставит всем подряд диагноз «психопатия», Бехтеревка лепит поверх своих пациентов «МДП», а Пряжка полагает большинство содержащихся в ней шизофрениками.
Я стал собирать информацию и узнал вот что – в Бехтеревку попасть достаточно трудно, но там хорошая кормежка, на Пряжке здание царской постройки больше напоминает тюрьму, а вот в Скворечнике – парк, трехэтажные корпуса и окна вместо решеток забраны толстыми досками. Взвесив все хорошенько, я возжелал побывать в стационаре им. Степанова-Скворцова и стал симулировать психопатию, так как это самый надежный способ туда попасть. Это тонкое и интересное дело. Главное здесь – не полагать врачей глупее себя и стараться вести себя как можно более естественно. Со времен Йозефа Швейка психиатрия немало шагнула вперед и симулировать по книге Гашека я вам не советую. На самом деле это делается вот как.
Для начала нужно заслужить расположение врача в районном ПНД. Сделать это достаточно просто, нужно только начать ходить туда и всем надоедать однообразными жалобами. На первый раз вас просто выслушают, на второй – вызовут родителей, с которыми вы должны к тому времени вступить в сговор, а на третий – дадут направление на обследование в стационар. Сделать это нужно хотя бы за год до наступления призывного возраста. Если вы затянете с этим, то попадете на «молодежное» отделение, где сидят врачи от военкомата, и откосить можно только за немалые деньги.
Жаловаться следует так: не могу ни есть, ни спать, ни учиться, ни работать, потому что подвержен постоянным и внезапным переменам настроения. Очень хочу это изменить, но ничего не могу с собою поделать. Чем увлекаюсь? Да так, ерундой – ролевыми играми. Что это? Ну, это когда сознание путешествует в другие миры. В другие миры? Ну да. А ваши родители об этом знают? Знают.
Тут есть несколько тонких моментов. От того, что вы тут наговорите, многое будет зависеть, так что будьте последовательны. Не перегибайте палку, и на провокационный вопрос: «Приходили ли вам в голову мысли об убийстве родителей?» отвечайте «нет», даже если это не соответствует объективной действительности. Помните, ваша задача попасть на обследование, а не на лечение, что составляет две огромные разницы.
Наша психиатрия – как бритва, и вы должны пройти по самому лезвию. Попасть в дурдом несложно, труднее оттуда выбраться. Если вас признают нуждающимся в содержании в условиях стационара, то только ваш лечащий врач будет решать, когда вас стоит выписывать, и стоит ли вообще. Обжаловать это нельзя, и вы рискуете превратиться в «вечного пациента». Наоборот, на вопрос о суицидальных мыслях отвечайте – «да». Но поясните, что сами вы считаете такие мысли неправильными, что они вас очень смущают. Это обеспечит вам билет в счастливый край, где на завтрак дают рыбный суп, а по пятницам – половинку вареного яйца.

Все начинается с приемного отделения, где у вас заберут все вещи и дадут белые кальсоны по колено, распашонку и старые тапочки. Халата вы пока не получите, зато вас прокатят в карете скорой помощи на отделение. Там вы проведете, при некоторой удаче, четырнадцать дней, а в другие расклады лучше не попадать.

Во время этой поездки я воспользовался невнимательностью санитаров и украл из ящика с инструментами небольшую стамеску. Впоследствии она сослужила мне добрую службу. Я спрятал её под одежду, прижав к телу локтем, и металл успокаивающе покалывал мне кожу все время, пока меня вели по грязным и темным лестницам до дверей отделения. Там меня сдали с рук на руки медсестрам, а они выдали мне матрас, бельё и назначили шконку [Койку, если кто не догоняет] в углу смотровой палаты, где обитало еще двенадцать постояльцев.

Смотровой на отделении называется палата № 1, потому что при входе в неё стоит кресло, в котором обязана круглосуточно дежурить сестра. На это иногда забивают хуй, но заметно реже, чем хотелось бы. Палата – прямоугольное помещение со стенами, выкрашенными в грязно-желтый цвет и с побелкой на потолке. Пахнет застоявшимся потом, прокисшей едою и табаком, тяжелый дух стоит над рядами одинаковых сетчатых кроватей. Окна забраны толстенным брусом, так, что и голову не высунешь.
В смотровой палате держат первые трое суток, а потом переводят в другую, которая отличается тем, что в ней нет сестринского кресла. В тот же день больной как бы входит в полные права, и ему выдают синий халат.
Распорядок дня очень простой – подъема нет, шконку заправлять необязательно, завтрак, обед, ужин и отбой. Четыре раза в неделю обязательные прогулки в сетчатом загоне напротив отделения. Их устраивают затем, чтобы в это время спокойно шмонать палаты больных на предмет нарушения режима и обнаружения «дневников сумасшедших». Это отдельная и очень важная тема.
Тот, кто собирается косить по дурке и не хочет вести «дневник сумасшедшего», подобен тому, кто собирается без крыльев взлететь или без ложки усаживается за еду. Для всего на свете существуют правила, и не хуй их нарушать. Взялся косить – будь любезен вести «дневник сумасшедшего». Такой дневник следует вести нерегулярно и лучше всего по ночам. Все, с кем я обсуждал этот вопрос, сходятся во мнении, что дневник следует вести тайно, пользуясь для этого школьной тетрадью в двенадцать листов. Такие тетради, а также ручки и карандаши можно иметь при себе, не опасаясь обвинения в нарушении режима. Больничное руководство идет на это, чтобы у пациентов оставалась возможность вести подобные дневники.
В дневник не следует записывать никаких фактов, а также нежелательно слишком много рисовать. Он не должен иметь в себе никакой системы, а должен быть весь забит какими-нибудь грустными стихами, которые умные люди подготавливают заранее. По опыту могу сказать, что хуевые стихи – услада для ума проверяющего дневник психиатра. Если вы не подготовились заранее, то неплохие печальные стихи вам может навеять местная кормежка.
Обычно это выглядит так – с вечера в котел засыпают картошку в кожуре и сырую рыбу, а потом варят из этого что-то навроде густого клейстера. Это блюдо подается на всякий случай холодным. На завтрак и во время ужина его именуют «рыба с гарниром», а на обед клейстер превращается в «рыбный суп». Так продолжается семь дней в неделю, а к этому подают черный хлеб (зато сколько захочешь) и холодные чайные вторяки без сахара. По пятницам на ужин дают половинку вареного яйца – единственное гастрономическое разнообразие.
Прятать дневник следует не слишком хорошо и обязательно у своей койки. В противном случае может выйти казус, и ваши стихи засчитают другому больному. Лучшее место для этого – под подушкой или под матрасом. За вспоротый матрас вас могут наказать, а спрятанный в ножки кровати дневник найдут необязательно – в зависимости от лени и настроения.
Соседом моим по койке оказался панк по имени Свинья – но не тот известный Свинья, который трахал автобус в выхлопную трубу, а его тезка. Ему частенько подгоняли по веревочной дороге гашиш, так что мы не очень-то скучали. Нам было о чем написать в свои дневники. Здесь я хочу особенно отметить: не стоит опускаться до того, чтобы списывать с чужого дневника или давать свой, чтобы другие списали. На соседнем отделении был такой случай, и ничем хорошим это не кончилось. Лучше все делать самому.

Время в дурдоме тянется медленно и занять его особенно нечем. Единственное развлечение – азартные игры, ставкой в которых служат сигареты (1:3 против любых папирос) и таблетки, которые некоторым больным назначены, но не нужны, а другим нужны, но не назначены. Из них всех я предпочитал тизерцин. Это удивительное средство, после двух таблеток которого ощущаешь себя так, словно перекурил дурной химки [Алкалоиды конопли, экстрагированные из большого количества второсортного сырья с помощью растворителя и «высаженные» на какую либо основу (обычно на ту же самую коноплю)] и тебя начало отпускать. Дополнительно к этому начинаешь прилично тупить, а при ходьбе тебя увлекательно пошатывает.
Именно благодаря тизерцину я смог справиться с самой ответственной задачей всего обследования – психологическими тестами. Я не настолько сведущ в этом вопросе, чтобы всерьез пытаться «расколоть тест на слух». Слишком много отвлекающих моментов и перекрестных вопросов, многие параметры неизвестны или непонятны, хуй разберешься, как именно и где тебе симулировать. Так что здесь остается только одно – съесть колесо, всецело положиться на интуицию и свято верить, пока отвечаешь: я полный псих. И вести себя нужно соответственно.
Мне повезло, и среди бесчисленных вопросов мне попался подходящий графический тест.
– Нарисуйте свое представление о слове «разлука», пожалуйста, – попросил меня проводящий обследование врач.
Тизерцин во мне подумал и выдал такую картину: детский домик, крылечко в три ступеньки, а на нем сидит безголовый человек. Руки у него сложены на коленях, а голова находится на самом коньке крыши, возле дымящейся трубы. После этого случая от меня вообще отстали со всякими тестами.

Появилось немало свободного времени, и мы совершенно не знали, куда его девать. Мне на тот момент уже выдали халат и перевели во вторую палату, где жил хачик Ренат. В четырнадцать лет он начал много и жадно торчать на черном, но в двадцать лет решил изменить свою жизнь и торчать неожиданно бросил. От резкой перемены разум его помутился, так что Ренат гостит в дурке уже восемь лет. И, как мне сообщили, не собирается прерывать свой визит. Вы получите представление о этом человеке, если узнаете, что Ренат с удовольствием подбирал с пола и ел банановую кожуру, которую мы там специально для него оставляли.
Не все люди на отделении были такие уроды, наоборот – большинство показалось мне разумнее многих из тех, с кем я пересекался на играх. Это было так называемое «синее» отделение, а пациентами были преимущественно бухарики, поймавшие «жирную белку», наркоманы и другие «сумасшедшие». Но было и несколько исключительных кадров.
На койке напротив окна жил «контрактер». Я разговорился с ним и выяснил, что он есть пострадавшая от демонического произвола сторона, а довела его до такой жизни черная магия. Как опытный сатанист, я нашел с ним некоторые общие темы, втерся в доверие и вызнал его печальную историю. Дело было так.

Контрактер еще в отрочестве освоил каббалистическую демонологию, строил на раз-два сторожевые башни, [Сторожевая башня (мист.) – часть охранного круга для вызывания демонов, ориентированная на конкретную торону света] хуярил треугольники проявления [Треугольник проявления (мист.) – узор на полу, в котором воплощаются духи и который служит цели ограничения свободы воплотившихся существ] во весь пол и в одиннадцать лет вызвал своего первого демона по имени Мельхола. История их отношений весьма запутанна, а сухой остаток такой: уже в зрелом возрасте Контрактер предложил Мельхоле заключить с ним демонический союз. По этому договору Контрактер предоставлял Мельхоле своё тело на восемь часов в день, каждый день, чтобы тот ходил вместо него на работу. Но Мельхола работать не захотел, а предался заместо этого куражам и бесчинствам. Выселить его у Контрактера не было сил, и так у них и повелось – шестнадцать часов в день правит бал Контрактер, а восемь – Мельхола. Так как жили мы в одной палате, то я успел вдоволь наобщаться с обоими, и Мельхола понравился мне значительно больше.

– Мудак ебучий, – охарактеризовал он Контрактера в частной беседе. – Верит, пидарас, что демоны станут за него работать.
– А что за работа-то? – поинтересовался я.
– Да ну на хуй, – отмахнулся Мельхола, но потом все же призналcя: – Грузчиком на мебельном складу.
Был еще один кришнаит, но он больше ходил мрачный и все ждал, когда же его выпустят. Выпускать его не спешили, так как он прямо заявлял: как выйду, пойду и весь этот «Источник вечного наслаждения» перехуярю в пизду! Насмерть убивать буду, выл он, ни одного живым не выпущу. Так что кришнаитом его следует считать скорее бывшим. Получилось это с ним так. В ихней секте был заведен такой вот обычай – перед молитвой пить специальное, изготовляемое в самой секте питьё. От этого случается озарение и экстатический транс, молитва идет, как надо, а мозг тает и постепенно сходит на нет. Все было хорошо, пока младший брат кришнаита, трэшер, не спиздил у него четыре бутылочки.
Тут то и выяснилось, что питье это не «изначально благое», как обещали духовные учителя, а дешевый шарабан, от которого брат совсем обезумел, схватил кусок арматуры, бросился на улицу и двоих прохожих смертью убил. Его повязали, а заодно с ним и его экстатического брата. В дурке последний немного отошел от поста и молитвы, сбрил вихор, ухватил объективную реальность за хвост и горько восплакал.
– Ну погоди ты, – выл он, сжимая кулаки (а парень он был дюжий), – Свами Хуянда Бхавимудинда! Ответите за брата!

Посреди всего этого вышел у нас вот какой случай. Делать было особенно нечего, и на вес золота ценились карты, шахматы и шашки. Карт было в избытке, а вот единственные шахматы были у сорокалетнего амбала из третьей палаты, наводившего ужас на все отделение. Нам он их никогда не давал, так как был очень груб, сумрачен и нелюдим. За это мы его, конечно, люто ненавидели. Поэтому, обпившись «помориновой смеси» (то есть раствора из спиртосодержащей пасты «Поморин»), мы составили беспроигрышный, хотя и опасный план. Предложил его Мельхола, проявив подлинно демоническую смекалку, а исполнил я, так как вьебал на эту тему в «двадцать одно». Дело обстояло так.
Возле трех часов ночи я вынул стамеску из нычки в фановой трубе и прокрался в третью палату. Стамеску я тихонько подложил амбалу в карман халата, а сам залез под койку и начал тянуть на себя шахматы. Сняв их с тумбочки, я швырнул коробку на пол, чем разбудил амбала. Это был самый опасный момент, так как амбал каждого подозревал в крысятничестве и жестоко пиздил всех, кого заставал возле своей шконки. Я рассчитывал пронырнуть под кроватью на ту сторону, но амбал в момент ока перевернул кровать и бросился на меня. Мне едва удалось спастись и броситься в сторону сестринской, где Свинья и Мельхола в это время обрабатывали сестер.
– Этот придурок из третьей палаты, – пел Мельхола льстивым голосом, – в натуре уже заебал. Постоянно угрожает, а на днях спиздил где-то стамеску…
В этот момент я пронесся мимо этого собрания и бросился в смотровую палату. Мне пришлось изрядно побегать, перепрыгивая через шконки и проныривая под ними, а за мною везде следовал взбешенный моею выходкой амбал. Я разозлил его своими прыжками настолько, что первая же из сестер, которая кинулась его успокаивать, тут же отхватила по еблу. Тогда с восьмого отделения вызвали дядю Мишу и дядю Сашу – санитаров буйного отделения, и амбал был зверски избит, а при нем обнаружили запрещенную режимом стамеску. За все это он был связан, исколот аминазином и из нашей жизни и с отделения исчез. Пока это происходило, кришнаит беспрепятственно спиздил из третьей палаты валяющиеся без дела шахматы. Чтобы отметить победу, в нашем распоряжении были следующие средства: таблетки, гашиш и чифирь (опытный кришнаит готовил его, спустив с плафона в кружку бритвенные лезвия с подведенными к ним проводами), а также «помориновая смесь». Чтобы её приготовить, берут пасту и льют её в бутылки из-под лимонада, по четыре тюбика на баллон. Все это заливают водой, болтают, дают отстояться, а потом процеживают несколько раз через простыню. Получается белесая жижа около тридцати градусов крепости, со вкусом и запахом зубной пасты. Она так отвратна, что «Красная Шапочка» или «Льдинка» по сравнению с нею – словно шербет. Пасту в таких количествах приходится воровать или выменивать у больных на курево, зато она шибает по мозгам не хуже самогона, плюс дает острый токсический эффект.
Обпившись этого пойла, мы принялись скакать на сетках кроватей – желтые стены качались в такт нашим прыжкам, мы были счастливы и беспечны. Тем более неуместными показались нам слова дежурной сестры, которая вошла в палату, уперла руки в боки и начала на нас орать:
– Да как вы себя ведете? Где вы находитесь? Вот уж действительно, подумал я – где же это я нахожусь?

Следующим в Скворечник загремел Строри. Так как он не слушал моих мудрых советов, то попал прямиком на «молодежное» отделение. Обычаи там сильно напоминают армейские, с той только разницей, что причитающиеся за два года пиздюли там пытаются раздать за четырнадцать дней.
Человека, попавшего на молодежное отделение, как объяснил Строри, первые три дня просто пиздят. Это сопряжено с проживанием в смотровой палате и положением человека, лишенного права носить синий халат.
Возмущенный такой несправедливостью, Строри выступил как борец с засильем дурных обычаев и дедовщиной. Так как, в отличие от армии, никаких серьёзных традиций на «молодежном» отделении нет и быть не может, то и терпеть дедовщину в своем отношении Костя нашел совершенно излишним. Права «старослужащих» показались ему недостаточно обоснованными.
– Ни хуя себе! – возмущался он. – Чтобы меня пиздили, и главное, кто? Люди, которые только и имеют заслуг, что пролежали в дурдоме на несколько дней дольше меня!
Объединившись с другими новоприбывшими, он устроил переворот, в ходе которого многие фальшивые «старослужащие» оказались избиты, а другие были вынуждены пересмотреть права молодых. Ареной для этих боев послужило помещение туалета. Расправившись с лжедедовщиной и получив синий халат, Строри занялся своим любимым делом – начал проповедовать перед публикой покрепче идеи собственного сочинения. Он говорил о недопустимости насилия над личностью и о каре, которая постигнет тех, кто допустит такое насилие. Им были предложены несколько акций возмездия, а по их завершению всем отделением полностью заправляла Строрина клика, нарушившая все условности: лжесубординацию и выслугу лет.
Пока это было возможно, Строри агитировал за то, чтобы пиздить тех, кто лежал дольше него и его новых товарищей. Тех, кто допустил возникновение несправедливости и дедовщины. Когда же сроки обследования у этих людей истекли, Строри пересмотрел государственную политику и сам установил такую дедовщину, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Более того, он повел себя мудро, вступив в перекрестный сговор с администрацией. Так Строри получил доступ на «белый пищеблок» [«Белый пищеблок» – раздаток для питания персонала, где «рыбного супа» ищи днем с огнем. На белом пищеблоке очень даже цивилизованное питание, не в каждом доме так кормят] и «право свободного выхода». [Все двери на выходе с отделения закрываются пружинными замками с поворотной ручкой, но сами ручки сняты, оставлены только штырьки. Нужно иметь специальный ключ или такую ручку, чтобы входить и выходить. Таким правом обладают только самые доверенные больные, так как оно полностью меняет условия содержания. На отделении рыбный суп и вторяки, а в двух минутах ходьбы метро «Удельная» – пиво, шаверма и продовольственные ларьки]
А за это понуждаемые его кликой остальные пациенты были обязаны с завидной регулярностью до блеска пидорасить стены, посуду и пол. Дошло до того, что самого Строри к концу его «смены» даже в столовую носили прямо на кровати четверо молодых.

Мы с Барином, беспокоясь о его судьбе, собрали ему худо-бедно разных подгонов – но Строри ничего у нас не взял. Напротив, он принял нас у себя в палате, где угостил обедом, вином и различными фруктами. Оказывается, он неплохо поднимал в карты, а также имел дань с того, что присылали прочим пациентам их родственники. Курил он только сигареты и вообще жил так, что ему вполне можно было бы позавидовать.
Сам он настолько не хотел уходить с отделения, что даже заслал кое-какую мзду за еще одну неделю обследования, пролежав вместо положенных четырнадцати двадцать один день. Он стал на «молодежном» более чем «старослужащим», но жил слишком широко и не вел «дневник сумасшедшего». Поэтому на исходе трех недель его вышвырнули из дурки с диагнозом «совершенно здоров». Уходить он не хотел, и его пришлось гнать с отделения охране больницы. Когда я упрекнул его в таком неумелом «закосе», он только рассмеялся мне в лицо.
– Что? – удивился он, выслушав про мой метод. – Две недели жрать баланду и кропать дрянные стихи? Правильно тебя признали сумасшедшим! Поделом!

Лориен цветущий

«Есть такое понятие – „разделяемая реальность“, а на деле это значит вот что. Если новый человек поселится в отдаленной деревне и объявит местным жителям: „Я – эльф!“, то его словам вряд ли будет придано много значения. Вполне вероятно, что на его голову посыплются насмешки, а, может быть, даже и пиздюли. Местные старожилы, перемывая ему косточки за чекушкой ароматного самогона, примутся судачить между собой: „Послухай, Митроша – да кем он себя мнит?“
Другое дело, когда с таким заявлением выступают полсотни вооруженных ружьями мужиков. К их словам необходимо будет прислушаться, а не то на скороспелых поминках местный поп только руками разведет: „Предупреждали ведь – не смейся над эльфами. Вот и убили, пусть земля ему будет пухом!“»
Elvenpath

Альтернативу в этом году отмечали в тех же местах – в лесах под Лугой. Это была уже четвертая Альтернатива, которую провели здесь, а бывали мы тут достаточно часто, не только на Первомай. Леса здесь смешанные и растут не на ровном, а карабкаются по крутобоким холмам. Русло реки пронизывает эти холмы, обнажая стены из белого песчаника, деревья оплетены диким виноградом – здесь юг области, и тут нет ничего похожего на суровую природу Заходского или Каннельярви. Места, которые мы облюбовали – северный, низкий берег Ящеры, примыкающий краем к землям ландшафтного заказника «Мшинский мох», проще говоря – к исполинскому болоту. Местность здесь еще достаточно высокая, но в низинах уже стоит вода, а по распадкам бегут ручьи, питающие Ящеру.
Весной, когда только-только распускаются папоротники, а на деревьях появляются первые нежно-зеленые листья, этот край – словно уголок из волшебной сказки. Солнечные копья падают сквозь высокие кроны, журчат ледяные ручьи, и весь мир исполнен чистоты, свежести и благодати.
После целой зимы в городе, посреди бетонных джунглей и ревущих машин, закостенев от водки и злобы, мы приезжали сюда. Жизнь в мире людей наполняет разум пустым шумом: тысячами телепередач и радиовспышек, чужими мыслями и бесполезными разговорами. Множество людей окружают тебя, их внимание цепко – они хотят все знать и сами щедро делятся отравой повседневной информации. Пласт за пластом она ложится в копилку разума, и к весне в ней может не остаться места для волшебства. Обычаи и устремления мира людей займут все жизненное пространство, и тогда ты утратишь душу и станешь, как все.
Пусть вас не удивляют подобные рассуждения. Мы надглумились над столькими колдунами, что успели запомнить: только начни всерьез рассуждать про пути волшебства, как добрая половина слушателей воротит нос, другие смеются, а иногда рассуждающего могут просто взять и отпиздить. Но волшебство в этом вовсе не виновато.
Виноваты в этом те, кто неправильно его понимает. Есть такие, изуродованные колдовством – трясуны и сектанты. Они готовы часами говорить про свои убеждения и обещать невероятное, но их слова лишь дым, за этим ничего нет. Люди взрослые и опытные вам скажут совсем другое. Не во всякий день и не в любой кампании зайдет такой разговор. Часто обстоятельства не позволяют вести такие беседы, и даже те, кто что-либо знают, предпочтут промолчать. Но водка развязывает даже самые косные языки, и тогда можно видеть, как нить памяти извлекает на свет тайные, глубоко спрятанные алмазы – живой перечень удивительных и страшных событий. Никто не вспомнит об этом посреди сытой повседневной жизни, но чем твоё существование опаснее и беспокойней, тем больше ты можешь припомнить разных впечатляющих случаев. Здесь – чудом ушли от ментов, там – как по волшебству подняли денег. Кто-то нелепо умер, окруженный родственниками и семьёй, а кто-то остался цел в сумасшедшей свистопляске кровавого блудняка. Стреляют со стены ружья, заточенные топоры оказываются не в силах прорубить кожу на голове, бредовые сны исполняются и становятся кошмарной явью. Облака предупреждают об облавах и засадах, и навсегда меняются люди, пошедшие прогуляться вечером по обычному лесу.
Такое колдовство очень далеко от описываемого в магических книгах. Его не добыть путем придуманных сектантами обрядов, не посадишь в бисерный амулет, но оно существует и определяет – кому фарт, а кому беспонт, кому жить, а кому умереть. И оно, как и все на свете, бывает доброе, а бывает злое. Его меньше в городе и гораздо больше в лесу, и вы поймете, о чем я говорю, вот на каком примере.
Представьте себе охотников в тайге – людей тяжелых на руку и суровых. Биоэнергетика для них – блажь, экстрасенсорика – хуйня, астролог заработает на них разве что полмешка пиздюлей, и над любым изнеженным городским «магом» они в лучшем случае станут смеяться. Но они не станут глумиться, увидав над лесом облако странной формы, или когда ветка упадет поперек их дороги. Никто не станет смеяться над тем, от чего может зависеть удача.
И, как и всё на свете, волшебство бывает очень и очень разным. Есть места, где привычный мир отступает, где исчезают из сознания асфальтированные проспекты и кирпичные дома, где само течение времени воспринимается совсем по-другому. Всю зиму ты можешь провести в городе, предаваясь куражам и бесчинствам, почернеть от пьянства и совсем потерять представление, зачем на свете живешь. Может одолеть среда, и тогда в голове поселятся назойливые призраки из мира людей – Учеба и Работа, Семья и Отдых, Государство и Религия. Они станут бормотать, смущая разум и разъясняя, какие твои жизненные цели и чего тебе можно, а чего нельзя. С ними приходится советоваться, если живешь в городах, так как без них трудно устроиться в окружающем мире, но эти призраки взимают высокую плату. Они занимают весь ум, и на волшебство не хватает желания и времени.
Некоторые забывают оставить их дома, поэтому и в лесу продолжают быть горожанами. Леса для таких людей – промежутки незастроенной земли между крупными мегаполисами, и, даже будучи одни, они остаются скованными нормами государственных правил и уложений. Неудивительно, что такие люди не любят бывать в лесу – зачем? Их призракам скучно здесь, а сами они лишены привычных удобств.
Но есть и такие, для кого государство заканчивается там, где перестает быть видно последний электрический фонарь. Темнота лежит между деревьями, глаза больше не видят четкости геометрических форм, и следом за ними сбрасывает оковы привычного мышления разум. Мир людей, города и миллионы сограждан исчезают, телевидения больше нет, в один момент исчезает милиция и обнуляется УК, и через двадцать метров невозможно будет сказать, есть на этой планете еще кто-нибудь, кроме вас и ваших товарищей. Все прогрессивное человечество просто сгинет, и тогда словно приподнимается чудовищный пресс жестко зафиксированных представлений. В темноте между стволами растворятся социальные установки и материалистические концепции, мир людей мигнет и исчезнет, а освободившееся место займет древнее колдовство.
Понятно, на этом месте кое-кого может одолеть здоровое недоверие и скептицизм. Дескать, были мы в лесу и ни хуя подобного не видели. Неудивительно. Чтобы все было так, как описано выше, понадобится целая куча наркотиков и особый подход. На одних только наркотиках вы далеко не уедете и не попадете в волшебный мир, а без них рискуете впустую потратить время. Это две стороны одной и той же монеты – без волшебства вы будете просто наркоманом, застрявшим в лесу, а без наркотиков заскучаете и увидите гораздо меньше интересного. Башку для таких предприятий должно скрутить начисто, вытрясти и поменять всю начинку. Иначе нечего и браться за волшебные путешествия.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 15

Если вас посещают какие-то сомнения, дескать, целесообразно ли использование в таких целях наркотических или психотропных веществ – обратитесь к опыту предков. Из него следует: не существует цели, более оправдывающей применение подобных препаратов, чем намерение соприкоснуться с миром волшебства. Буквально, это освященное историей предназначение таких веществ, а нас еще в школе учили, что инструмент всегда следует использовать по назначению.
Зная этот секрет, вы легко сможете путешествовать в волшебный мир. Можно, конечно, выдвинуть против этого способа существенные возражения: что это за волшебный мир такой, противоречащий всем объективным человеческим представлениям, плоть от плоти иллюзии, галюн на галюне? Подождите критиковать, пока сами всего не увидите. Что считать объективной реальностью, то вопрос между людьми сугубо договорной, а если вы иного мнения, то вот вам контрпример:

«В деревне Солеваново, возле Кожищ, жил охотник дядя Миша и механик Степан. Как-то раз Степан углядел на опушке у верхнего поля голую бабу с оленьими рогами на голове. Было это через два года после того, как Степан по пьяни в болоте совхозный трактор утопил.
– Смотри, Мишан! – закричал он. – Экое диво!
Но дядя Миша ничего подобного видеть не захотел. Вышел спор, а судить его взялась дяди Мишина жена.
– Хуйня, – заявила она авторитетно. – Быть такого не может. Степану бабы от недоебита мерещатся, а рога потому, что ему Машка с Каримом-пастухом изменяет. На том и порешили – Миша, дескать, во всем прав, а Степана выставили мудаком. Степан этим неудовольствовался и позвал людей – Федора-кузнеца, Семена Рябого и его деда Никодима Захарыча, на всю область известного начетчика и колдуна. Дед выписал всем мухоморного отвару, но Миша и Федор-кузнец пить не стали, а остальные хоть и приссали отравиться, но все-таки выпили.
Пошли к опушке, и там Федор-кузнец и Миша ни хуя не увидели, а вот Степан, Семен Рябой и Никодим Захарыч видели бабу, только не голую с рогами, а босую и с белыми крыльями. Пока они на неё втыкали, Мише ждать остоебенило.
– Пошли, – стал поторапливать он, – ни хуя же нет! Бабы на опушке только мудакам и мерещатся… Семен Рябой на „мудака“ изобиделся, налетел на Мишу, порвал ему ухо и нос поломал. А Федор-кузнец, хоть ничего и не видел, предпочел смолчать. Когда вернулись на деревню, стали этот случай всем миром разбирать. Судили да рядили долго, и все больше вокруг вопроса „Была ли баба?“ ходили. Так как Миша за себя сказать ничего не смог, то его и не слушали, а поверили Никодиму Захарычу.
– Была, – прошамкал он, – возле восьмой межи крылатая отроковица. А Миша её не видел, потому что пьяница и мудак. И добавил еще погодя:
– Думаю я, селяне, что пахать верхнее поле больше нельзя!
Федор-кузнец поперек колдуна решил не выступать, так что на том и порешили: была баба. Степан из-за этого в господа поверил и пить бросил, теперь в совхозе состоит главным механиком. Верхнее поле забросили, а год, в который трактор утонул, по окрестным деревням стали так звать: позатот от лета, когда в Солеваново ангел прилетал.
Так что была ли баба „на самом деле“, на то всем жителям деревни давно насрать. Степан и еще кое-кто из мужиков её как наяву видели и с тем, как именно видели, между собой согласились. Даже Мише Корноухому, ангела не видавшему, осталось кое-чего на память о тех днях, когда он был ещё Миша-охотник. Так что была ли сама причина, али не было – как круги по воде, ширится в жизни людей её следствия. А если и скажет кто потом: „Дескать, не было на меже никакой бабы…“, то тут же остальные ему возразят: „Как же не было, если из-за неё Степан пить бросил, а верхнее поле совсем заросло?“»

Так же и мы, когда путешествовали, не заботились об «объективной реальности». Вокруг раскинулись светлые леса, полные чудес, дела там творились дивные и неизъяснимые, но никто об этом не парился, не беспокоился и не переживал. Было разное, но об этом здесь речь не пойдет.
Мудрость велит: если речь заходит про колдовство, побольше говорить про чужое, плевать да посмеиваться, а про то, что сам видел – молчок. Тогда даже если и захочет кто над тобой посмеяться, как Мишина жена над Степаном-механиком – ан нет, все дело погубит недостаток конкретики. Но было немало и просто потешных случаев. Про них я вполне могу рассказать.

Как-то по зиме мы приехали сюда вдвоем с Крейзи. Снегу было разве что не по пояс, и чтобы устроить себе стоянку, мы вырыли яму и в ней разложили костер. Река недавно замерзла, поэтому вместо воды топили снег. Так и жили – построив себе по краю снежной ямы бревенчатые «диваны». Это своеобразная традиция, а суть её вот в чем. Чтобы жить хорошо и с удобствами, следует построить себе из бревен, палок и одеял удобную лежанку. Каждый конструирует собственную модель, соревнуясь с другими в удобстве и функциональности. Так появляются подлинные шедевры – двухъярусные диваны со спуском к костровой зоне, диваны с подножками, диваны со встроенным тентом, а также «диван-дастархан».
По зимнему времени я оделся в валенки и ватные штаны, накинул шинель и сидел на своём диване в тепле и уюте, пока не произошло непоправимое. Мы курили коноплю, и накурились уже почти до бесчувствия – Крейзи взял с собой на два дня целую кружку. Неожиданно Крейзи заметил тоненькую струйку дыма, поднимающуюся от моих ватных штанов.
– Брат, у тебя штаны горят, – как бы между делом сообщил он, передавая мне папиросу. – Слышишь?
– Штаны горят? – меланхолично переспросил я. – Ерунда, сейчас потушу.
Из-за крайней степени накуренности я недооценил размеры грозящей опасности. Пока я неторопливо шарил глазами, выискивая очаг возгорания, мы с Крейзи успели обменяться папиросой еще несколько раз.
– Штаны горят! – напомнил мне Крейзи, в очередной раз протягивая мне косяк. – Не видишь, что ли?
Тут уже я сам начал кое-что замечать. Не то чтобы «увидел», а, скорее, почувствовал – к области паха как будто приложили раскаленный утюг. Я не на шутку взволновался, так как скинуть горящие штаны быстро не представлялось возможным из-за кучи одетых и по-хитрому заправленных зимних вещей.
– А-а-а! – заорал я. – Помогите!
Крейзи, накуренный еще почище меня, только бессмысленно таращился на мою беду. Тогда я схватил снег и стал сыпать себе на яйца, надеясь потушить тлеющую вату – но куда там! Я только разворошил пламя, и стало еще хуже.
– А-а-а! – снова заорал я, оглядываясь в поисках воды, но её и в помине не было. Тут надо заметить, что ситуация оказалась двоякой – я понимал безвыходность своего положения, но в то же время мне было ужасно смешно. Настолько, что смех практически парализовал мою волю. На мне горели штаны, но чем больше они горели, тем больше я смеялся, и тем больше смеялся Крейзи. А чем больше смеялся Крейзи, тем больше, глядя на него, смеялся я. Сквозь смех я только и мог, что умолять:
– Ха…во. ха-ха… воды! Полей воды мне… ха-ха… на …у-у-у… яйца!
Но с Крейзи от этой картины едва не вышел припадок – он уссыкался так, что не мог говорить, и только показывал мне жестами – мол, нету воды. Это привело меня в отчаяние и одновременно еще больше развеселило.
– Топи… у-у-у… воду, – сквозь смех пытался выговорить я. – Топи воду, брат!
Тут Крейзи совсем скрючило. Видя, что дело плохо и что помощи не будет, я стал озираться, но ничего толкового придумать не смог. От моего трепыхания тлеющая вата только пуще разгорелась. Мне стало так горячо, что я бросился к реке, с берега подпрыгнул вверх и «бочкой» пробил тонкий, недавно установившийся лед. Крейзи в тот день от смеха едва не лишился ума.

С постпанками одно время ездила длинноногая и достаточно симпатичная девица по имени Синтия. Крейзи, очень жадный до симпатичных баб, решил взять её с собой под Лугу, чтобы совратить на лоне первозданной природы. Из-за этого мы с ним немало намучились. Синтия горстями жрала колеса, в основном нитразепам, и поэтому вообще ни хуя не соображала. Она напоминала манекен, пластмассовый станок, предназначенный для ёбли – с той разницей, что такой станок сам по себе никаких проблем не создает. Синтия же была сплошная проблема. Началось с того, что одним весенним утром мы проснулись на своих диванах и увидели, что Синтия исчезла.
– Где она? – всполошился Крейзи. – Куда она подевалась?
Мы разделились и начали её искать. Лес стоял еще практически голый, нежная молодая листва только-только проявилась на коричневых ветках, вокруг стоял непередаваемый запах весны. Прошлогодние листья еще не успели толком исчезнуть, сквозь них из-под земли лезли тонкие стебли ветреницы дубравной, майского первоцвета. И вдруг я заметил странный след, будто волочили по земле тяжелое тело.
Пели птицы, но я их больше не слышал – какое там! Сжав рукоятку топора, я тихонько крался вперед, прячась за массивными стволами. Ни хуя себе, думал я, выкрасть бабу прямо со стоянки, хороши дела! Вот распиздяйство, укорял себя я, так и собственную жизнь проспишь! Но виноватых не оказалось – вернее, виноватой оказалась сама Синтия.
След повернул, и на открывшейся поляне я увидел её. Синтия лежала, закопавшись лицом и руками в большой муравейник. Видать, досюда она доползла, нащупала подушку помягче и устроилась на ночлег. Моя ошибка была в неверном истолковании следа – я не мог и представить, что кому-то понадобится столько ползти. Насекомые уже облепили её целиком, и я даже не сразу сообразил, что мне делать. Только потом я догадался, взял Синтию за шкирку и отволок к реке.
– Ой, ой… – застонала она, когда я погрузил её в воду. – Аффр, помо. ффр… ПОМОГИТЕ! Я помог ей избавиться от муравьев и отвел на стоянку. Что же вы думали, я дождался благодарности? Ни хуя! Синтия решила, что в воду я запихал её ради издевательства, случай с муравьями у неё в памяти вовсе не отложился. Она обозвала меня всякими хуевыми словами, взяла свою сумку и пошла в лес.
– Идите вы на хуй! – заявила она. – Я домой поехала!
Крейзи отнесся к этому равнодушно. Мы неторопливо развели костер, приготовили кашу со сгущенным молоком, перекусили и принялись курить. Солнце степенно путешествовало по небу, тени удлинялись, а когда тень от ели достигла края поляны, мы прикорнули, чтобы часок поспать. Через час Крейзи поднялся, поправил костер и принялся приготавливать чай.
– Ну что, брат? – спросил он, смакуя горячий напиток. – Настигнем?
– Настигнем, – согласился я.
Дорога к нашим краям проходит по берегу реки, и Синтия пошла по ней, так как другого пути не знала. Но тайная тропа существует, хотя и проходит через пять километров дремучего молодого ельника, такого частого, что кое-где между отдельными стволами не просунуть руки. Старые ели там господствуют по верхам, пожирая кронами солнце, тропинки редки и обманчивы, а вся местность изрезана оврагами, по которым змеятся заболоченные ручьи. Это Леса ВПД, названные так в честь знакомого Кримсона, Вечно Пьяного Друга, по незнанию забредшего в этот край и проплутавшего там почти трое суток.
Через Леса ВПД идет дорога, такая старая, что на ней выросли уже вполне взрослые деревья. Она прячется под кронами, петляет, а кое-где пропадает совсем. Но сама она достаточно ровная, и по ней можно двигаться бегом, а вдоль реки, по кручам и обрывам не сильно-то побегаешь. Мы срезали по этой дороге, и вышли на край леса – туда выходит тянущаяся вдоль реки извилистая тропа.
– Ну, как думаешь, обогнали? – спросил я у Крейзи.
– Конечно, – ответил он, устраиваясь поудобнее и закуривая косяк.
Крейзи оказался прав – минут через сорок из лесу послышался треск и появилась Синтия. Она несколько сбилась с тропы и перла напролом – через кусты, распадки и бурелом.
– Все, пришла, – сказал ей Крейзи. – Давай, поворачивай.

В другой раз мы поехали в эти края вместе с Фери. Обогнав его на крутых склонах, мы прилично вырвались вперед. Стремительно вечерело, и Фери принялся нас звать. Понятно, что откликаться мы не спешили. Фери знал местность не очень хорошо, и мы то и дело слышали, как он пронзительно и тонко кричит:
– Крейзи! Джонни!
Мы решили спрятаться и пропустить его вперед. Устроившись под нависающими еловыми лапами, мы тихонько ждали.
– Крейзи, Джонни! – изредка доносилось до нас. – Ну где же вы? Друзья, ответьте! Но по мере того, как эти крики приближались, мы услышали и ещё кое-что. Сначала послышались осторожные шаги – Фери, несмотря на массу в сто пятнадцать килограмм, ходил по лесу достаточно тихо. А потом прямо рядом с нами снова раздалось жалобное:
– Крейзи, Джонни! Друзья, ну где же вы? Мы уже думали выйти, ну тут услышали тихий, но отчетливый и полный злобы Ферин голос:
– Ну, пидоры! Только попадитесь мне! Гондоны ебаные!
Потом последовало секундное затишье, и опять раздался тонкий и пронзительный, полный мольбы жалостливый крик:
– Крейзи, Джонни, ну где же вы, друзья?
Мы тихонько двинулись за ним по пятам, слушая изредка то его громогласные мольбы, то тихое и злобное:
– Суки! Попадитесь мне только! Ну и пидоры!
Следующий случай с Фери вышел по осени. Съев на входе в лес по восемьдесят грибов, мы ломились через бурелом с единственной целью – успеть до начала прихода поставить оказавшуюся у нас палатку и развести костер. Мы успели, пламя вспыхнуло, выхватывая нависшие ветви, и в мерцающем кругу оранжевого света мы принялись ставить палатку. Мы почти успели – я воткнул последний колышек, когда неожиданно почувствовал, как в меня входит могучий и необоримый дух. Ноги стали словно резиновые, мир подернулся и поплыл концентрическими узорами, а к горлу подступил тяжелый комок. Как сквозь вату я услышал Крейзин голоc: – Фери, поправь центральный кол, а то стенку чуть-чуть перекашивает.
Я еще успел увидеть, как Фери смотрит на палатку – темная фигура с маслянисто блестящими глазами, отчетливо выделяющаяся на фоне яркого ночного неба. Что-то в его облике показалось мне подозрительным, но было уже поздно. Фери бросился вперед, влетел внутрь палатки, смял её и покатился, наматывая ткань на себя. Он полностью запутался и какое-то время не мог вылезти, так захватили его внутри палатки волшебные грибы.

Поход викингов

«Ника, лысая пизда
Ненавидит поезда.
Потому что проводник
В ее задницу проник»
Веселые четверостишья

На «девятые майские» в этом году в Заходском устроили сразу две параллельные игры. На Старой Мастерской обосновались Берри с компанией, мутившие Скандинавию, а к ним подтянулись уважаемые люди из Москвы и других городов. В такой компании не раз удавались толковые игры, обладающие достоинством соразмерности. Вводные такие, чтобы на раз выщелкнуло из угрюмой обыденности, не лишая при этом ума, а военное дело и колдовство не противоречат, а как бы дополняют друг друга. Секрета этой соразмерности я не ведаю, но факт налицо – лучшие игры под Питером из года в год делали именно эти люди.
Параллельно этому (на участке местности за ручьем, связывающим Большое и Малое Красноперские) планировалась другая игра, совсем иного толка. Делала её Ника, безобразная лысая карлица, а ей в помощь подобралась соответствующая публика. Эта игра называлась «Старая Англия» – средоточие ролевого абсурда, коррупции и бумажного колдовства. К Нике понаехала целая толпа вырожденцев и сорокоманов, пидоров-шпажистов, занавесочников и колдунов (были там и приличные люди, но не очень много). И поскольку проходили две этих игры совсем неподалеку, то ясное дело – добром это закончиться не могло. Слишком уж разные люди собрались «по разные стороны ручья». Но давайте обо все по порядку.

Местность за ручьем имеет несколько характерных особенностей. Во-первых, это остатки старого финского дома – белокаменная лестница, начинающаяся прямо у берега ручья. Из-подо мха и коряг она тянется вверх на несколько метров и заканчивается, обрываясь изломом выщербленных камней. За лестницей есть вход в старый подвал – неглубокий каменный бункер, где поселился Маленький Левицкий. [Не путать с Большим Левицким, т. е. Тимкой Левицким из Берриного коллектива]
Его можно было частенько увидать на литорали Большого Красноперского: по пояс в воде, ряженый в штаны из комплекта химзащиты, Маленький Левицкий дышал ацетоном из полиэтиленового мешка. Подвал никакого особенного названия не заслужил, а вот ступени местная традиция окрестила «Лестницей в Небо». В пятидесяти метрах от этой лестницы, под навесом из бревен и рубероида, поселился Миша-казак, крупный бородатый мужчина. C помощью нагайки Миша люто расправлялся с теми, кто, по его мнению, недостаточно трепетно относился к сохранению природных красот и видового разнообразия. Позднее стоянка под навесом получила название «Ширкокроево-1».

В этих же краях поселились местные викинги, коллектив «Шестисотого Драккара»: Пых и его брат Тёмный, Злодей, Дорвард и Мейджик, Варвар, Фарух, Якудза и Курсант, а также Партизанка и Крошка Би. Эти почитатели скандинавской культуры собрали немалые запасы алкоголя и нейролептиков, властвуя таким образом над целым участком прибрежной полосы. С этими героями мы встречались и раньше, еще в прошлом году. Тогда упомянутая Ника устраивала игру по Хроникам Нарнии, а мы записались на неё гномами-торговцами, так называемыми Красными Гномами. Мы бы, может, записались на какую-нибудь другую роль, но договаривался от нас в тот раз Барин – так что пришлось ехать гномами.
Барин вел переговоры долго и добился, чтобы Ника выдала нам для торговых нужд восемьдесят пять пачек сигарет «Бурса». Продавать их мы не стали, а выкурили все сами – хоть и с превеликим трудом. Курить «Бурсу» практически невозможно, ядовитый дым раздирает глотку и рот – но мы все равно ни одной пачки не продали. Ясно было, что Ника пыталась нас погубить, но мы выжили и даже совершили несколько подвигов.
Злодей на той игре был берсерком, по правилам его нельзя было убить никаким оружием в течении получаса. Нам была удача окружить его под стенами Баринбурга – так Андрюха переименовал захваченный нами Нарнийский городок. Обступив Злодея и взяв его щитами в коробочку, мы принялись его лупцевать, приговаривая:
– Сколько ты говоришь, тебя нужно бить? Полчаса, час?
Злодей проявил последовательно мужество и смекалку – сначала сопротивлялся, вращался вокруг себя и молотил во все стороны мечом. А когда увидел, что дело его дрянь, то нашел хороший предлог, чтобы все это прекратить.
– Убили меня! – закричал он. – Убили, сволочи, на части меня изрубили!
Минуло немного времени, и человек из Драккара по имени Варвар рассчитался с нами за Злодея и за эту манифестацию. Взяв охуительного размера консервную банку, он набил её песком, надел на толстенную палку и обмотал все это сверху множеством слоев матерчатой изоленты. Намочив получившуюся кувалду в воде, он так ебнул мне ею поперек груди, что и сейчас, через одиннадцать лет, я не могу полностью избавиться от полученных впечатлений. Тогда же между мной и Фери вышел вот какой спор. Под вечер мы собрались на мысу и ели грибы, а когда наелись, то вздумалось мне над Фери подшутить. Чтобы осуществить это, я принялся его всячески изводить, подсмеиваться и обзываться. Я немного не рассчитал, и ему удалось слишком близко подобраться ко мне. В один момент он навалился на меня, подмял всей своей чудовищной массой и принялся выкручивать мне правую руку. При этом под спину мне попала здоровенная дубина, из-за которой лежать мне было очень неудобно – так она давила мне на позвоночник и ребра.
– Ой! – закричал я. – Фери, у меня палка под спину попала! Палка попала под спину! Кричал я достаточно жалобно и громко, так что Фери повелся. Он выпустил мою руку и чуть-чуть привстал, а уж я не стал мешкать. Вывернувшись из-под него, я подхватил ту самую палку и хорошенько огрел ею Фери по спине за излишнее милосердие.
То была хорошая ночь. На мысу развели огромный костер, ветер с озера швырял пламя из стороны в сторону, а мы сидели вокруг и слушали песни под гитару, которые исполнял Пых. Он обладал редким даром – играть так, что от его песен горизонт сознания темнеет, небо хмурится, и еще долгое время не хочется жить. Столько злобы и тоски вкладывал он в свою музыку, что всю душу переворачивало. Бывало, выйдешь ночью с Холма в самом радужном настроении, мир вокруг – как цветок, а по небу роса звездная. А как послушаешь пару таких песен – словно в омут нырнешь. Накатит тоска, которую и водкой не залить, а вместе с ней злоба возьмет – черная, как межзвездная пустота. Сразу весь мир становится серым и пустым, на сердце ложится груз весом с гору и хочется кого-нибудь убить.
Перед этой поездкой я выпросил у Гоблина пару пачек нитразепама. Это был последний случай, когда мы пили влагу миражей из отравленного источника. Колеса на тот момент уже всех утомили, их нелепые чудеса большинству из нас опротивели – так что мы решили устроить прощальную сессию и навсегда распрощаться с токсикоманией. Для этих целей мы встали на холме в оранжевой палатке, принадлежащей Рыжей, выпили как следует водки и плотно нажрались колес.
Я присел на краю Холма в ожидании эффекта и наблюдал облака. Погода стояла холодная и промозглая, то и дело налетали порывы дождя, несущего снежную крупу, а лес встречал его струи неприветливой и мрачной стеной. Но постепенно в окружающую реальность словно выплеснули полведра красок, на улице потеплело, а пространство вокруг наполнилось таинственными голосами и пугающими галлюцинациями. В те годы я много раз с удовольствием слушал, как Федор Дружинин исполняет «На дороге в Эмбер», там есть вот какие, очень подходящие к нынешней ситуации слова:

Лунный свет на кончиках шпаг,
Тени, что пляшут на грани сознанья.
Мы по дороге идем, сами не зная куда…

В этих строках Федор весьма точно передал впечатление от употребления нитразепама, хотя сам транквилизаторы не употреблял и пел, мягко говоря, о другом. В этом и заключается подлинное мастерство настоящего скальда – петь так, чтобы каждый врубался в своё, и ухватывать вещи, о которых сам не имеешь ни малейшего представления.
Строри погрезилось, что ему по силам будет запрудить Горюнец. Он бросился к ручью и стал стаскивать к воде бревна и огромные камни, палки и разную бесполезную ветошь. Он трудился около двенадцати часов, внутренне подстегиваемый нитразепамом, но ничего существенного не достиг – вода ручья таблеток не ела, поэтому со Строриной запрудой справилась достаточно легко. Фери и Барин отправились на станцию за картошкой. На обратном пути их видели люди – на дороге к озеру, в районе навеса. Кузьмич полз первым, на четвереньках, а к ноге у него был привязан на метровой веревке мешок из-под спальника, набитый картошкой. Фери полз метрах в пяти позади и время от времени звал плаксивым голосом: – Кузьмич! Кузьмич, не гони!
Барина в то время частенько стали называть как бы по отчеству – Кузьмичом. Ближе к озеру Фери от Кузьмича отстал, проблуждав в густом ельнике почти до конца игры. Ему чудилось, что невдалеке кто-то играет на флейте, и он искал это место, но никак не мог найти. Пару раз Фери пытался выбраться назад к Холму, но отступал перед непреодолимой преградой в виде ручья. По его словам, при его приближении вода начинала по-особенному звучать, и среди шепота струй вклинивались какие-то монотонные, гипнотические голоса. Они подавляли сознание и волю, и Фери каждый раз отступал – опасаясь, как бы ему не пришлось встать на колени, сунуть голову в ручей и таким образом лишить себя жизни.
Так минули первые сутки, а на следующий вечер мы покинули Холм и направились к озерам. По пути мы заметили, что кто-то поселился в яме на краю Турнирной Поляны. Верх ямы забрали бревнами и корой, а в самой яме развели маленький чадный костер. Перед входом установили резное изображение оскаленной свиномордии, а в самой яме заседали московские Порося, явившиеся к нам в город с дружеским ответным визитом. Они уже залили глаза, и из ямы доносились пьяные песни, хрюканье и мат.
Возле этой ямы произошло несколько случаев, связанных с причинением беспочвенного насилия. Из-за водки и колес наши товарищи «перекинулись» – то есть озверели и совершенно перестали друг друга узнавать. Мне помнится, что по пути с Холма Строри попросил у меня на время мой щит – лист авиационного дюраля с краями, окованными железом. Я по глупости согласился, за что Строри тут же меня наказал. Он надел щит на руку, размахнулся и ударил мне кромкой в лицо. Я не сумел увернуться, и окантовка рассекла мне скулу, было много крови.
После этого Строри потерял ко мне всякий интерес, но я так просто оставить это дело не мог. Припоминаю, как зашел к Строри сзади и ударил его железной трубою по голове. Бил я действительно сильно, на память об этом ударе Строри остался рваный шрам в полпальца длиной. Но в тот момент его защищали таблетки, так что сам Строри не обратил на мой удар ни малейшего внимания. Он шел, как шел, и даже не повернулся.
Вместо этого он догнал идущего впереди Слона и подсечкой сбил его с ног. Затем Строри встал Слону на спину и нанес несколько сильных ударов в затылок кромкой щита. Слон остался лежать, а мы спустились в яму и поздоровались с Порося. Пока мы пили за встречу, Барину вздумалось закурить. Он достал из кармана зажигалку и начал прикуривать, но его остановил один из Порося, по имени Вашество.
– Нельзя этого делать, – сурово заявил он. – Если в лесу прикуривать от зажигалки, а не от костра, то умрет Виктор Цой!
– А разве… – удивился Барин. – Разве он не умер?
– Вот это как раз неважно, – перебил его Вашество. – Правило все равно остается в силе! Уходили мы от Порося с трудом. Слон, например, предпринял более десяти попыток выбраться из ямы, но каждый раз оскальзывался и скатывался обратно вниз. Строри из ямы вылез легко, но по дороге домой его попутал нечистый. Вместо окрестностей нашего Холма он зашел в чахлое редколесье за Малым Красноперским, а когда понял свою ошибку, было уже поздно: местности вокруг Строри не узнавал. Тогда он поджег лес, завернулся в плащ-палатку и проспал на краю пожарища до утра – пока пламя не погасло, а у Строри из головы не выветрился лишний спирт. С утра немало было споров да пересудов. Отправившись умыться и испить воды, я нашел, что у меня щека разорвана окантовкой щита, а Строри обнаружил, что у него в кровь разбита башка. Стали вспоминать и упомнили, как Строри пиздил щитом лежащего неподвижно Слона. Убоявшись за его жизнь, мы стали искать его и нашли дремлющим в ельнике за Холмом. Опасения были напрасны – на Слоне не оказалось ни царапины, как это с ним часто бывало. Поудивлялись, позавидовали, да и оставили всё как есть.

Когда в начале главы я толковал про «Берри и компанию», я имел в виду следующих людей: самого Берри, Олюшку, Глеба Яльчика, Воеводского, Дружинина, Ангела, Юру Орка, Кори, Дзяна, Наталью и Брендизайка {Андрей Соснер 6 декабря 1973 г.р.}. Их коллектив (иногда одни его представители, иногда – другие) сделал для развития «индустрии игр» в Питере едва ли не больше всех.

Начали они с нескольких монументальных, эпических «Конанов» (1992, 1993, 1994, 1995). Это были первые игры в нашем городе, которые в массовом порядке посетили представители других городов. Эту линейку продолжила «Скандинавия» и несколько игрушек поменьше, а завершили сокрушительные «Fallout» (1999–2000), «BirthRight» (2001) и «Voodoo – Shadow Games» (2002), послужившие великолепным примером игр принципиально нового направления. [«Fallout-1999», к примеру, был первой «техногенной» игрой, проведенной под Питером]
Неудивительно, что такие игры привлекали немало достойных людей – «старых» и «новых», питерцев и москвичей. В том числе и «Город Мастеров» (г. Москва) – команду, заслужившую «по союзу» добрую славу едва ли не большую, чем наша банда сумела заработать худую. Всё это я говорю для того, чтобы у читателя не сложилось к ролевым играм предвзятое отношение. Дескать, в предыдущих главах было описано столько «замороченных», сектантов и трясунов, что неизвестно теперь, что и думать обо всех этих играх?! Разве может получиться с такой публикой что-нибудь хорошее?
Отчасти мы сами ответственны за формирование подобного заблуждения. Слишком много было сказано о людях «со странностями», и слишком мало о достойных людях, которых в те годы было ой как немало! Ведь по-настоящему хорошие игры проходили под Питером из года в год, и немало мастеров и игроков приложили к этому руку.
Ясно, что мы не станем приводить тут подробные «хвалебные списки», похвала из наших уст – совсем не то, чего ждет большинство из этих людей. Поэтому мы ограничимся простым утверждением: хорошие люди были. В «Хирде» и у Паши Назгула, в «Кошатнике» и в компании Берри, в тусовке Змея и Гурта, в «Роси», у «Белых Воронов» и в «Моргиле» {Одним из основателей "Моргиля" был Шаграт Моргульский (Евгений Владимирович Стржалковский) - отпрыск Владимира Игоревича Стржалковского, на тот момент ген.директора крупнейшего питерского туроператора "Нева", а с 17 июля 2000 года - зам.министра экономического развития и торговли РФ. Шаграт из Моргиля уехал в 2002 в Москву, и нынче его знают как Рене из клуба «Берн» (он основатель этого клуба исторической реконструкции).
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 16. Моргиль

Статья Юргена {он же Змеелан}, члена клуба Моргиль. http://www.alexander6.ru/alexander6/68420
За что ролевики не любят Моргиль?
За что не любят Моргиль? На этот вопрос существуют тысячи ответов, зачастую прямо противоречащих друг другу. В этой статье я попытаюсь рассмотреть основные претензии к нам, но, конечно, что-нибудь да забуду. Заранее извините...
Как-то я с Гортауром случайно встретился на улице с небезызвестным Брендизайком и Игорь по ходу разговора спросил у него:
-Ты, старый ролевик, ответь, почему не любят Моргиль?
После этого произошел интереснейший диалог, отражающий основную причину ненависти к нам:
Б: - Парни, вы на играх хорошо отдыхаете?
=М=: - Да.
Б: -Вы на играх пьете вкусную водку?
=М=: - Да.
Б: -Вы любите и можете себе позволить себе вкусно есть на игре?
=М=: - Да.
Б: -С вами ездят красивые женщины?
=М=: - Да.
Б: -Вы хорошо и качественно одоспешены, вооружены и можете за себя постоять?
=М=: - Да.
Б: -Тогда чему вы удивляетесь? Вам просто элементарно ЗАВИДУЮТ!
По-моему многоговорящая фраза...

Итак, причина первая: ЗАВИСТЬ
Началась она лет шесть назад, когда боевые традиции на РПГ в СПб только зарождались, шлем из водопроводной трубы считался верхом совершенства, а меч из плющеной алюминиевой трубки – пределом жестокости. Именно на этом фоне появился Моргиль: Человек 10-12 в одинаковых ЖЕЛЕЗНЫХ шлемах и кирасах. Это было шоком... Примерно, как если бы в битву при Грюнвальде вмешался бы корпус Гудериана. Ощущения ролевиков были вполне понятны: это обиднейшее чувство беспомощности перед наступающей стальной машиной и щемящее чувство зависти: хотелось тоже шлема, доспехи, а их не было и возможностей достать тоже...
С годами ролевики стали потихоньку одоспешиваться, подходить к нашему уровню 1998 года, но проблема ролевиков в том, что по уровню доспехов и вооружения мы всегда опережаем общий уровень на 3-4 года.
Так же зависть вызывает то что ролевики ездят на игры тусовками, сборищами случайных людей и знакомых, а Моргиль едет на любую игру командой хорошо подготовленных (мы уже 5 лет тренируемся у ВИК «Ливонский Орден» {Группа «Моргиль» тренируется в школе № 227 Фрунзенского района, в составе группы «Ливонский орден» (Командир: Мясищев Сергей Евгеньевич)}), снаряженных и организованных молодых людей 16-25 лет без каких-либо физических или моральных комплексов и недостатков. У нас не бывает проблем с питанием, снаряжением, спальными местами и тд. Все эти проблемы наша команда решает еще в городе, а не на игре, что невозможно для тусовки.

Причина вторая: Жестокость и беспредел команды Моргиль на РИ.
Это самое идиотское, глупое и надуманное обвинение. Мы никогда не учиняли неигровых конфликтов, за нами никогда не было и не будет разрушенных или сожженных палаток или избитых девушек. Да, иногда бывают конфликты с нашим участием, но мы никогда не начинаем первыми. Два известнейших в России инцидента: в ННовгороде на «Кринне» и в СПб на «Блинкоме» {Справка - http://www.flb.ru/info/15602.html Милиция отказалась заводить уголовное дело, например, когда в декабре в школе Василеостровского района на фестивале ролевиков "Блинком-3" экстремистская группа "Моргиль" - представителей черных сил - избила двоих участников фестиваля, а в одного выстрелили из пневматического ружья с близкого расстояния. Дело было возбуждено только после вмешательства социальных работников Городского центра профилактики безнадзорности и наркозависимости несовершеннолетних, обратившихся с соответствующим заявлением в прокуратуру.} {Cghfdrf 2 - http://charmingdead.livejournal.com/38815.html В декабре 2002 года Моргиль пытались сорвать фестиваль Движения ролевых игр – «Блинком», ломая мебель и избивая участников фестиваля. Один из потерпевших получил тяжкие телесные повреждения из пневматического оружия в голову с близкого расстояния. Пули застряли в черепе. Хулиганские действия проводились, открыто, никого не стесняясь, в расчете на запугивание всего движения. По показаниям потерпевших, со стороны группы «Моргиль» на них оказывалось сильное давление, вплоть до угрозы убийством, в случае обращения в органы милиции.} уже были рассмотрены в статье Гортаура «Стратегическая Оборонная Инициатива». Но и в том, и в другом случае первый удар нанесли наши оппоненты, а не мы. Результат для них известен и во общем-то закономерен: 4 закрытых ЧМТравмы.
Как сказал Космос в т\ф «Бригада»: «Кто с пером к нам придет, тот от ствола и скопытится».
Причина третья: Чрезмерная жесткость Моргиля во время боевых взаимодействий.
Нас постоянно обвиняют в нанесении ролевикам огромного количества травм, увечий и тд. Интересно, почему в основном плачутся всякие маги, крестьяне, огромное количество представительниц слабого пола, а вот сами бойцы молчат? Где жалобы «Белых Воронов», «Угорта», «Польско-литовского Двора», тех же «Кондотьеров»?
Наверное, для них наша работа в бою является если не эталоном, то по крайней нормальной, не выходящей за рамки общепринятого. Посмотрите на жалующихся представителей бойцов.. Во что эти люди одеты? Как у них с доспехами? С оружием? Ответ прост: С голой жопой на елку не лазают! А коли мозгов хватило полезть, не плачут потом, что задница исколота! Делайте выводы, господа!
Наш вывод: боевые действия на РИ в Питере уже эволюционировали от щекотания друг друга щепками вместо мечей до реального боя только на тупом, пластиковом или дюралевом оружии. Это нужно воспринимать как данность, как уже свершившийся факт. И соответственно подходить к вопросу одоспешивания и подготовки бойца. Мы привыкли драться против команд, не уступающих нам в ЖЕСТКОСТИ, поэтому в бою у нас нет ни времени, ни желания делать различий между нормальным парнем и хлюпиком-ролевиком. ЕСЛИ ТЫ ВЗЯЛ В РУКИ МЕЧ – БУДЬ ГОТОВ ПОЛУЧИТЬ ЖЕСТКО И МНОГО. Я прекрасно понимаю, что проще ненавидеть Моргиль, убегать при нашем приближении или, что вы любите больше всего, одевать белые хайратники, чем пойти на нормальные тренировки или в мастерскую – делать доспехи. Ну что ж, каждому свое...
Причина четвертая: «Пьяный» Моргиль на РИ.
Очень многие бояться выходок «пьяного» Моргиля, бояться выходок и разрушений. Факты, господа, пожалуйста... Что? Где? Когда? Кого? Сколько раз? Да, как и все, мы на играх употребляем алкоголь. Но что в этом плохого? У нас в команде запрещено употребление алкогольных напитков до 21:00, и пьем мы только всей командой. Так, что не шатайтесь по ночам по нашему лагерю и все будет хорошо... А днем на игре мы в пьяном виде не появляемся, тем более никого не калечим. Это уже оговор и грязные инсинуации.

Причина пятая: Моргиль не играет!
Это уже полный бред: на «Анастасии», «Ангмарских войнах», «Рунном Посохе», «Варкрафте 3» и многих других наша игра была признана мастерами и игроками превосходной, а из ННовгорода и Твери мы получаем постоянные приглашения на игры.
Детишки, а вы заметили, кем на игры ездит Моргиль? Нильфгаард, Орден Волка, Драконармия и тд. Мы играем плохих, злых и беспощадных персонажей и из роли мы не выходим, мы отыгрываем... Поэтому, нам не понятна, например, реакция жителей г. Пари на «Рунном Посохе» на приход имперского патруля во главе с бароном Империи, маршалом Ордена Волка. Конечно, мы разговаривали жестко, презрительно, высокомерно. Чего обижаться, господа ролевики? Вы книгу Муркока перед игрой хоть раз открывали? Да, признаю, мы сыграли плохо! По тому, что по книге, за то, как встретили нас жители Пари, наш патруль должен был предать город огню, перевешать всех мужчин, и оттрахать всех женщин прямо на столе кабака, а не платить за еду и питье, как это сделал я. Извините, ролевечки... на следующей игре, например, «Плоть и кровь», мы покажем, как нужно действительно отыгрывать плохих дяденек... ждите...
Причина шестая: Паника
Известно: у страха глаза велики. Если кто-нибудь что-нибудь кому-нибудь сделает – это сразу приписывают нам. Мы уже привыкли. Да, у команды Моргиль такая репутация. Я уже слышал, что лично я бью ролевиков стальным фальшионом, пробил на «Рунном Посохе» 8 голов, отправил человека на «Блинкоме» в больницу и тд. Очень интересно... Мы скоро на сайте откроем раздел «Слухи о Моргиле»... Честное слово, уже достало. Я, конечно, знаю что переубедить вас невозможно, но постарайтесь поверить: мы не такие звери, как о нас говорят... Подойдете, например, к главному врачу «Рунного Посоха» господину Тяхмянову, и спросите о количестве травм на игре... Вы сильно удивитесь! Спросите, сколько из них нанес Моргиль и вы удивитесь еще больше... И так везде и во всем.... у страха глаза велики, я уже говорил...
Вот в общем-то основные причины из-за которых ролевики не любят Моргиль. По-моемому я их рассмотрел. Если есть что-нибудь еще – пишите. Я обязательно отвечу
PS Да, совсем забыл
Причина седьмая: Моргиль – высокомерен.
Ну да, это правда!!!!!!!! Мы действительно лучшая команда РПГ!!! МОРГИЛЬ – ЧЕМПИОН !!! 7.01.2003}.

Были такие люди в компании Трандуила, в банде Альбо, Трейса и Рыжего, в стае Гила и Тэла, меж знакомых Вельды, в «600-м Драккаре» и среди друзей Бункера. Ну и, понятное дело, в коллективе у Эйва, в «Болгарии» и у нас люди были просто отличные.
Впрочем, это вовсе не значит, будто бы мы дружили со всеми этими людьми. И я не совсем уверен – многие ли из них считают хорошими людьми нас? Это просто зарисовка, быстрый срез ножом со спелого наливного яблочка – крепкая, сочная и здоровая его половинка. Срез, открывающий панораму тех, кто играл, и тех, кто делал для этой публики хорошие игры. Как я уже говорил, немало таких игр создали Олюшка и Берри. Несколько достойнейших творений воплотил работавший в одиночку Мирт, мастерски умевший ткать полотно темных, очаровывающих сюжетов. Пару-тройку игр провел Морадан, больше десятка – Эйв, развернувший целую индустрию стремительных зимних «однодневок». Масса очаровательных сказок принадлежала перу Вельды, не меньше того – Джулиану, очень хорошие игры делала в свое время Райлин.
Были отменные мастера и хорошие игроки – команды и одиночки, люди, с которыми было приятно играть, сражаться и разговаривать, петь песни, пить водку и просто сидеть рядышком у костра. Они составляли «плоть и кость» ролевых игр прошлого, таких, какими они были в те далекие времена – свободными и непокорными, чуточку жестокими и почти всегда неизменно прекрасными.
То было время расцвета, свободное от лживых речей, надменности, чванства и елейных рассуждений про «смену поколений» и «диахронные связи». Волшебство, которое не опишешь никакими словами, преображало сердца людей, глаза лучились светом, и не было зла в этой удивительной и чистой земле. То было счастливое время, которое длилось, покуда в небе над волшебной страной не появилась первая багровая звезда. Отблеск ее лучей проник в темницы человеческих душ, заставил пылать умы и меньше чем за год разжег на земле пламя опустошительной войны.
Эта война началась весной 1996-го и длилась четыре года, принеся питерскому Движению неисчислимое множество бед. К рубежу тысячелетий «ролевой регион» под Питером пришел в запустение, игры зачахли, а многие ролевики вынуждены были искать счастья в других городах. У этой войны есть собственная история, и мы хотели бы рассказать ее по порядку: как это начиналось, много ли было сделано и что в конце концов из этого вышло. А поскольку тема эта стала объектом невероятных сплетен и поистине чудовищного вранья, кораблю нашего повествования предстоит нелегкий путь. Огибая торосы слежавшейся до черноты лжи, мы будем пробиваться к «темному полюсу» этих историй – точке, из которой открывается вид на причины этого безобразия.

Часто бывает, что в основе конфликта лежат неустранимые противоречия, накипевшие в отношениях между двумя различными «сторонами». Тех, кто составлял «первую сторону», я упомянул выше. Теперь настало время снова взять нож и взглянуть на другую половину «того самого яблочка».
Мы не случайно посвятили столько времени описанию «подозрительных личностей», не напрасно акцентировали на них ваше драгоценное внимание. Теперь, стоит вам на секундочку остановиться и припомнить главы, в которых идет речь про Княжну, Эрика, Лорифеля или Паука, как вы получите о «червивой половинке» самое полное, развернутое представление. Хотя, конечно же, на той стороне были не только они.
По сравнению с 93-м, к началу 96-го года питерское ролевое движение увеличилось свою численность едва ли не втрое. Появились новые «мастерские группы» (о которых еще пойдет речь) и, конечно же, новые игроки. Некоторые из них были из числа «сорокоманов» и «перумистов», массовая экспансия которых началась в тусовку еще в прошлом году.
Словно соль из раствора, эти люди стали кристаллизоваться вокруг тех «центров движения», которые пришлись им больше всего по душе. И я бы ни в коем случае не похвалил этих людей за их выбор. Часть из них попала к таким «учителям», как Княжна, Кот-Фотограф или Толмуд, навсегда погрязнув в «биоэнергетике», «колдовстве» и «астральных путешествиях». Большинство из них лишились из-за этих практик ума, в кратчайшие сроки превратившись в чванливых ничтожеств, очарованных обещаниями невиданного могущества.
Другие ушли к Эрику в его «Школу Игрока», чтобы выйти оттуда с головами, забитыми тысячами болезненных «этюдов» и «театральных техник», и с руками, раз и навсегда приученными «правильно останавливать удар». Две трети из них мнили себя величайшими бойцами в истории (ну как же, мы ведь занимались у САМОГО Эрика), и очень злились, если кто-нибудь их в этом разочаровывал. Такие люди не умели (да и откуда бы им?) терпеть боль и начинали орать при каждой малейшей ссадине. Дескать, недоучки, не умеющие «останавливать удар», взяли и «покалечили их вроде как ни за что».
Третьи начали создавать собственные «мастерские группы» и писать новые правила, поражающие воображение даже опытных игроков. В этих правилах они назначали себя не меньше, чем властителями или богами, и требовали от окружающих соответствующего к себе отношения. Именно тогда слово «мастер» утратило первоначально свободное, почти булгаковское толкование и стало значить то, что оно испокон веков означает в английском – то есть просто «хозяин». Не доверенный устроитель, а полноправный Хозяин игры. Человек, облеченный властью отбирать у людей оружие, выгонять с полигона неугодных ему игроков, требовать к себе и своим помощникам ОСОБОГО уважения. Вольный составлять «черные списки», куда будут внесены все, кто хоть в чем-нибудь провинится перед всемогущими слугами «нового режима».
Новые «мастера» породили такие уродливые нововведения, как «отработка в мертвятнике», ныне воспринимаемые игроками как совершенно обычное дело. Мало того, они довольно-таки быстро поверили в свою исключительную привилегированность и особые права. Это произошло из-за потворства других представителей «второй волны», позволявших членам «новой элиты» унижать себя любым немыслимым образом.
– Эй, ты! Ну-ка, поди сюда! – такое обращение к попавшему в «мертвятник» игроку, два года назад еще совершенно немыслимое, можно было слышать теперь все чаще и чаще. – Живо беги за водой и дровами! Что значит – не хочу?! Тогда вообще из мертвятника не выйдешь! В «черный список» захотел?!
То есть: причиной разлада послужило банальное человеческое охуевание. Косые взгляды, разговоры на повышенных тонах и оброненные не к месту презрительные слова стали подобны сочащимся из-под земли струям рудничного газа. Пока газа было немного, от него не было вреда, но постепенно количество косых взглядов увеличивалось, тон разговоров крепчал, а в произнесенных словах сквозило все больше презрения.
И вот в Заходском, в ночь с 8 на 9 мая 1996 года, в 00 часов 30 минут концентрация газа стала предельной. И грянул взрыв! Он был не таким уж и сильным: никого не убило и даже толком не обожгло. Но когда рассеялся дым и люди подняли к небу закопченные лица, то увидели над горизонтом новую звезду – багрово-огненную, с острыми, как бритва, лучами. Начало войне было положено, и уже никто не мог уклониться от битвы.
В ночь с восьмого на девятое великое множество людей собралось в районе Турнирной Поляны. Публика подобралась самая разнообразная, а поводом послужило вот что. Устраивавшая «Старую Англию» Ника вздумала объявить местность «от ручья и дальше» собственной территорией, на которую запрещалось заходить приехавшим на «Скандинавию» игрокам. Год назад над таким заявлением бы просто посмеялись, да и сейчас одно это вряд ли могло послужить достаточной причиной для каких-либо решительных действий. Это был просто «еще один камушек в наш огород». К несчастью для Ники, таких камней накопилось уже более чем достаточно – и склон неожиданно рухнул. Лавина пошла.
Началось с того, что москвич по имени Турин залез на одиноко стоящий валун и повел такие речи:
– Это что же такое творится? – обличающее начал он, указывая облаченной в камуфляж рукою в сторону ручья. – Чьи это там светятся костры?
Сам Турин на этой игре облекся силой божественной персонификации. Он исполнял роль Тора, и чем ближе к ночи, тем меньше в нем оставалось от Турина. Он стоял на валуне, размахивая руками и вращая лысой башкой, и проповедовал с таким усердием, что послушать его собралось более тридцати человек. Речи он говорил вполне в духе скандинавской культуры, но в них было кое-что и от самого Турина. В темноте и под нитразепамом мне показалось, что Тор и взаправду сошел на землю – прямиком со старых нацистских плакатов.
– Жирные попы в Англии греют у каминов свои животы! – голос Турина разносился окрест, как из мегафона в концлагере.
– А-а-а! – подхватили мы, очень довольные таким началом.
– Убогие фермеры и крестьяне нам не помеха! Готовьте факела…
– И бензин! – надсадно заорал я. – И бензи-и-ин!
– И бензин, – согласился Турин, а затем поднял руки, глубоко вдохнул и заорал так, что даже мы удивились.
– На войну! – взвыл Турин, как воет на подлете авиабомба. – Все на войну! В темноте возникла сумятица, и посреди неё я заметил, как Маклауд подошел к Турину и о чем-то с ним шепчется. Прибыло еще народу, теперь все пространство вокруг камня было заполнено людьми – в темноте едва видны были безмолвные, неподвижные силуэты. В установившейся тишине Турин заговорил размеренно и спокойно:
– Там, за ручьем Англия – страна вырожденцев и сорокоманов. Там правит Ника – мерзостная карла, и мы больше не в силах это терпеть! Тут голос его снова окреп и загремел над поляной:
– Ведь сегодня, в этот праздничный день, вы поддержите этот клич? – тут Турин вскинул руку и заорал так, что у меня зазвенело в ушах: – Хайль Гитлер!
– Зиг Хайль! – нестройно ответили разрозненные фанатики, рассеянные в толпе.
– Что? Так-то вы поёте? А ну, еще раз! – возмутился Турин. Он снова набрал воздуха и повторил свой клич. – Хайль Гитлер!
– Зиг Хайль, – грянуло в ответ над поляной, гулко, словно разорвался фугасный снаряд. Вспыхнули бензиновые факела, и в их свете Турин спрыгнул с камня и двинулся по направлению к ручью. По дороге он продолжал орать:
– Девятого мая! В этот праздничный день! Хайль Гитлер! А публика сзади размахивала факелами и выла на разные голоса, отзываясь:
– Зиг Хайль! Хайль Гитлер – Зиг Хайль! Вечеринка задалась, а когда надоело орать про Гитлера, мы затянули свою:
Водку бы в глотку и полный вперед!
Адский бульдозер по трупам ползёт [Текст группы Коррозия Металла: «Распутин»]

Ничего нет лучше, чем идти дружной толпою по лесу и орать. Когда вокруг темнота, и только кое-где видны шипящие огни факелов. В такие моменты чувствуешь себя так, будто бы движешься вместе с огромной волной, поднявшейся из озера и затопившей весь лес. Вскоре тридцать пар ног перешли по скользким, качающимся бревнам на тот берег ручья – и оказались на территории Никиной Англии.
– Драккары викингов стоят у ваших берегов, – заявил Турин обитателям первой попавшейся стоянки, а Строри добавил: – Гондоны вы ебучие!
Часть из наших собеседников, что поумнее, бежала, а оставшихся мы успели пленить, сбив с ног и опутав веревками. Одного привязали к кресту и вкопали посреди стоянки, а остальных загнали в воду – кого в озеро, а кого в ручей. Пока занимались этим, прибежала Ника.
– Какое вы имеете право… – визгливо начала она, но увидев Турина, неожиданно замолчала. Видно, её навели на нехорошие мысли огромные ботинки, подтяжки и лысая голова.
– А-а-а! – обрадовался Турин. – Кого я вижу! В этот праздничный день…
Но Ника не дала ему возможности развить свою мысль, бросилась в лес и исчезла между деревьями. Преследовать её не стали, так как у собравшихся поменялось настроение. Первоначальный задор рассеялся, сменившись спокойной радостью содеянного. Единый монолит норвежско-фашистского войска раскололся на группы и исчез в темноте.
Мы остались в компании Маклауда, единственного человека (из числа участвовавших в походе), оказавшегося свершившимся весьма недовольным.
– Сколько криков было, – угрюмо пожаловался он, – на три Освенцима! А ничего существенного не сделали, гордиться-то нечем!
Мы уселись на берегу озера и внимали его речам. По обычаю Хирда Маклауд носил «гномейку» – мешковатую куртку с длинным, до пояса, капюшоном, стригся под горшок и начал отпускать бороду. Из всего Хирда он был единственный, кто с нами разговаривал, но взаимопонимание на первых порах между нами было очень и очень затруднено. Маклауд не пил, не курил, не употреблял наркотиков и верил в бога, при этом люто ненавидел всех наркоманов, алкоголиков и сатанистов. Нам он так прямо и заявлял:
– Ненавижу вас, безбожники, до дрожи в зубах!
Стандартной формой приветствия между нами стала позаимствованная у Гаррисона в «Стальной крысе» фраза:
– Ненавижу тебя, Чака! – приветствовали его Строри и я, а он отвечал: – Ненавижу тебя Мшика, ненавижу тебя, Фасимба!
Имя прилипло, и долгие годы мы называли его не иначе, как Чака. К тому времени мы успели присмотреться друг к другу, благо участвовали за разные стороны в целой куче потасовок, штурмов и одиночных боёв. Этой зимой в Александровской было немало характерных случаев, иллюстрирующих атмосферу нашего знакомства.


По зиме в Александровской, на территории царского парка, устраивали кучу однодневных игр. Каждая из них сводилась в результате к одному и тому же: штурму одной из сторон развалин старого донжона, называющегося Арсенал. Это старое здание метров тридцати высотой, окна и двери в котором заложили красным кирпичом под цвет стен, оставив только два нешироких лаза. Первый начинается в трех метрах от земли и представляет собой пролом в кладке метр на метр шириной. Он открывается в высокий зал со сводчатым потолком, как в церкви, а изнутри под проломом насыпана куча песка. Вставший на неё человек может, если захочет, выглянуть в пролом, поэтому взять замок с этой стороны практически невозможно. Один человек может здесь весьма успешно защищать крепость от всех, кто, кряхтя и надрываясь, попробует взобраться по наружной кладке и втиснуться в проем.
Второй вход в крепость идет через обширный подвал. Подойдя снаружи к подвальным окнам, видишь только чернильную темноту, затаившуюся в наклонных световых шахтах, пробитых в стенах двухметровой толщины. Съехав по этим шахтам на щитах, попадаешь в подвал из нескольких залов, где пол изрыт глубокими ямами и вообще ничего не видно.
Здесь гостей замка, ослепленных переходом с яркого света в практически полную темноту, могут подстерегать разные досадные неожиданности. Здесь разворачивались жестокие бои «вслепую» между атакующими и защитниками. Предусмотрительные бойцы Хирда сидели перед таким штурмами с закрытыми глазами, чтобы дать освоиться зрению, но все равно – такой десант является одним из самых опасных этапов мероприятия.
В подвале начинается винтовая лестница длиной в двадцать ступеней, другой конец которой выходит уже внутри Арсенала. Если вы подниметесь по этой лестнице, то окажетесь в проеме невысокой каменной арки, над которым нависает здоровенная гранитная плита. Это место заслуживает особенного внимания.
Арка открывается в узкую каменную кишку, чье дно располагается метра на два ниже общего уровня пола. Когда стоишь у выхода из арки, пол замка начинается примерно на уровне твоей головы. В другом конце этого провала расположена узкая лесенка, поднимающаяся наверх из этой щели.
Так как замок считался нашим, то и оборонялись в нем мы. Перед самой аркой занимал позицию Слон, со щитом в руках и с куском железной трубы, которую он окрестил «Каннибал». Остальные располагались поверху, над провалом и вдоль каменной кишки. Кому кажется, что вынырнуть из арки, отодвинуть Слона и прорваться к лесенке под градом сыплющихся сверху ударов будет легко – тот человек вообще ничего не понимает в штурмах. Потому что даже если все это удастся осуществить, надо будет еще подняться по лесенке.
В то время я как раз подарил Строри собственноручно изготовленный кистень. Ручка из трамвайного поручня, обтянутая камерой от велосипеда, пропущенная насквозь капроновая веревка и композитный боёк. То есть узел, забранный во множество слоёв изоленты, между которыми уложены маленькие гаечки, винтики и кусочки свинца. Последний слой изоленты скрывает куски поролона, так что на ощупь боек кажется мягким, словно новорожденный птенец. Все устройство длинной не более метра и динамикой больше напоминает нагайку, нежели кистень.
Перед самым боем Маклауд, желая прикинуть силы нашей обороны, залез на стену и просунул голову в пролом кирпичной кладки. Строри, ожидавший чего-то подобного, ударил его кистенем, но Маклауд оказался расторопным и успел убрать голову. Кистень попал в верхний камень – «венец» кладки, и от этого удара кирпич лопнул и посыпался вниз.
Следующим под кистень попал Костомир. Он высунулся из арки, не зная, что Строри сидит прямо у него над головой – на гранитной плите, нависающей над выходом из подвала. Строри хлестнул кистенем и разбил Костомиру голову. Через десять минут Костомир объявился снова, но теперь предусмотрительно надел на забинтованную голову шлем.
Следующую попытку предпринял Ааз. Он скрытно подобрался к выходу из арки, подсечкою сбил с ног Слона и бросился к лестнице. По нему лупили не менее чем с восьми сторон, поэтому он передумал, пробился обратно к арке и скрылся в подвал. Следом за ним мы послали разведку – двоих молодых ролевиков, прибившихся к нам и участвовавших в обороне замка. Они вошли в арку с оружием наизготовку и скрылись в чернильной тьме. Строри начал считать удаляющиеся шаги.
– Раз, два, три… десять, одиннадцать, двенадцать… Затем мы услышали короткий шум, звуки ударов и приглушенные стенами крики.
– Готовы, – удовлетворенно высказался Строри. – Чака здесь!
Все кивнули, согласные с его выводами. На уровне двенадцатой ступени в толще камня, окружающего винтовую лестницу, расположена глубокая ниша. Когда идешь по лестнице, то в какой-то момент оказываешься к ней спиной. В такой момент спрятавшийся в нише враг может взять с неосторожного разведчика кровавую плату. Эту нишу впервые приспособил в дело Маклауд, а мы запомнили и взяли за правило: никогда не спускаться в подвал первыми.
По правде говоря, мы вообще старались туда не спускаться, так как это пару раз чуть не довело до беды. Пьяные и в темноте, мы были не в силах отличить друг друга от воинов Хирда. Так мы немало пострадали в отражении штурмов, в которых Морадановские войска и не думали учувствовать. Чтобы избежать самоопиздюливания, мы старались концентрировать силы обороны наверху, вокруг арки.
Как-то раз, после отражения очередной атаки, мы услышали из арки нестройный шум голосов, топот и грохот оружия. Мы весьма удивились, так как люди Хирда нападали из подвала бесшумно, а тут словно демонстрация шла. Мы изготовились к бою и через несколько мгновений увидели целую толпу сорокоманов, поднимавшихся из подвала в сомкнутом строю. Сзади были слышны глухие удары щитоломом по плечам и голос Маклауда:
– В навал, пидарасы! Что вы тут дрочите? Вперед, поживей!
Оказалось, что он сумел привлечь целую тусовку дебилов для участия в штурме, обещая им легкую победу, почести и горы золота. Вместо этого их загнали в подвал, построили на лестнице и погнали вперед, выдавливая из прохода щитами и подгоняя отстающих щитоломами. Задние стали напирать на средних, средние – на передних, а перед теми открылась вся ужасающая перспектива: каменное жерло мясорубки с железными трубами заместо ножей.
Первые же высунувшиеся в проем упали с разбитыми головами, но на них из проема вынесло следующих, а за ними еще и еще. Кое-кто, осознав в какой блудняк их втравили, ринулся назад – но арку перегородили изнутри стенкой щитов бойцы четвертой центурии. Ходу назад не было никому. Это была бойня, а не война.
Под конец Строри подковырнул ручкой кистеня гранитную плиту и уронил её на атакующих сорокоманов, частично засыпав проход. Плита ни на кого не попала, но навела такого ужасу, что над ямой встал многоголосый, исполненный мольбы жалобный вой. За этот подарок мы прониклись к Маклауду чем-то, отдаленно напоминающим теплые чувства.
Условия для штурмующих были очень тяжелые, но однажды наши противники взялись за дело всерьез. Притащили откуда-то доспехи и шлемы, прикрылись сверху щитами и начали штурм – долгий и методичный. Сорокоманов вперед больше не гнали, а в первых рядах дрались Маклауд, Костомир, Леголас и Ааз. Ааз дрался глефой, и когда я приехал домой, то у меня вся грудь была в багровых полосах – следах этого чудесного оружия. Нас стали теснить, так что пришлось отступать – с боем, постепенно теряя людей. Мне повезло продержаться до самого конца, и ворвавшиеся в зал хирдмены загнали меня на кучу песка в центре второго зала.
Пиздец, понял я, глядя как меня обступают люди в гномейках и со щитами. Но перед тем, как все это сомкнулась и мне как следует накатили, удача улыбнулась мне еще один раз. Среди атакующих затесался какой-то идиот, сорокоман со щитом-геральдикой и деревянным мечом. Желая славы, он первым бросился на меня. Тут-то я и ударил его Травмой – так, как научил меня однажды Тимка Левицкий.
При таком ударе меч выбрасывают из-за спины, держа в выпрямленной и направленной к низу руке. Клинок приходится в нижнюю кромку щита, а затем усилием плеча и кисти направление удара изменяется. Меч скользит по поверхности щита, липнет к нему, словно описывая половину окружности. Удар заканчивается над левым плечом и обычно попадает в голову, причем с большой силой.
Так вышло и на этот раз – нападающему разбило башку, а у меня оказалась пара секунд, чтобы этому порадоваться. Потом щиты сомкнулись и мне взвесили самому – так, что вся моя радость куда-то улетучилась. Так Морадан отплатил нам за неудачу в Кавголово и еще раз освежил термоядерные традиции нашего командного соревнования.
Мы провели с Маклаудом тактические переговоры и сошлись вот на чем. Есть, сообщил нам Маклауд, такая потешная игра – красться по ночам вокруг чужих стоянок с удавками, тихонечко умыкая разные полезные вещи и зазевавшихся людей. Люди в лесу, проповедовал Маклауд, обычно ведут себя как полоумные слепцы. Они обращают взор к игре бесноватого пламени, а слух – к пустым речам, которые ведут между друг другом.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 17

Воины тьмы, растворившись в сумерках, могут незримо и неслышимо ходить между ними, а нужна для этого только подходящая одежда темных цветов и мягкая обувь. Люди ориентируются в темноте преимущественно на силуэт – поэтому достаточно застыть в нехарактерной для разумных существ позе. Тогда беспечные ночные поимщики напрасно будут утруждать намозоленные светом глаза. Странный куст или коряга – вот и все, что они смогут увидеть. В доказательство этого Маклауд выкрал со стоянки Шестисотого Драккара одного приблудного идиота, по случаю оказавшегося у тамошнего костра. Подобравшись ночью к их стоянке, Маклауд некоторое время выжидал, выбирая себе жертву, а затем начал медленно подбираться все ближе и ближе. Я наблюдал за этим, сидя в развилке дерева, и все видел. Маклауд накинул сидящему у костра жирному очкарику удавку на шею, взрывным движением протащил его несколько метров до ближайших кустов, а там взвалил на спину и поволок дальше в лес.
На стоянке даже не сразу поняли, в чем дело. Маклауд выбрал момент, когда внимание остальных было отвлечено, так что пропажу очкарика заметили, только когда он коротко вскрикнул откуда-то из-за кустов. Это Маклауд немного ослабил удавку, чтобы ебаный очкарик на самом деле не задохнулся – а потом снова затянул у него на шее смертельную петлю.
Мне хорошо было видно, как люди Драккара ведут поиски. Метались по земле лучи фонарей, выхватывая из темноты куски окружающей местности: мокрые кусты, траву и стволы деревьев. Но в мою развилку никто не светил, еще раз подтвердив старое правило: люди в лесу редко смотрят вверх, неважно, днем или ночью. Строри, сидевший на соседнем дереве, показал мне жестом: «Всё отлично, Чака не соврал! Похоже, новая игра будет иметь сокрушительный успех!». В рамках новой программы я отправились с Маклаудом в сторону танкового полигона, в район поворота на Нотингейм. По поступившим к нам сведениям, там окопались стоянкой какие-то ролевики. Еще с дороги мы увидели сквозь деревья свет и услышали звуки приглушенных голосов. Устроившись в трех метрах от костра, в старом окопе, мы принялись наблюдать. Видимость была хорошая, чуть-чуть выставив головы над слоем палой хвои, мы могли легко осмотреть все пространство стоянки. Двенадцать человек, парни и девушки, расположились в кругу сосен и вели странные, смущающие разумение разговоры. Большинство надели в качестве украшений разнообразные феньки, носили хайратники и щеголяли длинными волосами. Разговор их крутился вокруг небольшого браслета, который демонстрировал собранию один из участников.
– Этот амулет, – надменно толковал он, тряся усыпанной феньками рукой, – заряжен тремя видами первичных энергий…
– Что-то не похоже, – возражал его коллега, кутающийся в блестящий, переливающийся синтетическими цветами плащ. – Две я вижу, но вот третья…
– Да ты посмотри нормально, зрением хаоса посмотри! – вмешалась в разговор какая-то толстая баба. – Не видит он!
Она сидела, привалившись к стволу дерева спиной к нам – так, что её лица не было видно. Попутно она нарезала хлеб и колбасу, приготавливая для всей компании бутерброды. Что и навело меня на дерзкую, зато удачную мысль.
Подобравшись поближе, я лег у того же самого дерева, где сидела бутербродная толстуха, только с другой стороны. По мере приготовления толстуха стала бутерброд за бутербродом направо от себя – а я вытягивал руку и брал один за другим, пока не забрал все. Последней толстуха поставила только что початую бутылку водки – и я забрал и её. Спрятавшись обратно в окоп, я поделился бутербродами с Маклаудом, а водку принялся потихоньку пить сам. Через несколько минут донеслись первые возгласы возмущения.
– Ну, где же бутерброды? – спросил надломленный и недовольный, плаксивый голос.
– Как где? – удивленно отозвалась толстуха. – Ты же их только что вот отсюда забрал!
– Какое забрал?! – в плаксивый голос влились ноты справедливого возмущения. – Не брал я!
– Хватит придуриваться! – властно рявкнула толстуха. – Водку ты тоже не брал? Началось судилище, полное взаимного недоверия, поклепов и обвинений. Некоторое время мы слушали спокойно, а потом Маклауд взял камень и запустил им в почтенное собрание. Голоса спорщиков умолкли, установилась относительная тишина. Тогда один из собравшихся, наряженный в костюм ниндзя, поднялся и обвел собрание долгим взглядом. Во всей его позе читалось чувство нескрываемой радости, почти торжества. Он явно попал на собрание не по профилю: кругом заседали астральные воины, иномировые существа и могучие колдуны. «Тихому убийце» не было среди них места. Но теперь настал, как он полагал, его час. Взмахнув деревянной катаной, ниндзя присел на корточки и принялся страшно шипеть, имитируя специальное боевое дыхание. Он шипел так громко, что его можно было расслышать не только из окопа, но и с самой дороги. Затем он двинулся в нашу сторону, прошел по самому краю ямы, вышел на дорогу и припал ухом к земле. Минуту или две он пролежал, слушая землю, а потом поднялся на ноги и опять принялся шипеть. Но быстро заскучал и двинулся обратно к костру по тому же маршруту – мимо нашего окопчика. Миновав нас и выйдя на границу света и тени, ниндзя выпрямился во весь рост, вложил катану в поясные ножны и обратился к замершему неподвижно собранию:
– Никого нет… – начал он, но тут сердце Маклауда не выдержало.
Неслышно встав из окопа за спиной у ниндзя, Маклауд пнул его пониже спины. Так, что ниндзя перелетел через костер и растянулся на противоположном конце поляны. Сделав это, Маклауд практически мгновенно нырнул обратно в окоп. Наблюдая, как ниндзя, шипя и бешено вращая катаной поднимается с земли, я думал, что лишусь со смеху ума. В узкую прорезь маски ниндзя мне хорошо были видны его глаза – широко распахнутые, побелевшие от удивления и страха.

Цепной Отец и собачья печень

«Поганки червивыми не бывают».
Новый микологический словарь

В один из летних дней в Заходском случилось чудо – дух святости, неукротимый и мощный, сошел прямо с июньского неба на Болгарского Святого Отца. Это произошло за Турнирной Поляной, неподалеку от остатков старого финского фундамента, возле которого поселились Болгаре. Рядом с этим местом расположен глубокий бункер, на верхушке которого выросла здоровенная сосна, о которой еще пойдет речь в этой истории. Эту стоянку Болгаре объявили своей и назвали «Утехой».
Болгарский Святой Отец (которого его товарищи сокращенно называли СВОТиком) позиционировал себя, как религиозный фанатик. Он ввел термин «Святая Болгария» и потребовал, чтобы на верхушку сосны над бункером водрузили кусок железнодорожного рельса. С матом и криками, прокляв все на свете, а особенно – Святого Отца, Болгаре подняли рельс на дерево с помощью длинной веревки.
Это было нужно затем, чтобы Святой Отец мог по три раза на день забираться на сосну и трезвонить службу. После этого С. Отец спускался на землю и начинал проповедовать перед собравшимися о дьяволе и первородном грехе. Этим он удивлял нас до глубины души. Казалось бы, на что человеку верующему вести столько разговоров о дьяволе?
Высокий, с бледным лицом и тонкими пальцами пианиста, Святой Отец поражал воображение искренней фанатичностью своих речей. За короткое время он добился того, что Болгарская Церковь стала известна на весь лес, а их колокол гремел от станции и до самого полигона. Как-то раз, выпив литр спирту на троих с Богом-отцом и Богом-сыном, Святой Отец неожиданно перекинулся. Он перестал узнавать своих товарищей и весь отдался делу проповеди против засилья Грибноэльфийской мерзости и скверны. Но разум у него помутился, и Грибные Эльфы мерещились ему там, где их и в помине не было. Подобравшись к Болгарину Дэду, парню почти двух метров ростом и весом за сто килограмм, Святой Отец уверенно заявил:
– Попался, Строри, безбожник! – и заехал Дэду по роже кулаком.
Аналогичный случай вышел с Болгарином Соколом, росту в котором не так уж и много. Подойдя к Соколу вплотную, Святой Отец выставил палец и начал обличать:
– Покайся, Джонни, диавольское отродье!
Видимо, в моё покаяние Святой Отец на самом деле не верил. От слов он тут же перешел к делу, ударом кулака разбив Соколу губу. Поначалу никто не мог понять происходящего, но потом быстро разобрались. Это случилось, когда Святой Отец увидел подошедшего Строри и начал ему плакаться:
– Дэд, брат! Один ты меня понимаешь! Эти безбожники…
Тут все стало ясно, непонятно было только одно – что делать со Святым Отцом? А Болгарский Пастор продолжал форсировать ситуацию. Костик-постпанк привез с собой в лес собаку, здоровенного кобеля московской сторожевой по кличке Маркел. Костик посадил его на цепь возле дерева, а сам пошел под навес: выпить водки и пострелять из привезенного им гарпунного ружья. Святой Отец, увидав собаку, пришел в лютое неистовство.
– Покайся, шерстью покрытое отродье Сатаны! – возопил он, приближаясь к сидящему на цепи Маркелу. – Покайся, тебе говорю!
Маркел пьяных людей (как и остальных двуногих) охуенно недолюбливал – поэтому принялся беситься, хрипеть и рваться с цепи. Но Святого Отца это не испугало, наоборот – подействовало, будто плащ матадора на быка.
– Угрожаешь мне? – заорал он. – Молись, нехристь, своему собачьему богу! Сейчас я вырву у тебя печень! Его попробовали отговорить, но Святого Отца это только раззадорило.
– Кого спасаете? – взвыл он. – За кого заступаетесь?! Не бойтесь, бой будет честным! С этими словами Святой Отец встал на четвереньки и бросился вперед. Все, кто это видел – замерли, разинув рот, не в силах поверить собственным глазам. Маркел один раз уже сорвался с цепи, память об этом случае еще не успела выветриться.
Неизвестно, что разозлило Маркела в тот раз – но он бесился на цепи, пока одно из звеньев не лопнуло. Собравшиеся тут же бросились к окрестным деревьям и расселись там, словно птицы по ветвям. Через несколько секунд на поляне остался только Маклауд, который замешкался и не успел убежать. На него-то и бросился Маркел, озверевший от долгого сидения на цепи. Но сделал он это зря. Вместо того, чтобы попробовать скрыться, Маклауд подхватил с земли алебарду и с размаху съездил ею Маркелу поперек его оскаленной рожи. Удар был так хорош, что Маркел покатился о земле, а когда поднялся – убежал и некоторое время не показывался из лесу. Но одно дело – перетянуть московскую сторожевую алебардой, и совсем другое – напасть на неё без оружия, стоя на четвереньках. Такое никому из присутствующих в голову не могло прийти. Даже Маклауд, хоть он и упрекал нас за проявленную перед лицом неразумного животного трусость, вряд ли бы на это отважился.
Но на это отважился Болгарский Святой Отец. Бросившись вперед, он обхватил Маркела руками поперек туловища, а зубами впился ему в правую переднюю лапу. Маркел навалился на святого Отца сверху, немилосердно кусая его за загривок – но увяз зубами в ватнике и упустил свой шанс. Святой Отец вовсе не шутил: его зубы прокусили шкуру и глубоко впились в собачью плоть. Шокированный таким поведением высшей из известных ему форм жизни, Маркел не на шутку перепугался. Он завизжал, забился на цепи – а потом поднатужился и оборвал её в том месте, где она крепится к ошейнику. Стряхнув с себя Святого Отца, Маркел бросился бежать, припадая на прокушенную переднюю лапу и подвывая.
– Все с ужасом следили за его бегством, но потом увидели – бояться следует вовсе не убегающего Маркела. Потому что Святой Отец подобрал с земли топор и двинулся к костру рваной походкой сбоящего автомата. Взгляд у него был такой, что Соколов сразу же все понял.
– Аврал! – закричал он. – Отче перекинулся!
Совокупными усилиями удалось отнять у Болгарского Пастора топор и связать его остатками Маркеловой цепи. Святой Отец бесновался на цепи, пуская слюну и рыча, когда появился Костик-постпанк с хромающим Маркелом и взведенным гарпунным ружьем.
– Кто из вас тронул моего пса? – с порога начал он. – Пиздец всем, кто обидел мою собаку! В ответ на это Гаврила-болгарин показал на Святого Отца.
– Вот, – информировал он Костика. – Вот кто это сделал!
– Чем это он его? – спросил Костик, разглядывая лапу Маркела. – Ножом?
– Зубами, – ответил Гаврила, а затем вкратце обрисовал перед Костиком кровавую картину развернувшихся на поляне событий. – Не веришь? Посмотри-ка внимательнее! Костик подошел к Святому Отцу и вгляделся. В наступающих июньских сумерках было видно, что вся пасть (а иначе не скажешь!) у Святого Отца перемазана в крови, а на подбородке налипли клочья собачей шерсти.
– Охуеть… – тихо сказал Костик. – Первый раз такое вижу!

– Забирай свою собаку и иди, – строго сказал Сокол. – Пока мы нашего Отче на неё не спустили! Спустилась ночь, раскинув над Утехой яркий купол далеких звезд. Теплый ветер нес с озера запах ряски и тростников, вокруг освещенного костром пространства столпились деревья. Но покоя не было этой ночью ни в Утехе, ни возле неё. Стоял неумолчный крик, раздирающий уши – это бесновался связанный цепью Болгарский Святой Отец. Он бился в цепях, словно Бартлет Гринн в плену у епископа Боннера, [Персонажи книги Густава Майринка «Ангел западного окна»] и выл:
– Джонни, козлина! Уже спишь? Я выгрызу тебе печень!
Иногда он затихал и некоторое время лежал спокойно, а потом начинал звать тихим и нежным голосом, полным едва сдерживаемых слез:
– Я пианист, развяжите мне руки. Ослабьте цепи, я ведь пианист! Боря, иди сюда! Борис поверил Святому Отцу и подошел поближе.
– Наклонись, я тебе что-то скажу, – прошептал Отче угасающим голосом. – Не хочу, чтобы слышали эти…
Боря склонился и едва не лишился уха: Отче изогнул шею и ударил челюстями, промахнувшись не более, чем на сантиметр. Разъяренный своей неудачей, он снова принялся биться в цепях и выть:
– Джонни, козлина! Ты не спи! Слышишь, козлина? Я выгрызу у тебя печень! Затих Святой Отец только под утро. Его глаза широко открылись, из них потекли слезы, и Святой Отец внезапно глубоко уснул. Тогда Сокол снял со Святого Отца цепи, отнес его в лес и там устроил дремать на пенке. Взяв литр спирта, он принялся караулить сон Отче. К утру мы думали, что Сокола самого придется посадить на цепь – до такой степени он накараулился. А Святого Отца с тех пор стали называть не иначе, как «Цепной Отец», сокращенно это будет – ЦЕПНОТик.

Другой подобный случай вышел в Утехе с другом Гуталина Ильей, получившим из-за этого прозвище Лейтенант. Гуталин играл с Ильей в одной баскетбольной команде и решил по случаю вывести его в лес – чтобы познакомить с братьями. Но для того, чтобы поехать в Заходское, Илье пришлось закосить военную кафедру у себя в институте. Он немало беспокоился по этому поводу – пока они на пару с Гуталином не распили два литра разведенного до семидесяти градусов спирта. Тогда волнение Ильи трансформировалось, неожиданно превратившись в настойчивый бред угрожающего характера.
Забравшись среди ночи в палатку к Гуталину (который лежал еле живой, так как выпитое не пошло ему на пользу), Илья принялся бешено его тормошить:
– Саша, вставай! Саша, вставай!
– Что? – бесцветным голосом спросил Гуталин, который не смог бы встать, даже если бы очень этого захотел. – Что случилось?
– Мы находимся в зоне радиационного, химического и бактериологического заражения! – скороговоркой выпалил Илья. – Надо срочно отсюда валить! Собирай вещи!
– Ебанись ты! – вяло отозвался Гуталин, который только и мог, что через каждые пятнадцать минут высовываться из палатки и блевать. – Попить мне принеси!
– Все заражено! – заорал Илья в ответ так, что Гуталин даже зажмурился. – Здесь пить ничего нельзя! После этого Илья уселся на пятки и принялся бормотать, раскачиваясь и обхватив голову руками:
– Я лейтенант… весь мой взвод на полигоне погиб… весь мой взвод, все парни… Неожиданно Илья вскочил, бросился к Гуталину и снова принялся его трясти:
– Мы найдем труп ефрейтора, у него рация была. Мы разыщем его, я обещаю! Слышишь меня?! Отчаявшись добиться от Гуталина адекватной реакции, Илья поднял руки к лицу и пронзительно закричал:
– Атомный удар, атомный удар! Волна слизнула танки, как кот сметану!
Затем Илья принялся гладить Гуталина (завсегда бреющегося налысо из-за националистических убеждений) по голове.
– Радиационный фон… – бессвязно бормотал Илья. – Саша облысел, мы все тоже облучены… Никаких объяснений Илья слушать не захотел, и чуть что – принимался бегать кругами, то плача, а то крича во весь голос:
– Атомный удар, атомный удар! Мой взвод погиб! Я лейтенант!
Так продолжалось всю ночь и большую часть утра. Только к полудню случившийся в районе Утехи Барин сумел поправить сложившееся положение. Для этого он заступил Илье дорогу и заявил:
– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
– Слушаю вас, – потерянно ответил Илья, силясь сфокусироваться и смотреть прямо перед собой. – Обращайтесь!
– Почему вы, товарищ лейтенант, – строго начал Барин, – одеты не по форме? Илья перевел взгляд на свою коричневую кожаную куртку, на такие же штаны и еще ниже – на рыжие шведские ботинки старого образца. Видно было, как он скрипит мозгами, ища этому хоть какое-то объяснение. Но Барин не дал ему времени на раздумья:
– И еще! Чего это вы, товарищ лейтенант, ходите волосатый? – поинтересовался Барин, дергая Илью за свободно свисающую русую прядь. – И не стыдно вам?
Тут Илья пришел в себя, огляделся по сторонам просветлевшим взором и принялся Барина благодарить.
– Казалось мне, – признался он, – что я лейтенант, и что весь мой взвод на полигоне под атомным ударом погиб! Кабы не Андрюха, то и не знаю, что бы я сейчас делал!
– Да уж! – рассмеялся Сокол, многозначительно глядя на дерево, к которому привязывали Святого Отца. – А вот мы знаем, как надо в таких случаях поступать!

В начале июля Мирт устроил в Заходском свою игру. На ней отличился Гоблин, причем несколько раз подряд. Однажды к нам на стоянку вышел один господин, имени которого мы в тот раз не удосужились спросить, а теперь узнать его уже не у кого. Он подошел к нашему костру и предложил кому-нибудь из нас сразиться с ним.
Вызвался Гоблин – он как раз выпил столько, что его неудержимо тянуло в бой. Подобрав с земли пару прессфанерных брусков, Гоблин занял позицию напротив пришлого витязя. Тот нацепил небольшой щит, надел на голову глухой белый шлем и тоже изготовился к бою. Почему-то тот факт, что его противник собирается драться в шлеме, Гоблина крайне возмутил.
– Надел шлем – получай пизды! – заорал Гоблин и бросился вперед.
Первым ударом он сбил вниз щит противника, а второй и третий обрушил ему прямо на голову. Они были такой силы, что продолжать сражение маэстро не смог и был вынужден Гоблину сдаться. Мы были весьма довольны такой демонстрацией и очень хвалили Гоблина. Видимо, перехвалили, так как разошелся он не на шутку.
В Нимедийской крепости есть надвратная башня, с которой просматривается большой участок пустоши. Как-то раз мы заметили: на кромке леса появился человек и делает оттуда руками жесты угрожающего характера. Гоблин, пьяный сверх всякой меры, в это время блевал, перегнувшись через ограждение смотровой площадки. Подняв голову и увидев пришлого человека, Гоблин схватил лук собственного изготовления и принялся целиться в чужака.
– Стрелу в глаз! – предупреждающе крикнул Гоблин, но его слова не были приняты в расчет. Неудивительно – до кромки леса было метров тридцать, а Гоблин был пьян до такой степени, что едва сумел приладить к луку стрелу. Наконец он уперся животом в загородку, перестал раскачиваться и спустил тетиву. Текстолитовый пруток, которым стрелял Гоблин, взмыл в небо по высокой дуге, тенью скользнул по сумеречному небосводу и ударил в переносицу чужаку. Так Гоблин на насущном примере разъяснил, каково глумиться издалека над эльфийскими лучниками. Есть даже поговорка такая: «На ощупь бьют эльфийские стрелки!». Так вот это – про Гоблина.

Вскоре после этого случая нас пришли штурмовать Эйв и его товарищи. Когда они появились под стенами Нимедии, Эйв принялся выкликать себе поединщика. Тогда окончательно превратившийся в животное Гоблин спрыгнул вниз, по пути проломив своим телом ограждение надвратной башни, выполненное из толстых жердей. За одну из них он зацепился ногами, перевернулся в воздухе и упал головой вниз – сопровождаемый в полете кучей трухи и древесных обломков. С трудом поднявшись на ноги, Гоблин подобрал свои мечи и двинулся в сторону Эйва. Тот опередил его и ударил нагинатой в живот, но недостаточно сильно.
– Два хита, – сообщил Эйв, – хватит?
– А мне мало! – заорал в ответ Гоблин. – Мне мало, мне мало, мне мало!
Каждый такой крик Гоблин сопровождал ударом прессфанерного бруска. Последний из них разорвал на Эйве алюминиевую кольчугу, а самому Эйву сломал ключицу. Вполне возможно, что Гоблин совершил бы в тот день и еще какие-нибудь подвиги – но тут за Эйва вызвался отомстить его друг Агафоша.
Держа свои клинки на уровне пояса, Агафоша бросился на Гоблина, даже не думая защищаться. Пока Агафоша срывал дистанцию, Гоблин успел нанести ему несколько чудовищных ударов по голове и плечам, но без видимого результата. Этим он только разозлил Агафошу. Прорвавшись вплотную, он ткнул Гоблину в живот своими заточенными на конус мечами. Агафоша вложил в эти удары такую силу, что Гоблина приподняло в воздух и опрокинуло с ног. Сначала мы думали, что Агафоша запорол нашего Гоблина своими штырями – но все обошлось. В тех местах, куда попали Агафошины клинки, у Гоблина под кожей набухли чудовищные кровоподтеки. Без рубашки он выглядел теперь как человек, которого били по пузу кувалдой – бледная кожа, а на ней два багрово-черных, расплывающихся пятна.

Еще один случай с участием Гоблина вышел в Осиновой Роще, во время зимней однодневной игры. Гоблин и Строри, напившись водки, устроили там своеобразную манифестацию. Они подошли к собравшимся на поляне ролевикам и безо всяких объяснений принялись собирать у присутствующих мечи и кидать их на землю. При этом Строри призывно кричал, так что посмотреть на обещанное им представление собралась целая куча народу.
Когда толпа стала достаточно плотной, Гоблин со Строри обнялись – а затем Гоблин вынул из кучи один из мечей. Строри встал напротив и показал Гоблину – дескать, давай!
Тогда Гоблин размахнулся хорошенько и ударил Строри мечом по голове. Клюшка, из которой был сделан меч, не выдержала удара и лопнула. Строри выпил водки, утер выступившую кровь и сам потянул меч из кучи. Хлестким ударом он разломил этот меч об голову Гоблину так ладно, что не было даже крови.
Толпа взволновалась, начали громко возмущаться владельцы сломанных мечей. Но больше было все же недоумения: для чего это все? Постепенно недоумение перешло в ужас, когда Гоблин и Строри снова взялись за водку и за мечи. Некоторые клинки не удавалось сломать с первого раза, и приходилось бить еще и еще. Вскоре Гоблин и Строри были совершенно перемазаны кровью, а все пространство вокруг них было завалено обломками.
Братья прилично тогда друг друга похуярили – но зато одержали полную моральную победу. По лицам тех, кто наблюдал эту манифестацию, можно было заключить вполне однозначно: нас теперь до конца дней будут считать дебилами, но вслух этого не скажут. Связываться не захотят.

Как-то раз в Нимедии мы слушали рассказ Слона о том, что он видел в передаче «Сам себе режиссер». Будто бы какой-то мужик взял двухметровое бревно, обмотал его концы цепью, а на метровые остатки вывесил по чурбаку. Этим устройством народный умелец выучился вращать особым способом, а как именно – Слон берется нам немедленно показать. Для этого он уже приготовил тщательно ошкуренное бревно, тренировочный вариант – без цепей и привешенных чурбаков.
Выполняется упражнение так: сначала бревно кладут на шею, параллельно линии плеч. Потом посылают правый конец бревна под левую подмышку, обкатывают по спине и вокруг поясницы и снова возвращают на плечо. Даже первый элемент чрезвычайно интересен, так как в ходе его наносятся два сокрушительных удара разными концами бревна. Мы представили себе строй Хирда под такими ударами, побежали к замковым укреплениям и живо изготовили каждый по такому же тренировочному средству.
Некоторое время мы развлекали себя такими упражнениями, а потом утомились – съели по полташке грибов и расселись возле костра. Вышла огромная луна, пространство вокруг Холма утонуло в её призрачном, белесом свете. Все было спокойно, пока я не заметил, что Гоблин положил в костер изготовленное мною «потешное» бревно.
– Эй! – позвал его я. – Ты, часом, не охуел?
Делать Гоблину замечания – пустое дело. Мне пришлось самому вставать и тащить бревно из костра, но тут Гоблин решил вмешаться. Угрожая мне покупным мачете, он стал насмехаться надо мной и всячески меня унижать. Я не смог этого вытерпеть, достал из-под лежанки свой палаш и набросился на Гоблина. Палаш у меня самопальный, его сделал еще мой папа из куска пилорамной стали. Это прямоугольный кусок железа с деревянной ручкой, который не идет ни в какое сравнение с Гоблиновским мачете – имеющим небольшую гарду, более длинным и сведенным на остриё.
Мы сцепились неподалеку от костра. Ветер раздувал пламя, но мне виден был лишь темный силуэт Гоблина и серебрящаяся в лунном свете полоска его клинка. Грибы изменили восприятие времени, Гоблиновское мачете взлетало и падало, словно в замедленной съемке. Когда лезвия встречались, в месте их столкновения вспыхивали шипящие длинные искры. Один раз я заметил, что полоска лунного света падает прямо на меня. С огромным усилием я успел отдернуть голову, но мачете прошло совсем рядом – его зазубренный край вырвал прядь волос из моей шевелюры. Меня подвела лишенная элементарной зашиты рукоять палаша – клинок мачете соскользнул по лезвию и рассек мне пальцы до кости. Я выронил палаш и был вынужден спасаться бегством. Обежав вокруг костра, я взвалил на плечи своё «потешное» бревно и стал поджидать Гоблина, наступающего на меня с мачете в руках.
Упражнения не прошли даром: первым же ударом бревна я выбил мачете у Гоблина из рук. Но дальше этого дело не пошло – Гоблин сорвал дистанцию, вцепился в бревно и попытался ткнуть меня выхваченным из ножен водолазным ножом. Так что бревно мне пришлось бросить. Весь перемазанный кровью, льющейся из рассеченной руки, я отбежал от Гоблина, поднял поллитровую бутылку из-под водки и принялся кричать:
– Погоняй свою ленивую лошадку! – орал я Гоблину. – Ну, ковбой! Погоняй свою ленивую лошадку!
Гоблин услышал меня, подобрал мачете и бросился вперед. Когда я метнул в него бутылку, нас разделяло около пятнадцати метров. Сверкнув в лунном свете, бутылка попала Гоблину горлышком в рот и отколола половину резца. Затем бутылка продолжила свое поступательное движение – разбила донышком Гоблину очки и сломала нос. Удар был так хорош, что Гоблин закачался, повернулся вокруг собственной оси и упал, широко раскинув руки. Строри утверждает, что момент, когда я стал кричать: «Погоняй свою ленивую лошадку!», выглядел сравнимо со сценами из старых ковбойских фильмов. Может, и не так круто, как в «Хороший, Плохой, Злой» – но уж всяко лучше, чем в «Лимонадном Джо».

Юхиббол Саг и удар молнии

«Учителя в школе могут спросить у тебя: „Встань, Петров, и ответь: кем ты хочешь стать? Плотником, маляром, инженером?“. Они ждут от тебя, что ты встанешь и выберешь из предложенных вариантов. Ты должен быть готов к этому вопроcу, чтобы ответить на него с места, не вставая:
– Нет, Марья Ивановна – инженером я быть не хочу. Я хочу быть Подонком!»
Курсы Молодого Подонка.

В субботу тринадцатого июля на станции Чудово мы обоссали мента. Получилось это так. Нашу электричку, направляющуюся в Малую Вишеру, нашли технически неисправной, застопили в Чудово и высадили всех пассажиров. Огромная толпа в страшной давке сгрудилась на бетонной платформе. Я стоял у самого края, ожидая, когда подадут новый электропоезд, и очень страдал от переполнения мочевого пузыря. Тут надо заметить, что страдал я не один.
По правую руку от меня так же маялся Егор Панаев по прозвищу Тень. Перед нами была весьма насущная проблема – отойти было некуда, а спрыгнуть с перрона нельзя, ведь в любой момент могут подать электричку. Отчаявшись, мы принялись мочиться прямо с края платформы, под осуждающими взглядами стоящих вплотную людей.
Когда ссышь на улице, а не у себя в толчке, то за струей обычно не смотришь. Наоборот, взгляд поднимается вверх, ты стоишь, задрав голову, пока с этим делом полностью не покончишь. Мы поступили именно так – задрали башки и таращились в июльское небо, когда с путей до нас донеслись жуткие крики, исполненные нечеловеческой злобы.
Сотрудник милиции, вздумавший пройти по путям вдоль платформы по каким-то служебным делам, июльским небом вовсе не интересовался. Вместо этого он елозил взглядом по низам: по железнодорожному полотну, по разбросанным бутылкам, хабарикам и использованным шприцам. Он так увлекся этим делом, что зашел прямо под наши струи и поначалу даже не заметил этого факта. Но заблуждение его длилось совсем недолго.
– А… СУ-У-УКИ! – заорал он прямо у нас под ногами. – СТОЯТЬ!
Мы глянули вниз, и я мгновенно, словно во вспышке озарения понял, что только что произошло. Панаев размышлял еще быстрее меня – когда я обернулся, чтобы посмотреть на его реакцию, Теня и след простыл. Но в меня мент вцепился обеими руками и начал тянуть вниз, стаскивая с платформы.
Тут произошло сразу несколько событий. Сначала объявили, что электропоезд на Малую Вишеру подают на соседнюю платформу, затем толпа с криками и бранью бросилась к переходу между перронами, а потом на пути рядом со мной спрыгнул Кузьмич. Он повел себя продуманно и осторожно – сначала предъявил менту свои документы, а потом вступил с ним в пространную беседу, выясняя его намерения в отношении меня. Мы вместе поднялись на уже очистившуюся платформу и проследовали по направлению к милицейскому пикету. Шли мы как раз мимо готовящейся к отбытию электрички на Малую Вишеру.
– А где тут у вас пикет? – как бы невзначай поинтересовался Барин, и мент показал рукой – дескать, вон где.
Я увидел свой шанс. Как только Барин отвлек внимание моего конвоира, я рванулся изо всех сил, прыгнул в сторону и нырнул в открытое окно электрички. Вагоны были настолько забиты людьми, что не то что преследовать меня, а даже втиснуться в тамбур представлялось немалой проблемой. Барин остался на перроне в обществе взбешённого мента, тот даже хотел оттащить его в пикет – но тут Кузьмич уперся.
– За что? – возмутился он. – Я-то в чем виноват?
Мент плюнул и отстал от него – и Барин забрался в вагон, степенно и без излишней поспешности. По железному телу электрички прошла короткая судорога, послышался грохот трогающихся вагонов, и вокзал за окном заскользил назад. Тогда я выбрался из-под лавки и спокойно вздохнул – мы снова ехали, а наш путь лежал в Подмосковье – на второй «Кринн» в Карабаново.
Мы сбросили рюкзаки на маленькой поляне посреди леса, в густой тени скрывающих небо еловых лап. Благодатная прохлада прятала нас от палящих лучей июльского солнца, Крейзи развел небольшой уютный костер, а Злую Голову тут же послали за водой. Мы взяли его с собой, чтобы он тащил наш походный инвентарь – четырехместную палатку, костровой трос, пилу и оба котла. Все эти вещи принадлежали ему, а кроме этого Злая Голова тащил купленные за свой счет запасы пищи для всей экспедиции. На него же мы возложили хозяйственные заботы – воду и дрова, ибо истинно сказано: «Не стесняйся, если кто-то захочет тебе помочь. Это твой будущий раб, глупо отказываться от такого подарка».

Едва поспел кипяток, только-только мы устроились на отдых с бутылкой черничной Элберетовки [Элберетовка бывает нескольких модификаций – медовая, клубничная, малиновая, черничная и «black currant»] и гашишем, как спокойствие нашего быта было неожиданно и дерзко нарушено. Какой-то очкарик в синей подделке под «Адидас» вывалился к нам на поляну из близлежащих кустов. Он подслеповато щурился, водя по сторонам прыщавым еблом, а в руках держал топор и здоровенную спортивную сумку.
interes2012

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 18

– Меня зовут Дан, – осмотревшись, заявил он. – А вы кто такие?
Мы сидели спокойно и лишь коротко переглянулись между собой. Крейзи сохранил невозмутимое выражение лица, Тень смотрел с легким недоумением, а вот Барин был явно недоволен.
– Меня «мастера» уполномочили на постройку крепости, – продолжал Дан. – А вы, так как не уплатили взносов, будете мне помогать!
Поставив сумку на землю, Дан достал из кармана листок бумаги и принялся мять его в руках. Весь листок был покрыт какими-то чертежами и карандашными закорючками. С этим листком Дан двинулся вокруг стоянки, на ходу раздавая великое множество указаний:
– Вот тут надо будет вырыть ров, а вот здесь вкопаем столбы… Но сначала надо приготовить ошкуренные стволы. Поднимайтесь, берите инструмент и идите за мной!
Нельзя сказать, чтобы его слова были встречены пониманием. Мы продолжали молча сидеть, как сидели, никто не проронил ни слова в ответ. Но выражение лица у Барина стало совсем уже мрачным, и даже Рыжая, обычно спокойная и уравновешенная, нахмурила брови и смотрела на наглого очкарика с оттенком неудовольствия. Но молчание затянулось, пора было что-то решать.
– Хорошо, – подал голос Крейзи. – Мы согласны с твоим предложением. Ты бери топор и иди, намечай стволы под валку, а мы сейчас подойдем. Мы только что с дороги, дай нам на сборы десять минут.
– Десять минут, не больше! – кивнул Дан, подхватил топор и скрылся в лесу. Когда его синий костюм перестал быть виден между деревьями, мы вздохнули свободней. Я налил по стопке Элберетовки, мы выпили и принялись судить, как бы нам избавиться от этого назойливого пидараса. Первым осенило Барина.
– Вставай, Джонни, – позвал он. – Есть идея!
С этими словами он подошел к сумке, которую оставил Дан, и расстегнул молнию. Распахнув края сумки пошире, Барин принялся туда ссать.
– Чего ждешь? – обернувшись через плечо, спросил он у меня. – Помогай!
– Зачем?! – удивился я, однако спорить не стал.
Вдвоем мы обоссали всё так, что в сумке сухого места не осталось. После этого Барин подобрал какой-то сучок, брезгливо подцепил им молнию на сумке и застегнул. Весьма довольные сделанным, мы вернулись к костру.
– Слушайте теперь сюда! – объявил Барин. – Если отпиздим этого кретина, то у нас будут проблемы. Скажут, что мы ни за что его отпиздили. А теперь есть очень хороший повод. Барин сделал руками жест – дескать, пригнитесь поближе – и зашептал:
– Сейчас он увидит, что мы не идем, и вернётся. Тут я у него спрошу – Дан, а нет ли у тебя туалетной бумаги? Если скажет, что нет, то ты, Крейзи, попроси у него какой-нибудь еды. А если он и еды не даст, то Тень пусть требует у него авторучку для строительного чертежа. Он полезет в сумку, увидит, что внутри все обоссано, и начнет нам предъявлять. Скажет: «Суки, да вы мне в сумку нассали!»
– Тут ему и пиздец! – врубился я. – Мы его хуярим, а потом, чуть что…
– Заявляем, что он принес нам обоссаную сумку, да еще и в бычку полез! Никто при таких раскладах за него не впишется – а мы уйдем в железобетонный отказняк. Типа – мы не ебнутые, чтобы ссать ему в сумку! На хуй нам проблемы, чё вы нам тут предъявляете? На том и порешили. Но плану Кузьмича исполниться не было суждено. Минуло десять минут, потом полчаса, и только на исходе часа какой-то парнишка прибежал с «мастерской» на нашу стоянку и закричал:
– Дан себе по голове топором попал! У него сотрясение мозга и сетчатка на глазах отслоилась!
– Очень хорош… – начал было Тень, но сразу же поправился. – Вернее, как это вышло?
– Он говорит, что замахнулся топором и случайно попал себе обухом по лбу, – скороговоркой выпалил парнишка. – Так что вы его не ждите… Где его сумка?
– Вон стоит, – показал Крейзи. – Отнесешь ему, ладно?
– Так я за ней и пришел! – ответил парнишка, поднял сумку и убежал.
Когда он ушел, мы поставили следственный эксперимент. Заставили Злую Голову взять топор и проиллюстрировать: как же это Дан попал себе обухом по голове? Но ничего вразумительного у Никки не вышло. Так что мы пришли вот к какому выводу – по некоторым вопросам Дан даже больший долбоеб, нежели Злая Голова. Проведя полевое совещание, мы признали Дана годным и зачислили его в Список Неуподоблюсь под именем «Дан Московский».
Дан был не единственный, кто не умел обращаться с топором. Вечером того же дня Брайн, больше всех суетившийся насчет постройки моста через реку, едва не отрубил себе ногу. Он звал и нас строить этот мост (чтобы на наш берег смог переехать запорожец московского Углука), кивая на несданные Ленскому взносы. Но работать на постройке моста нам не велела традиция. Мы не платили на играх ни разу и никогда не работали, а уж если брались – то больше всего об этом потом жалели недалекие работодатели. По всему выходит, что мы были правы – Брайн и взносы заплатил, и работал, а едва не остался за своё глупое усердие без ноги. Во время постройки моста случилось и еще кое-что.
Москвич Отче Федор вздумал проводить подводные работы на дне реки – заколачивать кувалдой крепеж для деревянных свай. Для этого он присоединил к противогазу резиновый шланг и полез в воду. Конец шланга Отче Федор оставил плавать на поверхности воды, поддерживаемый несколькими пустыми баллонами из-под лимонада. Чтобы туда не затекла случайная влага, Отче Федор надставил шланг обрезанной пластиковой бутылкой наподобие воронки. Это-то его и подвело.
Наблюдавший за стройкой Дурман увидал, как эта воронка соблазнительно покачивается возле берега – и вылил в неё целый котел воды. Несколько секунд все было спокойно, а затем на поверхности появились стремительно расходящиеся круги. Это бесновался под водой Отче Федор, неожиданно вдохнувший вместо живительного воздуха полную грудь мутно-желтой речной жижи.

На следующий утро мы с Кузьмичом спровоцировали бунт Злой Головы. Присев напротив него у костра, мы принялись вести вот какие разговоры.
– Не дохуя тебя Крейзи уважает, если все время гоняет то за дровами, то за водой, – начал я, пристально глядя на Никки.
– Да уж, – поддержал меня Барин. – Он вообще охуел. Но ты, видно, таким обращением доволен? Или все же нет?
Голова слушал нас с растущей заинтересованностью, так как тема перекликалась с его самыми затаенными мечтами. На таких, как Голова, подобные слова действуют подобно потокам воздуха, проникающим в сморщенный мешок. Вот мы с Кузьмичом и принялись «надувать» Голову, увеличивая постепенно его самомнение и решимость.
– А не так-то он силен, это Крейзи, – высказался я. – Вполне можно было бы послать его на хуй!
– Точно! – тут же подхватил Барин. – Как только он откроет рот, так прямо ему и сказать: «Иди-ка ты на хуй! Сам cходи себе за водой!»
– А уж мы бы тебя защитили от него, если что! – добавил я. – Дали бы ему пизды! Мы продолжали в таком духе до тех пор, пока не проснулся Крейзи. Он вышел к костру, уселся напротив Никки и как бы невзначай обронил:
– Голова, а Голова? Где вода-то?
Никки секунду смотрел на него, а потом на его прыщавом лице появилось выражение отчаянной решимости. Вот, казалось ему, наступил момент истины, возможность стряхнуть многолетнее иго и наконец-то почувствовать себя наравне с остальными! Не бегать спросонья за водой, а лежать на удобном «диване» в ожидании утреннего чая. Не таскать неподъемные рюкзаки, а прогуливаться налегке, попыхивая длинным косяком. Голова собрался с силами, встал и сказал как мог более веско:
– Какая я тебе Голова? Пошел ты на хуй, сам иди за водой!
Мы с Кузьмичом настаивали, чтобы Голова добавил к этому «пидарас», но это было слишком, на это Никки уже не отважился. Но и так получилось ничего. Крейзи некоторое время сидел молча, не в силах поверить собственным ушам, а Голова принял это временное затишье за полный успех. Победно оглянувшись на нас, он крикнул, глядя прямо Крейзи в глаза:
– Да, да, Крейзи – пошел ты на хуй!
Тут Крейзи встал, выхватил из костра полутораметровую головню, рдеющую на конце подобно багровому протуберанцу, и направил пылающий конец прямо Голове в лицо. Никки, силясь спастись от соприкосновения с пылающими углями, бросился назад, но споткнулся и упал на спину. Он полз на лопатках, а Крейзи шел рядом, приставив головню ему к подбородку.
– Джонни, Джонни! – заверещал Никки испуганно, не в силах повернуть голову и лишь кося в мою сторону выпученным от ужаса глазом.
Но так как я сидел с самым счастливым лицом, то Голова принялся взывать к Барину, ища обещанного спасения у него:
– Барин, Барин!
Но поскольку и Барин лежал в покатуху и не торопился его спасать, то Голова прибег к последнему средству.
– Крейзи, Крейзи! – истошно завопил он. – Крейзи, Крейзи-и-и!
Так был подавлен бунт Злой Головы, и снова установился привычный распорядок: мы нежились на «диванах» и курили длинные косяки, а Голова суетил с водой и с дровами. Свет летнего солнца падал сквозь еловые кроны веселыми бликами, погода стояла чудесная, и нам захотелось немного размяться. Мы взяли специально заготовленные колья и только принялись друг друга молотить, как вдруг нас прервал чей-то мягкий и как будто обволакивающий голосок:
– Что же это вы все деретесь, а реверса не делаете?
Мы обернулись и застыли, потрясенные увиденным. Прямо на нашу поляну вышел худощавый тип средних лет, горбоносый и кучерявый. Он был одет в помпезные и странные одежды, но больше всего нас поразило, что он ярко напомадил себе губы и подвел глаза. На уши он налепил кусочки пластыря, таким образом несколько их удлинив.
– Кто ты такой? – резко спросил Барин. – Какого хуя тебе здесь надо?
– Меня зовут Маккавити, – представился нам раскрашенный незнакомец. – А на этой игре я буду эльф Фиалхаст.
– Да какой ты эльф? – возмутился Крейзи. – Если ты эльф, тогда мы кто?
– Шел бы ты отсюда, – предложил Барин. – Иди, в другом месте поищи, кто тебе реверс сделает!
– Нет, – улыбнулся Маккавити. – Вы неправильно поняли, реверс – это удар торцом на возврате, сейчас я вам его покажу…
– Ну-ка на хуй! – возразил Барин. – Без тебя обойдемся! Не надо нам твоих «ударов торцом», ни «реверса» твоего, ни тебя самого!
На том и распрощались, но этот случай плотно засел у нас в памяти. Долго еще слово «реверс» вызывало негативные ассоциации, воскрешая в памяти напомаженные губы и подведенные глаза. С тех пор выражения «реверс» и «удар торцом» превратились в нашем понимании в ругательные и стали обозначать, благодаря встрече с Маккавити, гомосексуальный половой акт.

Под вечер мы принялись за своё любимое дело – стали жечь вещи спящего Головы. Жечь чужие вещи – своеобразная культура, тут нужен особый подход. Нельзя делать это впопыхах, ведь тогда вы получите минимум удовольствия. Тут необходимо тщательно подготовиться. Если вы освоите эту практику, то вам не понадобится больше ни филармония, ни театр – так возвышенно и блаженно вы будете себя ощущать.

Сначала Крейзи вбил в костровище несколько рогатин и повесил на них принадлежащий голове плащ от ОЗК. [Общевойсковой защитный комплект]
Крейзи повесил его так, что полы скрывали приготовленные дрова, а рукава были подняты вверх. Было похоже, будто в сумерках над костровищем встала серая фигура с воздетыми к небу руками. Затем мы приготовили лежаки и устроились поудобнее: Крейзи раскурил жирный косяк, а мы с Тенью раскупорили бутылку клубничной Элберетовки. Прикурив косяк, Крейзи распахнул полу Головинского ОЗК и сунул догорающую спичку в кучу заранее приготовленной бересты и древесной трухи.

Стремительно вечерело, но сумрачное небо еще хранило последние закатные отсветы. Вскоре из рукавов плаща заструился густой дым. Рукава стали похожи на пару заводских труб – сначала дыма было немного, но потом тяга пошла, и к небу поднялись два темных, сыплющих сажей столба.
– Божественно, – неподвижно глядя вперед, выдохнул Крейзи. – Это действительно прекрасно! У меня самого чуть слезы не навернулись на глаза. Так великолепен был Головинский ОЗК, эманирующий в гаснущее небо струи плотного черного дыма. Они поднимались вверх, к низким облакам, на которых опочили последние багровые отсветы. Но вскоре солнечный огонь сменился другим пламенем – шипящим и красным, разгорающимся на земле. Это не выдержали температуры прорезиненные стенки плаща, отпустив наружу скрытый до поры жар. Темнота отступила, когда исполинская пламенеющая фигура встала над костром, сыпля во все стороны багровыми каплями.
– О-о! – воскликнул в восхищении я. – Немыслимая доселе красота!
– А ботинки-то? – вскинулся Тень. – Ботинки-то как? Тут мы вспомнили, как Злая Голова распинался о достоинствах своих новых ботинок.
– На сто тысяч километров пути с подошвы сойдет лишь двадцать наномолекулярных слоев, – вещал Никки, – а плотность материала такая, что её совершенно невозможно проткнуть.
– Давайте-ка проверим, – предложил я, – так ли это?
Стали искать Голову и нашли его в собственной палатке. Ботинки хитрая Голова одел на ноги, чтобы мы их не украли. Крейзи, взяв старую консервную банку, натыкал в ней ножом множество дырок, положил туда немного углей и древесной смолы. Когда импровизированная дымовуха разгорелась как следует, Крейзи отодвинул занавес у входа в палатку и сунул дымовуху внутрь. Минут пять все было спокойно, а потом послышался кашель. Стенки палатки зашевелились, и мы увидели, как Голова выпихивает банку из палатки ногой. Для сонной Головы и это было непросто, втянуть ногу обратно у Никки уже не хватило сил. Крейзи удовлетворенно кивнул и оставил все, как есть.
Сев у костра, мы принялись рассуждать, как испытать наномолекулярные слои на подошвах Головинских ботинок наилучшим образом. Оказалось, что у Крейзи есть с собой здоровенная швейная игла, и мне пришла на ум мысль приспособить её в качестве наконечника. Врезав иглу ушком в древко стрелы, мы обмотали наконечник проволокой, тщательно проверили прочность крепления и остались сделанным премного довольны.
Постелив одеяло перед входом в палатку, мы принялись курить гашиш и созерцать будущее. Лично для меня оно было очевидно – мой взгляд падал то на лук и стрелу, сложенные на одеяле, то на подошву Головинского ботинка, немного торчащего из-под закрывающего вход полога. Такие моменты словно тишина в горах, что предстоит камнепаду – еще все спокойно, тихо идут по небу перистые облака, но кто-то уже встал над осыпью и взял в руки увесистый валун. Мы докурили косяк, и я поднял лук с одеяла. Это устройство работы Гоблина, набранное из текстолитовых прутков, натягом примерно в восемнадцать килограмм. Из него мне удалось выстрелить со своего балкона в противостоящую моему дому школу и попасть в перекрестие рамы на четвертом этаже. Признаю, что я целил в стекло и надеялся, что оперенная пластиком стрела разобьет его и вонзится в одну из парт, но промазал. Порыв ветра отнес стрелу, и она увязла в раме. Школьный учитель, удивленный и взволнованный таким происшествием, выбрался на подоконник и принялся её тянуть. Больше всего я жалел тогда, что приготовил только одну стрелу. Но иногда и одной хватает.
Я наложил древко прорезью на тетиву и потянул. Упругая сила сопротивлялась мне, но я продолжал плавно выбирать капроновый шнур, пока не кончилась длина стрелы. Игольчатый наконечник нацелился прямо в пятку Голове, и тогда я выдохнул и спустил тетиву. Стрела мелькнула, древко с сухим стуком хлопнуло о подошву, задрожало и так и осталось торчать. Каблук не пропустил дерево внутрь, но швейная игла длиной в палец полностью ушла в глубину.
– Фуфел слои, – услышал я тихий вздох Тени и собрался кое-что прибавить от себя, но мне не дали. Над поляной и лесом, над полигоном и над всем Кринном, пронзая стволы деревьев и густой туман на полях, ероша хвосты кендеров и пугая задремавших драконов, разнесся пронзительный крик. Он был подобен визгу поросенка на бойне – длился, не умолкая, ширился и далеко разносился окрест. Это, обхватив себя руками за ногу и глядя выпученными глазами на торчащую стрелу, надрывался из глубины палатки Злая Голова.

Ночью, гуляя с бутылкой Элберетовки по полигону, Барин наслушался всяких разговоров и сплетен. Известное дело, люди любят слухи да пересуды, в игровой тусовке ходило огромное количество разнообразных историй и причудливых легенд. Многое из этого мы принимали за чистую монету, пока про нас самих не поползли подобные слухи. Вот тут-то мы и поняли, чего стоит этот «испорченный телефон».
Возле границы поля Барин заметил свет небольшого костра. Подойдя к огню, он поздоровался с людьми, его пригласили присесть и выпить по стопке. Попутно один из местных обитателей – высокий парень в конической меховой шапке – осведомился у Барина:
– Не боишься ночью один ходить?
– А что такое? – удивился Барин, по обыкновению прихвативший с собой под ватником железный топор. – В чем дело-то?
– Приехали тут одни, из Питера, – пояснил его собеседник. – Сатанюги, каких свет не видывал. Люди злобы невероятной, они…
– А, что там говорить! – вмешался еще один обитатель этой стоянки. – У меня кореш есть в Питере, так он рассказывает, они там у себя совсем вызверились! Сатане молятся и человечину едят, а дерутся железными трубами!
– Что? – удивился Барин, поначалу не понявший, про кого идет речь. – Я и сам с Питеру, но про такое не слышал. Что за народ-то?
– Грибные Эльфы, – шепотом объяснил парень в конической шапке. – Они вчера заехали. А нынче с их стоянки такие крики неслись, что сердце стынет. Изверги, не люди!
– Да ладно гнать-то! – миролюбиво отмахнулся Кузьмич. – Фуфло это всё!
– Слышь! – довольно грубо перебил его второй парень. – Не знаешь, так молчи! Брат дело говорит! Так и пошло: один скажет, а другие подхватят. Поначалу мы про это не ведали, но досужие языки мололи по тавернам и площадям, а праздные уши внимали. Слухи ширились, но не умолкали, так как тема была благодатная. Вскоре в кипящем океане людских пересудов у нас появилась собственная волна. Мы и сами вещали на ней, и другим не запрещали: милое дело сойтись с людьми и обменяться историями. Нам нравились легенды тех лет – про московских щитников, сцепившихся во время демонстрации с ОМОНом и взявших штурмом метро, про железные турниры, где реками льется человеческая кровь, и про страшный меч из вертолетной лопасти – зенитку Минигана.
Истории возносили своих героев, и у костров творилось древнее волшебство – там люди превращались в сказочных персонажей. Такого уже не увидишь в обычном мире, там телевидение и пресса готовят стимулы для заранее просчитанных реакций электората, мифам и легендам среди них места нет. На играх же все было не так: рекламы не дашь, информация распространяется окольными путями, правда реальности исчезает и превращается в истину сказок. Жизнь прожита не зря, когда про тебя говорят, и однажды на собрании коллектива Барин сказал:
– Хочу, чтобы у нас была самая известная ролевая команда!
Остальные братья согласились с этим намерением, но были и сомнения насчет путей для достижения такой возвышенной цели. Тогда Крейзи обратился к сокрови