interes2012 (interes2012) wrote,
interes2012
interes2012

Categories:

Generation Kill, Evan Wright , репортаж об Ираке в Rolling Stone, 2004 - часть 4

Через полчаса конвой первого разведбатальона снова ползет на север по проселочной дороге среди полей. Когда Хамви Колберта проезжает мимо затененной деревьями деревушки с левой стороны, там раздается серия взрывов. По звуку это похоже на выстрелы из миномета, возможно, откуда-то из деревенских домов. Если 10 дней назад тот факт, что позиция врага находится всего в нескольких сотнях метров, не на шутку встревожил бы группу, этим утром никто не произносит ни слова. Колберт устало берет свою ручную радиостанцию и передает информацию о расположении предполагаемой позиции врага.
Как только проходит первоначальное возбуждение, вторжение в страну становится обыденным и стрессовым делом, словно работа на допотопном заводском сборочном конвейере: задания редко отличаются друг от друга, но если ненароком отвлечься, то можно получить увечье или погибнуть. Группа останавливается в поле у канала, в нескольких сотнях метров от выезда из де­ревни. Работа батальона этим утром – наблюдать за шоссе со стороны водоема. Это другая дорога, ведущая из Эль­-Хайа, и первый разведбатальон должен стрелять по любым вооруженным иракцам, которые попытаются сбежать из города. В этот момент в город вступает группа RCT 1.
Половина группы Колберта растягивается на траве и засыпает. Здесь красиво. Поблизости от нас находится роща из пальмовых деревьев с синими и зелеными птичками ярких расцветок, которые наполняют воздух громким, музыкаль­ным щебетанием. Тромбли пересчитывает уток и черепах в канале, за которыми наблюдает при помощи бинокля. “Мы – как на сафари”, - говорит Колберт.
Чары нарушены, когда подразделение разведки в пятистах метрах от нас открывает огонь по грузовику, выезжающему из города. Мужчина с АК выпрыгивает из машины вдалеке. Он бежит через поле по другую сторону канала. Мы лениво наблюдаем из травы, как его расстреливают другие морпехи.
Птицы как прежде поют, когда мужчина по ту сторону канала возникает снова, прихрамывая и шатаясь словно пьяный. Никто в него не стреляет. У него больше нет автомата. Правила ведения боевых действий соблюдаются неукоснительно. Несмотря на это, вряд ли они способны прикрыть всю безжалостность этой ситуации.
В нескольких машинах от Хамви Колберта, другая взводная группа наблюдает за местностью, откуда, предположительно, стреляли из миномета часом ранее. Эта группа, возглавляемая снайпером, сержантом Стивеном Ловеллом, наблюдает за деревней при помощи биноклей и через прицел снайперских винтовок. Никаких признаков вражеской активности не заметно, видно только группу гражданских – мужчин, женщин и детей, – которые занимаются своими делами у кучки из трех хибар. Но вполне возможно, что минами стреляли оттуда – федаины часто заезжают в поселок, делают несколько минометных выстрелов и едут дальше.
В любом случае, в этом месте тихо, когда около одиннадцати утра единственная тысячефунтовая бомба, сброшенная со штурмовика F-18, разносит его вдребезги. Взрыв настолько мощный, что Фик перемахивает через насыпь, пытаясь уклониться от летящих во все стороны обломков, и приземляется прямо на вышестоящего офицера. На месте хибар возникает черное грибовидное облако безупречной формы, и из дыма несется опаленная собака, делая сумасшедшие круги. Ловелл, который видел, как упала бомба, смертельно побледнел: “Я только что видел, как на моих глазах семь человек превратились в пыль!” В конце колонны машин Хамви, командиры, которые вызвали воздушный удар, курят сигары и смеются. Позже они скажут мне, что минометный обстрел, несомненно, вели из деревни.
К полудню первый разведбатальон возобновляет свое движение, направляясь к Муваффакии – городу с населением около 5 тысяч человек. В нескольких километрах южнее города конвой останавливается в фермерской деревне, где местные жители говорят нам о том, что у моста при въезде в Муваффакию нас поджидает засада. Это еще одна сцена, которая сбивает с толку. Деревенские жители с энтузиазмом приветствуют морпехов – отцы водружают детей на плечи, юные девушки нарушают религиозные правила, выбегая на улицу с непокрытыми головами, хихикая и приветственно взмахивая руками. Но совсем недалеко от них по той же дороге, их соседей только что стерли с лица земли разрывом тысячефунтовой бомбы.
Первый разведбатальон разбивает лагерь в четырех километрах восточнее моста. Перед заходом солнца легкоброни­рованная разведрота из группы RCT 1 пытается пересечь мост и встречает ожесточенное сопротивление. Рота теряет как минимум одного человека и отступает назад. По предполагаемым позициям врага вызывают артиллерийский удар.
Около восьми вечера Фик проводит брифинг для руководителей групп в своем взводе. “Плохие новости – поспать нам сегодня не придется, – говорит он. – Хорошие новости – мы будем убивать людей”. Это редкость для Фика говорить такими “мотиваторами”, вознаграждая своих людей исполненными энтузиазма речами об убийстве. Дальше он представляет своим людям спонтанно созревший амбициозный план командира батальона переместиться севернее Му­ваффакии и расставить засады на дороге, по которой, судя по всему, интенсивно перемещаются федаины. “Наша цель – терроризировать федаинов”, – говорит он, оглядываясь по сторонам и выжидательно улыбаясь.
Его люди настроены скептически. Сержант Патрик неоднократно спрашивает Фика о ситуации с расположением врага на мосту. “Их весь день обстреливала артиллерия, – отвечает Фик, отбрасывая любые возражения, даже немного бойко, словно торговый агент. – Думаю, что шансы серьезной угрозы невелики”.
Фик ходит со своими людьми по тонкой грани. Хороший офицер должен быть готов пойти на разумный риск. Несмотря на жалобы бойцов на полковника Феррандо за то, что он завел их прямо в засаду в Эль-Гаррафе, тогда пострадал только один морпех, а планы врага остановить продвижение морпехов были сорваны. В частной беседе Фик признается, что несколько раз действительно сопротивлялся отправке своих войск в миссии, потому что, по его словам: “Мне небезразличны эти ребята и не нравится идея отправки их в какую-то дыру, откуда кому-то не суждено вернуться”. Действуя в соответствии с этими чувствами, возможно, он и становится лучшим человеком, но, не исключено, что при этом страдают его офицерские качества. Сегодня он готов рискнуть, и ведет себя довольно несвойственно, как будто борется со своей склонностью проявлять чрезмерную заботу. Он укоряет руководителей своих групп, говоря им: “Я не слышу той агрессивности, которую хотел бы услышать”. Его голос звучит неискренне, словно он и сам не убежден в своей правоте.
Люди, у которых, в конечном итоге, нет выбора в этом вопросе, неохотно выражают поддержку приказам Фика. После его ухода Патрик говорит: “Люди, которые всем этим руководят, вольны как угодно облажаться. Но до тех пор, пока нам везет, и мы проходим через все это, оставаясь в живых, они будут повторять одни и те же ошибки”.
Уверенности не прибавляется, когда иракская артиллерия, - которая считалась к этому времени уничтоженной, - всаживает несколько снарядов в близлежащее поле. Как бы красиво не выглядели артиллерийские снаряды, когда они дугообразно летят по небу на позиции врага, когда они направлены на вас, это звучит так, будто кто-то с силой швыряет вам в голову товарняки. Морпехи бегут к ближайшим окопам, чтобы укрыться.
Во время ночной миссии группе Колберта достается честь возглавить конвой, который проедет по мосту. Мы выезжаем около одиннадцати в кромешной темноте. Луны почти не видно, что делает очки ночного видения практически бесполезными, к тому же у батальона закончились специальные батареи, на которых работают тепловизионные приборы – ключевой инструмент для обнаружения позиций врага в темноте. Пилоты вертолетов Кобра, которые сопровождают нас по воздуху, замечают вооруженных мужчин, которые прячутся под деревьями слева от подножия моста. Но связь обрывается, и эта информация так и не доходит до группы Колберта.
Мы видим, как Кобры стреляют ракетами через мост, в нескольких сотнях метров от машины Колберта. Взрывы освещают небо. Но никто в машине и близко не представляет, по какой цели стреляют Кобры. Колберт приказывает Персону продолжать ехать в направлении моста и взрывов.
Жизни всех и каждого зависят сейчас от Персона. Он согнулся над рулем, лицо его закрывает аппарат ночного виде­ния, свисающий с каски. Очки ночного видения напоминают оптический прибор. Две линзы, по одной над каждым глазом, крепятся на едином цилиндре, который выдается вперед на пять дюймов. Ночью очки дают яркое серо-зеленое изображение, но ограниченное, словно туннельное, видение, без восприятия пространства. Чтобы суметь вести в них машину, нужно предельно сосредоточить внимание. “На мосту препятствие”, - говорит Персон глухим монотонным голосом, в котором при этом слышится неотложность.
У въезда на мост лежит на боку взорванный грузовик. Мы останавливаемся где-то в двадцати метрах перед ним. Слева, в пяти метрах от края дороги – роща из высоких эвкалиптовых деревьев. За нами – большой фрагмент сточной трубы. Минуту назад Персон объезжал трубу, думая, что это – случайный кусок развалин, но теперь становится ясно, что труба и покореженный грузовик перед нами были намеренно брошены в таком виде, чтобы направить машину по пути, который в военной терминологии называется “зоной поражения”. Мы оказываемся в самом центре засады.
Все в Хамви – кроме меня – уже об этом догадались. Они сохраняют необычайное спокойствие. “Разверни машину”, - мягко говорит Колберт. Проблема в том, что остальная часть конвоя последовала за нами в зону поражения. Все пять машин Хамви из взвода сбились в кучу, а сзади подъезжает еще двадцать. Персону удается частично развернуть Хамви; эвкалиптовые деревья теперь справа от нас. Но труба не дает машине продвинуться дальше. Мы останавливаемся, а Колберт связывается по радио с остальной частью взвода и говорит им отвалить назад. Одновременно он смотрит в окно через прицел ночного видения. “В деревьях – люди”, - говорит он и повторяет те же слова, чтобы предупредить остальных во взводе. Затем он склоняется над прицелом винтовки и открывает огонь.
Под деревьями прячутся от пяти до десяти вражеских бойцов. Еще несколько находятся за мостом, имея в своем распоряжении пулемет, и еще больше – на другой стороне дороги. Они окружили морпехов с трех сторон. Почему они не открыли огонь первыми – загадка. Колберт полагает, что они просто не разгадали всех возможностей американской оптики ночного видения.
Но преимущество морпехов – хрупкое. Как только Колберт начинает стрелять, враг поливает зону поражения огнем из винтовок и пулемета. Кроме того, боевики выпускают как минимум одну гранату из РПГ, которая перелетает через капот нашего Хамви. Двух морпехов из взвода – Патрика и капрала Эвана Стаффорда – ранят почти мгновенно. Стаффорд падает – ему попали в ногу, а Патрику – в лодыжку. Оба перевязывают свои раны жгутом (который морпехи-разведчики носят в жилетах) и возобновляют стрельбу.
Учитывая, что Хамви стоят так близко друг от друга, вести беспорядочный огонь нельзя. Каждый боец аккуратно выбирает свою цель. Командный медик Роберт Брайан в Хамви за машиной Колберта убирает двух людей выстрелами в голову. Когда над нашими головами раздается очередь из пулемета 0.50 калибра, вибрирующая ударная волна настолько мощная, что у Брайана из носу начинает литься кровь. Эспера видит вражеского бойца, который уже ранен в грудь и пытается отползти, и заваливает его очередью из М-4 в голову. Сержанту Руди Рейесу, которого часто подкалывают за то, что он – взводный красавчик, едва удается уклониться от пули, которая разбивает ветровое стекло и проходит в дюйме от его головы. Фик выпрыгивает из машины и бежит прямо в центр потасовки, для того чтобы вывести Хамви, до сих пор жмущиеся в зоне поражения, в безопасное место. Создается впечатление, что он танцует по дороге с 9-мм пистолетом в руке, когда струи пулеметного огня скользят у его ног. Позже он говорит, что ему казалось, будто он попал в перестрелку в “Матрице”.
В нашей машине Колберт как будто ушел в себя. Он напряженно всматривается в окно, дает очереди из автомата и, по какой-то необъяснимой причине, напевает “Sundown” – депрессивный гимн 1970-х Гордона Лайтфута. Между тем, Персон, раздраженный затором в движении, открывает свою дверь, в то время как вокруг трещат выстрелы, и орет: “Отъезжайте, на хрен, назад!” В пылу битвы его миссурийский акцент еще больше выдает в нем деревенщину. Он снова выкрикивает то же самое и забирается внутрь – его движения кажутся едва ли не апатичными.
У взвода уходит от пяти до десяти минут на то, чтобы вытащить себя из зоны поражения, уничтожив или обернув в бегство большинство из сидящих в засаде. Следующие пять часов уходят на новую попытку продвинуться к мосту и осуществить нападение с участием танков и дополнительных вертолетов. На другой стороне, успели сравнять с землей около трех кварталов Муваффакии, прежде чем мост объявлен безопасной зоной, при этом в процессе захвата моста морпехами один из взрывов пробивает в нем огромную дыру, делая пролет практически непреодолимым.
На рассвете морпехи впадают в полусонное состояние. После шести часов боя и второй ночи подряд без сна, им дают несколько часов отдыха перед выездом. Они паркуют свои Хамви в пересохшем грязевом поле в нескольких километрах от моста. Несколько человек собираются у машины Колберта, пьют воду, распечатывают свои сухие пайки, чистят и перезаряжают оружие, которое, скорее всего, им снова придется использовать в этот же день.
Все они совершенно по-разному справляются с боевым стрессом. Во время затишья в боевых действиях Колберт становится неумеренно бодрым. В это утро он указывает на птиц, которые пролетают над нашими головами, и восклицает: “Смотрите! Как красиво!” Не то чтобы он испытывал заряд бешеной энергии оттого, что избежал смерти. Скорее, он переживает более глубокое и тихое удовлетворение, как будто воодушевлен тем, что поучаствовал в чем-то очень стоящем. Он ведет себя так, будто только что разгадал сложный кроссворд или выиграл шахматную партию.
Когда подходит Эспера, чтобы предложить одну из своих вонючих сигар, он гримасничает Колберту и говорит: “Вы только посмотрите на этого тонкозадого пижона. Вы бы никогда не подумали, какой он плохой ублюдок”. Эспера говорит, что, когда они познакомились несколько лет назад, ему стало жалко Колберта. “Я думал, у него нет друзей – такой он одиночка, – говорит он. – Но он просто не выносит людей, даже меня. Я – его друг ровно настолько, насколько вывожу его из себя. Но он – безупречный воин”.
Кажется, Тромбли бой интересует только в его самые напряженные моменты – когда по нам стреляют. После этого он часто проваливается в глубокий сон. Во время второго нападения группы на мост, когда мы ехали в сторону перестрелки, окруженные по флангам танками и бронетехникой, на фоне громыхания орудий, Тромбли повис на своем пулемете и захрапел, а проснулся, только когда его растолкали.
Я реагирую на страх более традиционным образом. После недавней засады, когда мы отъезжали от моста, у меня стучали зубы, а тело так тряслось, что ноги стучали по полу машины. Брайан позже говорит мне, что, скорей всего, это была физическая реакция на избыточное выделение адреналина, который накачивается в кровь до предельного уровня, что нарушает кровоток и приводит к переохлаждению организма. В поведении Персона никаких перемен не заметно. “Когда я попадаю в засады, - уверенно говорит он, - я не волнуюсь о том, что могу умереть”.
Эспера, который после боя всегда выглядит так, словно его глаза запали еще глубже в глазницы, а кожу на обритом черепе натянули чуть потуже, говорит: “Нам промыли мозги и натренировали для участия в бое. Мы должны повто­рять “Убей!” три тысячи раз в день в лагере для новобранцев.
Вот почему это так легко”. Затем он добавляет: “Тот чудак, который отползал вчера – я его заметил и выстрелил ему в башку. Я видел, как снесло верхушку его черепа. Это было неприятно. Меня от этого тошнит”. Брайан, на счету которого два подтвержденных убийства в засаде, говорит, что не чувствует никакого огорчения из-за того, что лишил двух человек жизни. “Это странный парадокс, – говорит он, имея в виду свою исступленную попытку спасти жизнь гражданского мальчика, раненного морпехом. – Я на все был готов, чтобы спасти того паренька. Но мне совершенно наплевать на тех парней, которых я только что уложил. Вроде как после убийства людей ты должен чувствовать расстройство. А я не чувствую”.
Фик, который видел, как эвакуируют раненного в ногу Патрика, пребывает в болезненном состоянии внутренних раздумий. Он прохаживается среди своих морпехов и почти все время молчит. Они обосновались в нескольких километрах за мостом и собираются маленькими группками вокруг Хамви, обсуждая боевые действия предыдущей ночи во всех подробностях. Некоторые из них хлопают Фика по спине, подсмеиваясь над храбростью, которую он проявил, когда в самый разгар засады вышел в зону поражения, чтобы поруководить Хамви. Фик отбрыкивается от их похвалы, говоря: “Я просто не до конца осознавал ситуацию”. Он говорит мне: “Нам нельзя больше попадать в такое положение. Это плохая тактика”.
Капитан Америка – командир взвода, которого презирают почти все без исключения бойцы-срочники, – судя по всему, справляется со стрессом, при помощи нечленораздельного трепа. У моста под эвкалиптовыми деревьями валяются трупы четырех убитых бойцов врага рядом с кучами оружия и боеприпасов – РПГ, АК и ручными гранатами. Капитан Америка бегает туда-сюда, подбирает их оружие, швыряет в канал поблизости и изо всей силы орет. Никто не знает, зачем и почему он орет, но по заключению другого офицера, который попал на это представление чуть позже: “Чем бы он ни был занят, он себя не контролировал”.
Четверо убитых – это первые бойцы, которых морпехи из первого разведбатальона видят так близко. На мертвых – складчатые брюки, мокасины и кожаные куртки. Офицер наклоняется и берет одного из них за руку. Между большим и указательным пальцем у него вытатуированы по-английски слова: я тебя люблю. Офицер читает их вслух для других морпехов, которые стоят поблизости, и говорит: “Эти ребята выглядят как иностранные студенты какого-нибудь университета в Нью-Йорке”.
Самый большой сюрприз – это обнаружение у мертвых бойцов сирийских паспортов. Ни один из них не является иракцем. Двадцатитрехлетний сержант Эрик Кочер – руководитель группы во взводе Капитана Америки – одним из первых замечает пятого вражеского бойца, который ранен, но все еще жив, и, приподняв голову, наблюдает за американцами.
Кочер опускается рядом с ним на колени и прощупывает его на предмет наличия оружия. Мужчина воет от боли. У него пулевое ранение в правую руку, а из правой ноги вырван кусок мяса размером в два дюйма. Он имеет сирийский паспорт на имя Ахмеда Шахады. Ему двадцать шесть, а в графе “адрес в Ираке” у него указана гостиница “Палестина” в Багдаде – по местным меркам, один из лучших отелей, где останавливаются иностранные журналисты и европейские сотрудники гуманитарных миссий. В кармане рубашки у него 500 сирийских фунтов, пачка обезболивающих по рецепту и въездная виза в Ирак с датой въезда – 23 марта. Он приехал всего неделю назад. В разделе иммиграционной анкеты, где указывается цель поездки в Ирак, у него от руки написано “Джихад”.
Новости об иностранной принадлежности вражеских бойцов будоражат морпехов. “Мы только что сражались с настоящими террористами”, - говорит Брайан. После почти двух недель в полном неведении относительно того, кто в них стреляет, морпехи наконец-то могут взглянуть врагу в лицо. Офицеры разведки из первой дивизии морской пехоты позже прикидывают, что около пятидесяти-семидесяти пяти процентов всех вражеских боевиков в центральном Ираке были иностранцами. В основном, это – молодые палестинские мужчины с сирийскими или египетскими паспортами. “Саддам предложил этим мужчинам землю, деньги и жен в обмен на то, что они приедут сюда и будут за него сражаться”, - говорит офицер разведки.
Оказывается, война за будущее этой страны преимущественно ведется между двумя армиями вторженцев.
2 апреля, незадолго до полуночи, батальон достигает окраин Эль-Кута. Эль-Кут – самый крупный город в северо-цен­тральном Ираке, и расположен в 110 милях севернее Насирии. Что еще важнее, это – штаб-квартира дивизии Республиканской гвардии. Но предполагаемая решающая схватка в Эль-Куте так и не происходит. Вскоре после достижения городских окраин, батальон получает приказ направиться в Багдад. Захват Эль-Кута никогда и не был истинной целью.
Вся эта кампания была уловкой – обходным маневром, задуманным для того, чтобы убедить иракское правительство, что основное вторжение США осуществляется через центральный Ирак. Стратегия была успешной. Иракцы оставили ключевую дивизию и другие силы в Эль-Куте и окрестностях, для того чтобы препятствовать вторжению морской пехоты, которого так и не произошло. Учитывая, сколько иракских сил было здесь сконцентрировано, Багдад оказался относительно не готовым к отражению предстоящего нападения объединенных сил Армии и морской пехоты. Генерал Джеймс Мэттис, командующий первой дивизией морской пехоты – ключевой архитектор этого обманного маневра, позже хвастается мне: “Иракцы думали, что мы пойдем напрямую через Эль-Кут – что “тупые морпехи” будут пробиваться в Багдад напролом через самую опасную территорию”. И хотя план блестяще сработал, Мэттис добавляет с присущей ему скромностью: “Не такой уж я талантливый генерал. Я просто сумел дать отпор другим генералам, которые ни черта в этом не понимают”.
Два дня уходит на то, чтобы достичь предместий Багдада. Наспех сооруженные нефтяные трубопроводы тянутся зиг­загом вдоль ведущего в город шоссе. Они были построены Саддамом, чтобы залить в прилегающие траншеи нефть и поджечь ее. Теперь повсюду висит дым. Саддам задумывал эти пылающие нефтяные траншеи как некое подобие оборонительных сооружений, но они всего лишь вносят дополнительный вклад в общее загрязнение окружающей среды и отчаяние. У некоторых канав валяются разбухшие в двойном объеме мертвые коровы. Над взорванными зданиями клубится дым. Вдалеке грохочет артиллерия. Каждые несколько километров можно видеть разбросанные небольшими кучками человеческие тела. Это обычное жуткое зрелище страны, где идет война. На подъезде к последнему лагерю морской пехоты у самого Багдада, машина Эсперы резко виляет в сторону, чтобы не наехать на человеческую голову, которая валяется на дороге. Когда машина поворачивает, он выглядывает из окна и видит, как собака грызет тело человека. “Что может быть отвратнее этого?” – спрашивает он.
Как бы там ни было, Персон реагирует совсем иначе. Чуть поодаль от шоссе, поблескивая словно какое-то религиозное сооружение, стоит современное стеклянное здание с яркими пластиковыми вывесками спереди. Это иракский вариант 7-Eleven. Разоренное и разбитое, это здание вселяет в Персона надежду. “Черт! – говорит он. – Здесь видно даже какие-то признаки цивилизации”.
Первый разведбатальон останавливается в поле с высокой травой рядом с взорванными промышленными зданиями. Багдад еще слишком далеко, чтобы разглядеть, что там происходит, но достаточно близко, чтобы слышать круглосу­точное громыхание артиллерии и взрывов американских бомб. Бомбежка бухает словно монотонный ритм стереосистемы с усилителем басов в припаркованном под окнами автомобиле.
В первый же вечер под Багдадом я подсаживаюсь к Капитану Америке. В Кувейте, когда Капитан Америка еще носил усы, он был как две капли воды похож на героя Мэтта Диллона из комедии “Все без ума от Мэри”– туповатого жули­ка-обольстителя. Сейчас он производит впечатление одного из самых вдумчивых и красноречивых людей в батальо­не, и я начинаю гадать, не обманываются ли на его счет рядовые бойцы. Он очень приятен в общении, но ему свой­ственна какая-то рассеянная напряженность, одновременно харизматическая и изматывающая. Он смотрит на вас в упор немигающим взглядом, и при этом кажется, что зрачки его слегка вибрируют. Он подкрепляет категоричное и неожиданное политическое наблюдение – “в этой части света было бы куда лучше без нас” – ницшеанским размыш­лением о смертоносной природе битвы. “Мы можем погибнуть прямо сейчас, в любой момент, - говорит он, наклоня­ясь вперед. – Из-за этого легко потерять рассудок. Рассудок отступает перед страхом смерти”. И добавляет: “Но сохранять спокойствие и оставаться там, где тебя ожидает верная смерть – это еще и признак безумия. Чтобы выжить в бою, нужно сойти с ума”.
Когда я заговариваю с ним о том, что люди жалуются на него – на его склонность время от времени втравливать их в ребяческую, но опасную “охоту за сокровищами” – иракскими военными сувенирами, он начинает подробно описывать относительные достоинства иракского и американского оружия, открыто признавая, что брал иракские АК. Он даже хвастается тем, что однажды убил из этого оружия одного вражеского бойца. “Это хорошее оружие ближнего поражения, подходящее для ведения стрельбы из машины”, - говорит он, и с этим вряд ли поспоришь.
Сержант Кочер – один из подчиненных Капитана Америки – замечает нас вместе и позже подходит ко мне, чтобы рассказать кое о чем, что его беспокоит. Кочер – ветеран Афганистана, где служил в одной группе с Колбертом. Как и Колберт, Кочер считает себя чрезвычайно опытным профессионалом. Мальчишкой он “носился по лесам Пенсильвании”, и имеет крепкое телосложение. После увольнения из корпуса морской пехоты он планирует стать профессиональным бодибилдером. В ситуациях, когда Капитан Америка демонстрирует лишь мерцательное присутствие, Кочер полностью сосредоточен. Теперь он возглавляет свою собственную разведгруппу, и утверждает, что три ночи тому назад во время патрулирования у Аль-Кута Капитан Америка пытался заколоть штыком вражеского военнопленного. По словам Кочера, его группа действовала в полной темноте – морпехи были в очках ночного видения, когда наткнулись на вражеского бойца, который стоял на коленях в окопе, пытаясь от них спрятаться. Он с двумя морпехами приблизился к иракцу, наставив на него оружие. “На самом деле, - говорит Кочер, - мы все были сами не свои, потому что ранили сержанта Патрика, и я хотел пристрелить этого парня. Но это бы выдало нашу позицию”. Двое его людей разоружили иракца, а Кочер грубо заломил ему руки за спину. В этот момент, по словам Кочера, Капитан Америка набросился на пленного из темноты с выставленным вперед штыком. (Задолго до этого инцидента я слышал, как рядовые бойцы допекают Капитану Америке за то, что он с напыщенным видом расхаживает со штыком – это что-то вовсе несвойственное другим морпехам в батальоне. “Он просто чрезмерно все драматизирует, чтобы почувствовать себя героем”, - говорит один морпех.) Кочер говорит: “Он перепрыгивает через меня и всаживает штык ему в грудь. Он превратил ситуацию в сплошной хаос”.
Как говорит Кочер, у пленного на груди были пристегнуты магазины для винтовки, которые отразили удар штыка. Кочер, Капитан Америка и пленный мужчина повалились на землю. На то, чтобы восстановить контроль над пленным ушло несколько моментов борьбы. Кочер утверждает, что как только он усмирил пленного, скрутив ему руки за спиной, Капитан Америка снова бросился на него, пытаясь ударить его в живот. “Его удар в живот достался мне”, - говорит Кочер.
Сержант ведет дневник. “Я называю его ‘журналом своей горечи’, - говорит он. – Если со мной что-то случится, я хочу, чтоб моя жена знала правду. Потому что из-за таких парней, как Капитан Америка, мы сражаемся как дауны”.
Капитан Америка оспаривает версию событий, которую излагает Кочер. По его словам, когда он появился, пленного не контролировали. В его версии событий, он взмахнул штыком, когда мужчина оказывал сопротивление захвату в плен. “Я ткнул его штыком, - говорит Капитан Америка. – Если бы я хотел его убить, я бы его застрелил. Ранив его, я спас ему жизнь”.
В этом случае подробности кажутся слишком смутными, чтобы делать какие-либо неопровержимые выводы. Тем не менее, скоро станет ясно, что этот инцидент – всего лишь зловещий предвестник одного из самых сомнительных эпизодов кампании, когда, несколько дней спустя на подходах к Багдаду во время захвата пленного снова будет драматично фигурировать Капитан Америка со штыком. И на этот раз, по иронии судьбы, там опять будут присутствовать Кочер и еще один рядовой, критично настроенный по отношению к Капитану Америке.
В эту ночь все выглядит неплохо. Феррандо наносит визит группе Колберта и говорит бойцам такую редкую похвалу. “Я слышал, что о первом разведбатальоне высоко отзывались в штабе дивизии, - говорит Феррандо. – Генерал думает, мы убиваем драконов”.
После того как он уходит, Эспера высказывает свою собственную оценку ситуации. “Ты понимаешь, что за дерьмо мы здесь натворили, сколько убили людей? Дома на гражданке за такое сажают в тюрьму”.

Битва за Багдад

Лошадиную голову убили. Всеми любимый бывший первый сержант из первого разведбатальона, крепкий афро-американец весом 230 фунтов по имени Эдвард Смит, был ранен 4 апреля под Багдадом вражеской миной или осколком артиллерийского снаряда, когда ехал на бронетранспортере. Он умер в военном госпитале на следующий день. Лошадиную голову, которому было тридцать восемь, до начала войны перевели из первого разведбатальона в пехотное подразделение. Новости о его гибели серьезно расстраивают бойцов разведбатальона. Сержант Руди Рейес – один из первых, кто об этом услышал. Он обходит лагерь под Багдадом по периметру, пересказывая новости. “Привет, братишка, - мягко говорит он, - я просто подошел сказать, что Лошадиная голова скончался прошлой ночью”. Теперь, несколько дней спустя, после короткой заупокойной службы на закате вокруг винтовки М-4, воткнутой вертикально в грязь в честь их павшего товарища – морпехи из второго взвода роты Браво собираются под своими камуфляжными сетками, чтобы поделиться друг с другом историями о Лошадиной голове. Рейес повторяет фразу, которую Лошадиная голова не раз говорил дома в Кемп-Пендлтон в Сан-Диего. Перед тем как одолжить кому-нибудь свой грузовик с мощным эквалайзером, он говорил: “Можешь кататься на грузовике. Только держись подальше от моих громкостей”. Почему-то, повторяя эту фразу, Рейес хохочет почти до слез.
Сегодня 8 апреля. Армия и морская пехота начали свою финальную атаку на Багдад несколько часов назад. Однако для первого разведбатальона еще не время направиться в иракскую столицу. Существуют опасения, что подразделения иракской Республиканской гвардии перегруппируются для контратаки в городе под названием Бакубах, в 50 километрах севернее Багдада. Первый разведбатальон получает приказ выдвинуться на север и атаковать эти силы. Сержант Бред Колберт, группу которого я сопровождаю, и остальные морпехи прерывают свои воспоминания о Лошадиной голове и рассаживаются по Хамви.
На это задание выделено около 200 морпехов. Если наихудшие страхи их командования оправдаются, они будут противостоять нескольким тысячам иракцев на танках. При самом лучшем сценарии, им придется пробиваться вперед по шоссе на Бакубах через тридцать километров вероятных засад. “Мы снова окажемся на самом острие атаки и вступим на неизведанную территорию”, - говорит лейтенант Натаниэль Фик, информируя своих людей перед самым выходом на задание. Большинство морпехов – в приподнятом настроении. “Это лучше, чем сидеть на месте и валять дурака, когда все остальные развлекаются нападением на Багдад”, - говорит капрал Джошуа Персон, перед тем как занять свое место на водительском сиденье в Хамви Колберта. Тем не менее, сам Колберт просто уставился в окно на угасающий свет и бормочет что-то невнятное, что я не могу разобрать. Я прошу его еще раз повторить свои слова, но он лишь отмахивается. “Ерунда, - говорит он. – Я просто думал о Лошадиной голове”.
Tags: action, evan wright, generation kill, rolling stone, us marine, war, Ирак, Натаниэль Фик, США, война, морпехи, морская пехота
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments