interes2012 (interes2012) wrote,
interes2012
interes2012

Category:

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 30

Ночь пролетела незаметно, а рассвет мы встречали уже на опустевшей поляне – пресытившись под утро развлечениями и разогнав пленных. Ласковые лучи утреннего солнца падали на мир, все было тихо, благообразно и мирно. Усевшись возле догорающего костра, мы наблюдали за Строри, который взялся зашивать джинсы. По крайней накуренности он намертво пришил их к собственному спальнику, лежащему в это время у него на коленях.
Именно в этот момент невысокий, наряженный в серые слаксы и тонкую пропитку человек вышел из лесу на нашу поляну, небрежно помахивая зажатой в правой руке здоровенною «Моторолой». У него был сильно недовольный вид, как будто он не на берег лесного озера вышел, а явился в фирменный магазин – заявить претензию по поводу грубости и некомпетентности персонала.
– Так, – с ходу заявил он, – что это мы тут видим?
Это был первый случай, когда мы увидели в лесу сотовый телефон (одну из первых моделей «Моторолы» – прямоугольную коробку без экрана с выдвижною антенной). Незнакомец остановился всего в нескольких метрах от нас – а мы неподвижно сидели, пораженные его наглостью и мажорским видом. Строри в этот момент едва не проколол себе ногу швейной иглой, а Крейзи выронил из рук на газету наполовину забитый косяк – чего за ним обычно не водится.
– Чего вы расселись? – вновь обратился к нам незнакомец, подозрительно уставившись на наши удивленные лица. – И вообще – кто вы такие?
Тут надо отдать должное Маклауду, единственному из нас, кого совершенно не смутила необычная ситуация. Встав на ноги, он подошел к незнакомцу, положил ему руку на плечо и громко произнес:
– Это как раз то, что нам нужно!
Через несколько минут, когда незнакомец сменил свой первоначальный имидж (примерив на себя шлем из каши и юбку из папоротника) – между нами состоялась вот какая беседа:
– Я не затем приехал сюда, – визгливо выкрикнул незнакомец, – чтобы меня мурыжили какие-то Грибные Эльфы! Вы меня не знаете: я названный брат самого Торина Оукеншильда!
– Для тебя было бы лучше этого не говорить, – заметил Кузьмич, но незнакомец не унимался:
– Сейчас я позвоню в милицию, и тогда вам пиздец! Немедленно отпустите меня! Барин, услышав эти слова, взял принадлежащий Ториновскому брату сотовый телефон и куда-то унес. Вернувшись через минуту, он подал Ториновскому брату железную миску, в которой лежала его «Моторола»: мелко накрошенная топором, с антенной, вертикально торчащей из кучи обломков.
– Звони! – предложил Кузьмич. – Что же ты не звонишь?
Брат Торина уставился на миску в некотором оцепенении, вытаращив глаза, а Барин стоял рядом с ним неподвижно. Ничего не предвещало того кошмара, что случился буквально в следующий момент. Когда я это увидел, то поначалу не поверил своим глазам – до такой степени дико и необычно выглядел поступок Кузьмича.
Чуть подавшись вперед, Барин всунул миску прямо в руки Ториновскому брату. А когда тот вцепился в неё – обхватил его левой рукой за затылок и потянул на себя. Брат Торина принялся сопротивляться, но эта борьба длилась недолго. В следующую секунду Кузьмич с силой выбросил вперед другую руку и вырвал у брата Торина правый глаз. После этого Барин отступил на два шага назад, победно глядя на нас и высоко подняв зажатое в пальцах глазное яблоко.
– Кузя, блядь! – закричал я. – Ты чего делаешь?
– Тяжкие телесные! – зарычал Маклауд. – Барин, сука, вписал нас в блудняк!
– Чего вы орете, какие еще тяжкие телесные? – спокойно ответил Кузьмич. – Приколитесь лучше, у этого пидора искусственный глаз!
– Фу, напугал… ну гондон! – набросился Маклауд на Ториновского брата. – Второй глаз тоже искусственный? А ну, вынь, покажи!
Побросав одежду и обувь Ториновского «родственничка» в костер, мы нагрузили на него раздувшийся от нажитой добычи рюкзак Маклауда, похватали свои вещи и отправились в обратный путь. Мы собирались ехать домой, но по дороге нас поджидало еще одно забавное приключение.
На очередном повороте грунтовой дороги мы повстречали Леву-Хоббита – жирную чернявую тварь, нагруженную тяжеленным рюкзаком. Он прошел мимо нас с самым постным выражением лица, лишь искоса глянув на брата Оукеншильда, перемазанного сажей и облаченного в юбку из папоротника и еловых лап. Лева-Хоббит известен в Питере своей жадностью и нежеланием делиться едой, так что нам показалось хорошей идей проверить эти расхожие слухи.
– Привет, Лева! – крикнул Маклауд. – Есть у тебя хлеб?
– Нету, – буркнул Лева, но как-то неискренне, так, что всем сразу стало ясно – Лева врет.
– Ну, Лева, – ласково попросил я, – не откажи! А то у нас консервов полный рюкзак – и ни куска хлеба. Так как?
– Нету у меня ничего! – категорически заявил Лева и тут же добавил: – Пропустите, я опаздываю на фестиваль!
– Не спеши ты так, Лева, – начал было я, но меня перебил Строри:
– Петрович, Маклауд – нам некогда! Из-за этого жирного мудака мы опоздаем на электричку! Живо пошли!
Мы развернулись и пошли было дальше, но Лева-Хоббит рассудил иначе – не забыл Строриных слов про жирного мудака.
– Сами вы мудаки, – донеся до нас его голос. – В лесу надо иметь собственный хлеб! Обернувшись, мы заметили Леву-Хоббита – он улепетывал по дороге со всех ног, просунув пухлые ручки под лямки неподъемного рюкзака. Переглянувшись с Маклаудом, мы сбросили на дорогу собственные вещи и бросились в погоню за Левой.
То, что случилось с Левой, я склонен называть «спонтанный спецманевр». Я бежал первым, а когда догнал Леву – тут же набросил ему сбоку на шею капроновую петлю. Я не стал дергать за веревку, пытаясь остановить Левин разгон, а поступил с точностью до наоборот. Обогнав Леву, я изо всех сил принялся тянуть за концы веревки, придавая его бегу дополнительное ускорение. В этот момент Маклауд, настигнув Леву сзади, в прыжке ударил ногою ему в рюкзак, от чего Леву с еще большей скоростью бросило вперед. Тогда я резко остановился, изо всех сил натягивая удавку – приседая и упираясь ногами. Из-за этого Леву понесло вокруг меня по широкой дуге, которая закончилась, когда Лева на полной скорости врезался башкой в придорожную ель. Удар был столь страшен, что удавку вырвало у меня из рук, а Леву отбросило от дерева на пару метров назад. Вынув у Левы из рюкзака буханку хлеба, мы отправились догонять своих – счастливые сделанным и премного довольные собой.
Возле поворота на садоводство мы отправили брата Торина в лес, накрепко наказав ему ни в коем случае не показываться на станции. По слухам, некоторое время он скрывался в лесу, пока не был обнаружен грибниками: голый человек в юбке из папоротника, прячущийся под корягой. Нас весьма обрадовали эти слухи. Но они – ничто по сравнению с тем, что мы услышали всего через несколько дней по возвращении в город. У этих слухов есть своя, собственная предыстория.
Один из тех господ, что были захвачены нами для ночного Круга Игр, оказался не робкого десятка. Он прямо спросил у нас: с какой стати и почему мы над ним издеваемся? Это оказался близкий друг Торина Оукеншильда, запомнившийся нам под именем Мученик. На его вопросы мы ответили вот как:
– Торин собрал с нас по восемьдесят рублей, – с самым серьезным видом заявил Мученику Кузьмич. – Кроме того, мы сдали ему продовольственные взносы – так что теперь остались совсем без еды.
– А теперь Торин съебал, – поддержал эту провокацию Строри. – Видишь ведь сам, его нигде нету! Против тебя лично мы ничего не имеем, просто мстим таким образом Торину за кидок. Потерпи, и все образуется!
Какое-то время Ториновский друг терпел, но когда приехал в город, терпение у него истощилось. Прямо с вокзала он поехал к Торину домой и принялся колотить в дверь. А когда Оукеншильд ему отпер – друг с порога заехал Торину по еблу. Так Оукеншильда настиг посланный из леса пиздюль – полной моральной победой завершая историю нашей борьбы против школы ниндзя Торина Оукеншильда.

День отморозка

«Смерти нет, Микки, потому что мы – ангелы!»
Мелори Нокс.

Истинно сказано: ищите и обрящете, трудитесь – и воздастся по вашим трудам! Военная кампания против Торина Оукеншильда нашла горячий отклик в человеческих сердцах, а по осени в газете «Метро» даже появилась публикация, освещающая этот занятный случай.
Автор этой статьи, подписавшийся псевдонимом Артанис Моргенштерн, выпустил этот материал в свет под шапкой «Грибные Эльфы или свежий воздух». Избранные части этого материала я вам сейчас процитирую. Возможно, что за прошедшие годы я немного подзабыл основной текст, но вся суть останется прежней:

«Августовская ночь. На поляне у костра сидят несколько ребят. Неожиданно из леса начинают лететь пули – пока пневматические…»

С этого слезливого пассажа начинается статья, а затем автор как бы разворачивает перед читателями проблему, не стесняясь при этом очевидной дезинформации:

«Среди Питерских ролевиков существует группа „Грибные Эльфы“. Они объявили себя Викингами и ездят на игры, обпившись отвара из мухоморов…»

Автор заканчивает свое выступление своеобразной моралью:

«Как получилось, что восемь Грибных сумели до такой степени запугать больше тысячи ролевиков?»

На предложенный читателю вопрос сам Артанис не дает никакого ответа, тщательно избегая любых объяснений. Поэтому остается загадкой: откуда взялись в Питере (на дворе осень 1997 г.) больше тысячи ролевиков, и сколько из них явились к Артанису на референдум – заявить про степень запуганности? В своей публикации Артанис обращается с фактами весьма умело – передергивая, словно опытный онанист. Ссыкливый Торин и его воины-ниндзя превращаются под ударами пера Моргенштерна в «больше, чем тысячу ролевиков», а имевшие место события намеренно раздуваются.
Не знаю, на какую реакцию рассчитывал сам автор, но наши товарищи оказались этой публикацией премного довольны. Неудивительно – ведь про нас еще ни разу не писали в газетах! За свой труд Артанис Моргенштерн удостоился специального места в наших списках, и при личной встрече мы рассчитывали его как следует вознаградить. Очень жаль, но до сих пор нам не представилось подходящего случая.
Это был не единственный ответ: по слухам, брат Торина Оукеншильда после своего посещения «фестиваля» был госпитализирован с диагнозом «нервный срыв». Маленько излечившись, он тут же бросился в милицию – жаловаться на Грибных Эльфов.
Милицейскому чину, принимавшему у него заявление, Оукеншильд-младший изложил ситуацию так:
– Меня ограбили и избили! Что мне теперь делать?
– Пишите заявление! – отозвался дежурный милиционер. – Знаете, как писать?

– Нет, – признался незадачливый терпила, [Терпила (блат.) – потерпевший] – я раньше с этим не сталкивался. Помогите мне!
– Хорошо, – согласился дежурный. – Я сейчас запишу все с ваших слов, а вы просто подпишетесь внизу. Готовы?
Тут дежурный вынул листок бумаги, нарисовал соответствующую «шапку» и приготовился писать.
– В воскресенье утром, двадцать четвертого августа, – начал брат Торина свою обличительную речь, – я приехал в Каннельярви, на побережье озера Исток.
– Исток… – повторил дежурный, закончив писать. – Что дальше?
– Там должен был проходить молодежный фестиваль, – продолжал диктовать брат Торина, а дежурный записал это и опять переспросил: – Так, фестиваль… Что еще?
На этом месте брат Торина вдался в пространные и совершенно ненужные объяснения – что это был за фестиваль и кто именно должен был на него приехать. Дежурному пришлось сначала перевернуть первый листок, а затем взять из стопки следующий – столько подробностей вывалил на него Оукеншильдовский брат. Но на этом дело не кончилось – и только к третьему листу дежурному удалось добраться до сути самой проблемы.
– Ко мне подошли эльфы… – Ториновский брат надиктовывал быстро, особенно не утруждая себя размышлениями, и дежурный поддался.
– Подошли эльфы… – машинально озвучивая написанное, переспросил он, но тут же спохватился:
– Что? Какие эльфы?
– Грибные, – серьезно ответил брат Торина.
Тут дежурный отложил в сторону испорченный бланк и уставился на заявителя с выражением крайней неприязни.
– Вы толкиенист? – подозрительно спросил он, в упор глядя на Ториновского брата.
– Да, – без тени сомнения ответил тот, – и являюсь членом Санкт-Петербургского Толкиеновского Общества! Мы…
Но что именно «мы», брат Торина сообщить не успел, так как взбешенный дежурный поднялся со своего места и принялся на него орать:
– Жалобы на эльфов милиция не рассматривает, обратись с этим к профессору Толкиену! – разорялся дежурный, игнорируя жалкое «я же не знал» Ториновского брата. – Кто за вас будет думать?!
Перед тем, как за Ториновским братом захлопнулись двери отдела, дежурный еще раз напутствовал несостоявшегося терпилу:
– Вон отсюда, скотина! И чтобы глаза мои тебя здесь больше не видели!
Другой смешной случай произошел в октябре этого года в Нимедии, на нашем холме. Конец октября в 97-м выдался холодным и снежным, ударили самые настоящие морозы – но нас это не остановило. Мы стартовали вечером двадцать четвертого числа, прихватив с собою восемьсот грибов, пятилитровую канистру спирта, полкружки дури и две упаковки лимонного «Швепса». Есть своя, особенная прелесть в зимнем лесу. Белый покров укутал землю, тяжело осел на мерзлых ветвях – но между стволами все так же господствует угольно-черная мгла. Она становится лишь плотнее по мере того, как человеческий взгляд погружается в эту бездонную перспективу – а под её пологом лопаются от стужи корявые стволы матерых елей. Иногда ветер приносит тяжелые тучи – словно огромные мешки со снежной крупой, и тогда весь мир исчезает в бешеном танце падающих с неба белесых хлопьев.
Погода стояла на редкость морозная – дело шло к минус тридцати, но пока что так было только под Питером. А в Москве как раз заканчивалось «бабье лето» – светило солнце, и температура ниже плюс пятнадцати не опускалась. Поэтому Дурман, которого мы загодя пригласили посетить наш праздник, выехал из столицы облаченный только в косуху, джинсы и высокие ботинки армейского образца.
Добравшись до Питера на перекладных, Дурман сразу же поспешил на Финляндский вокзал, и к середине субботнего дня оказался в Заходском. Зимний лес показался ему совсем незнакомым, а Нимедию Дурман нашел, лишь проплутав по сугробам несколько часов. Когда он принялся копошиться у входа в палатку, его было не узнать – до такой степени он замерз и окоченел. Ободрав с Дурмана промерзшую одежду, мы завернули его во множество спальников и одеял, а для сугрева прописали ему кружку спирта и шестьдесят грибов. Немного придя в себя, Дурман сообщил нам, что приехал в Заходское не один – по дороге из Москвы он встретил попутчика, которого уговорил ехать с собой. Этот попутчик оказался совсем не приспособлен к суровым зимним условиям. Обутый только в легкие полуботинки, он быстро разочаровался в блужданиях по зимнему лесу.
– Еб твою мать! – вещал нам из палатки немного согревшийся и раскрасневшийся от выпитого спирта Дурман. – Этот мудила лег под ель и сказал, что дальше идти не может. Сходите до него, а? Ведь замерзнет же насмерть человек!
Снарядившись кто во что (кто в пуховики и зимние ботинки на меху, а кто и в шинели да валенки), мы отправились на розыски, обратно по Дурмановским следам. Сразу найти пропажу не удалось – Дурмановский попутчик не стал дожидаться под елью подмоги, его следы вели теперь в направлении военного полигона. Мы обнаружили его у поворота на Грачиное – замерзшего сверх всякой меры человека в тонкой косухе, слаксах и кожаных туфлях. Не в силах больше идти, он сел под дерево и так и сидел – с бледным лицом, обхватив плечи трясущимися от холода руками. Доставив его на холм, мы применили к нему те же самые меры, что и к Дурману – обернули одеялами, дали выпить кружку спирта и съесть шестьдесят грибов. Костра по зимнему времени мы не делали (обременительно, да и незачем) – поэтому жили просто так, установив рядом три имевшихся в нашем распоряжении палатки. Навалив внутри груду теплых вещей, мы закапывались в одеяла и высовывались наружу только затем, чтобы поссать и обменяться с соседями закуской. Но попутчик Дурмана решил вмешаться в спокойное течение нашего быта.
– Эй, чуханы, – неожиданно обратился он к нам. – Харэ пиздеть, спать мешаете! Уже и это его заявление немало всех удивило, но Дурманов попутчик на этом не успокоился – выпутался из-под одеял и продолжал развивать свою мысль. Если говорить вкратце, то суть его манифестации сводилась вот к чему:
– Я недавно откинулся с тюрьмы, – с выкаченными глазами вещал он. – И теперь здесь все так будет, как я прикажу! Освободите эту палатку, возле меня вам делать не хуй! Живо, чуханы, шевелитесь!
Нам было хорошо видно, что Дурманов попутчик перекинулся – его с головой выдавало побелевшее лицо и обессмыслившиеся глаза. Но он и так уже сказал дохуя лишнего, а когда принялся угрожать ножом – терпение у братьев истощилось.
Строри выбил нож у него из руки, а затем мы выволокли Дурманова попутчика из палатки, крепко опиздюлили и оттащили в густой ельник у подножия холма. Бросив охуевшего сидельца под дерево, мы вернулись к себе в палатку и сразу же забыли о нем.
Темнота упала на мир, растворяя в себе все дневные образы – и мы тоже полностью растворились в этой темноте. Я свернулся калачиком под грудой тряпок и одеял, где меня хранили от лютого холода этанол и волшебные грибы. Угревшись в этом логове, я слушал вой зимнего ветра, скрип обледенелых ветвей и приглушенное дыхание братьев. Слушал, пока не уснул.

С утра меня разбудили стук топора и приглушенные голоса.
– Завтракать пора, – я узнал выговор Алены. – Вставайте, уже третий час!
Раздвинув обледенелую ткань у входа в палатку, я принялся наблюдать, как играют, отражаясь в снегу, солнечные лучи. Тучи разошлись, небо поражало взгляд яркой, насыщенной синевой – словно боги разлили по небосводу концентрированный колер. Выбравшись наружу, я поспешил к костру, который Крейзи развел в глубокой яме, вытоптанной в снегу. Половина наших уже проснулась и сгрудилась вокруг этой ямы.
– Утро доброе, брат! – поприветствовал меня Крейзи, когда я присел у огня и протянул к пламени задубевшие за ночь пальцы. – Как спалось?
– Отменно, – кивнул я. – Спасибо, брат.
Тут из палатки вылез Дурман. Глядя на него, Кузьмич слегка наморщил лоб – будто что-то припоминая, а затем спросил:
– Мне кажется, или с нами вчера еще кто-то был? Ну, этот – который ножом угрожал?
– Ха! – воскликнул Строри. – Совсем про него забыл! Пойдемте скорее, поглядим на человека-подснежника!
– Да он, наверное, еще с вечера на станцию ушел! – предположил я. – Не лежал же он всю ночь в снегу?
– А почему нет? – возразил Маклауд. – Если его не побеспокоить, он и до весны в снегу пролежит!
– А ну, – предложил Кузьмич, – айда на него смотреть!
Спустившись с холма, мы тут же обнаружили ночную пропажу. Подтянув колени к груди, Дурманов попутчик лежал под елью совершенно неподвижно, с мертвенно-белым лицом.
– Смотрите, – показал пальцем Кузьмич. – Что это у него на губах?
Присмотревшись, мы заметили – губы у нашего нового друга растрескались и почернели, а выступившая слюна смерзлась коркой блестящей ледяной пены.
– Охуеть! – прокомментировал Строри. – Ему пиздец. Надо его труп куда-нибудь спрятать!
– Зачем? – удивился я. – Пускай здесь лежит!
– Лучше сейчас, чем по весне, – поддержал Костяна Маклауд. – Пока этот пидор не протух!
– Погодите вы, – вмешался Кузьмич. – А вдруг он еще живой?
– Тем хуже для него! – заметил Маклауд. – Оттащим его подальше – и дело с концом!
– Не согласен! – возмутился Кузьмич. – Лучше будет, если мы его спасем! Не придется тогда по весне возиться с его гнилыми костями. А ну, помогай!
Подхватив Дурманова попутчика под ноги и плечи, мы сноровисто затащили его на холм. Тащить пришлось как есть, скрюченного – до такой степени он закоченел.
– Прямо в костер его кладите, – авторитетно заявил Кузьмич. – Небось, живо отогреется! Так мы и поступили. Бросив скорчившегося Дурманова попутчика на угли, мы с интересом принялись ждать: чего будет?
С минуту все было тихо – лишь потрескивала, морщась от страшного жара, кожаная косуха. Затем от костра ощутимо потянуло паленым, а следом за этим послышался низкий, протяжный стон – это Дурманов попутчик отогрелся и начал приходить в себя. И пробуждение ему ни хуя не понравилось.
– А-а-а, – завыл он, силясь перевернуться и выкатиться из огня. – О-о-о!
– Согрелся, – удовлетворенно отметил Кузьмич. – Спасли!
Сбросив спасенного с углей, мы принялись собираться в обратный путь. Дурманов попутчик идти не хотел – жаловался на обмороженные ноги и умолял, чтобы его оставили в покое.
– Не могу я идти, – выл он, – ног не чувствую! Бросьте меня!
– Бросим, не сомневайся, – успокаивал его я, – до станции доведем и бросим! А ну, пиздуй живей! Обратная дорога получилась сложной – допивали оставшийся спирт. Все бы ничего, но подвел эффект перепада температур. На тридцатиградусном морозе ты даже самому себе кажешься трезвым, но все меняется, как только ты входишь в жарко натопленный вагон. Это действует наподобие удара кувалдой, после которого ты только и можешь – валяться, словно мешок, на полу в тамбуре, сипеть, блевать и дергать за ноги остальных пассажиров.
Мы с Крейзи и Строри вышли на Удельной, а остальные товарищи поехали дальше, в сторону Финляндского вокзала. Там Дурманов попутчик был задержан милицейским патрулем, так как не мог больше передвигаться самостоятельно, а желающих помочь ему не нашлось. Из отдела Дурманова попутчика направили прямо в больницу, где ему тут же ампутировали все пальцы на обеих ногах.

Выбравшись из метро на Парке Победы, я распрощался с Крейзи, купил на оставшиеся гроши бутылку пива и засобирался в сторону дома – да не тут-то было. У меня закончилось курево, поэтому я принялся бродить по району в поисках того, кто угостил бы меня сигаретой. На улице Бассейной, возле выхода из парка есть автобусная остановка – туда-то я и направился.
Заглянув под металлический козырек, я заметил незнакомого мне молодого человека в вязаной шапке с цветными помпонами (иногда такие шапки носят рейверы или репера). Этот головной убор вызвал мое крайнее неодобрение, так что между мною и его обладателем состоялась вот какая беседа:
– Слышь, мудило вафельное, – заплетающимся языком вывел я, – что это за петушиная грива у тебя на голове? Живо сними с себя это говно и дай мне сигарету!
Незнакомца мои слова здорово возмутили, он даже принялся подниматься со своего места – но к такому повороту событий я был готов. Шагнув вперед, я с силой ударил человека в шапке пивной бутылкой по голове. Разлетелись по сторонам стекла, хлынула кровь – а мой оппонент упал и больше не поднимался.
Такой удар простой пивною бутылкой – огромная редкость, не часто удается свалить человека за один раз. Я ощутил сильную гордость и испытал душевный подъем – из-за чего забрался на скамейку, где только что сидел незнакомец, поднял руки и принялся во все горло орать. Только тогда я сумел разглядеть троих товарищей хозяина шапки, «прячущихся» на этой же остановке. И они совсем не дали мне времени на обдумывание ситуации.
Ближайший из них, высокий парень в зимней спортивной куртке, подскочил к скамейке и с ходу заехал мне в переносицу. Этим ударом он сломал мне нос, а затем я сам себе добавил – когда попытался ударить в ответ, упал со скамейки и сломал правую руку. Некоторое время меня били ногами, но недолго – неподалеку случилась милицейская машина. Тогда меня прекратили бить, поставили на ноги – и мы побежали. Нога в ногу с моими недавними оппонентами мы пересекли парк, а потом наши пути разошлись. Они побежали в сторону телефонной станции, а вот куда побежал я – про это не помню.
Я пришел в себя на пустыре за СКК им. Ленина – когда пил спирт из пластиковой бутыли, сидя по пояс в ледяной воде. Здесь под землей проходят трубы центрального отопления, поэтому лужи не замерзают даже самой лютой зимой.
Сил моих хватило лишь на то, чтобы выбраться из воды, и, словно зомби, ковылять по району, бессмысленно пошатываясь и кровоточа. Около пол-второго ночи я принялся колотить в двери к Рыжей, но она меня прогнала – лишь только завидела мою пьяную рожу. Рука у меня за это время раздулась и почернела, но все равно – поездкой в целом я остался очень доволен. Ведь это не у мне врачи ампутировали все пальцы на ногах, так что жаловаться было не на что. Нет слов – хорошо отметили конец полевого сезона!

Начался ноябрь, а вместе с ним установились такие свирепые морозы, что и носа на улицу не высунешь. Мы коротали время на квартире у Строри, неподалеку от ЦПКиО, развлекая себя водкой и кинофильмами. Среди них нам попались недавно вышедшие в свет «Natural born killers» мистера Стоуна, оставившие в наших сердцах глубокие, кровоточащие рубцы. [Есть множество культурно неразвитых людей, ошибочно полагающих, будто «Прирожденные Убийцы» рисуют перед нами только картины беспочвенного насилия, густо замешанные на невинной крови. Такие кинокритики за деревьями не видят леса, пропуская мимо глаз и ушей самое главное – лучшую романтическую историю из когда-либо созданных]
Как-то раз поутру Строри, очарованного темным гением Стоуна и Тарантино, неожиданно осенило. Некоторое время он сидел, будто бы к чему-то прислушиваясь – а потом принялся напевать, покачивая головой и выбивая такт костяшками пальцев. Через несколько минут он схватил гитару и запел, а получилось у него вот что:

Я отморозился на кухне, во время еды,
Я живо выскочил во двор, дал кому-то пизды.
Предел моих желаний – дать кому-нибудь по роже.
Я совершенно безнадежен, абсолютно отморожен!
Я – отморозок!

Мне не нравятся все эти говнюки и мудаки,
Что называют себя в обществе словом «ролевики».
Я их пизжу сапогами, пускаю с камнем ко дну,
Я веду с этими козлами затяжную войну!
Все говорят – что я ублюдок, наши мнения схожи.
Я совершенно безнадежен, абсолютно отморожен!
Я – отморозок!

Я никого не стесняюсь, ничего не боюсь,
я нахожу «неуподоблюсь» и над ними глумлюсь.
Я заливаю их газом, я их пизжу до крови,
Между мной и «мастерами» нет особой любви!
Все говорят, что я подонок – наши мнения схожи.
Я совершенно безнадежен, абсолютно отморожен!
Я – отморозок!

Песня понравилась, став для нашего коллектива немеркнущим хитом, своеобразным «военным гимном». 14 ноября на квартире у Алены Маклауд мы ритуально обрили свои головы в честь подвигов Микки Нокса, учредив таким образом новый профессиональный праздник – День Отморозка. Побрились все – только Крейзи отказался, заявив, что ему это не нужно, так как «противоречит его жизненной позиции и видению мира». После этого некоторые люди заподозрили, будто бы мы всей бандой подались в скинхеды, но, видит бог – у нас и в мыслях этого не было. Лысые затылки пригодились нам на другом фронте.
Как всегда, дней за двадцать перед новым годом в Комитете по Лесу Л. О. объявили предновогодний аврал – расширенные курсы инспекторской переподготовки. По идее, мы должны были «обилечиваться» удостоверениями вместе с людьми от «Гринхипп», да вот беда – за время прошлогодней кампании у нас сложилось к этим пидорам предвзятое отношение. Руководство «Гринхипп», со своей стороны, не могло простить нам глумливого и до крайности неуважительного отношения, на корню подрывающего ихний авторитет. Поэтому они решили избавиться от нас, как от пассажиров невежливых и неудобных. Не решаясь прямо нам отказать, Тони Лустберг, назначенный ответственным за наш «слив», решил прибегнуть к методу «подставы и провокации». Продумав все как следует, Лустберг подкараулил нас в день начала инспекторских курсов на лестничной площадке, перед входом в помещение Комитета по Лесу, и заявил:
– Не хотелось говорить вам об этом, но правила изменились. Мы не можем больше позволить дежурить вашим оперативникам, вы с работой совсем не справляетесь! Мы вынуждены назначить старшего в вашу группу – Алимова Юру! Он будет вами руководить и координировать вашу работу, а вы должны будете ему подчиняться!
Тут надо заметить, что нашу реакцию Тони вычислил верно. Его слова вызвали у товарищей целую бурю справедливого негодования.
– Алимов – это Тайбо, что ли? – возмутились мы. – Вы совсем уже охуели! Он же неуподоблюсь!
– Ничего страшного! – заявил Лустберг. – Или берите старшим Тайбо, или проваливайте ко всем чертям! Решайте быстрее! Мы переглянулись – больно уж неудобная складывалась ситуация.
– Нам надо подумать, – ответил наконец Крейзи. – Недолго, до конца сегодняшних курсов. И тогда мы дадим тебе наш ответ!
– Ладно, – заявил Лустберг, несколько удивленный нашей покладистостью. – Думайте до вечера, но только не дольше! С этими словами он отошел – оставив нас курить у окна, размышляя над его словами.
– Это что же? – заявил Строри, как только Лустберг скрылся из глаз. – Они хотят, чтобы Тайбо нами правил?
– Навряд ли! – рассмеялся Кузьмич. – Тайбо, небось, про это еще и не знает! А что это значит?
– Что нас хотят «слить»! – вздохнул Крейзи. – Ждут, что мы отпиздим Тайбо, или еще чего-нибудь подобного!
– Ну, а мы что? – спросил я.
– Отпиздим! – заявил Маклауд. – Жалко упускать такую возможность!
– Подождите… – начал было Крейзи, но Строри тут же его перебил:
– Согласен, – кивнул он. – Скорее пойдемте в зал!
В просторном помещении собралось уже немало народа – сидели на поставленных друг за другом стульях и на скамейках вдоль стен. Вел нынешнее заседание товарищ Батов по прозвищу Туранчокс – в своей неподражаемой, до полусмерти изматывающей манере. Видно было, что он еще в молодости продал душу дьяволу – покровителю чиновников и номенклатуры, и получил в обмен на это демонический дар. Трехминутная беседа с ним выматывала больше, чем двухчасовая пробежка. Создавалось впечатление, что старик пьет из слушателей жизнь пристальным взглядом своих выпученных глаз.
Пока он говорил, мы сидели неподвижно, не решаясь на то, зачем пришли. Но вот, словно дурной сон, минул целый час – и Туранчокс смилостивился над нами. Он достал из кармана пачку «Примы», объявил двадцатиминутный перерыв и вышел из зала. Когда за Батовым захлопнулась дверь, по комнате пронесся общий вздох облегчения, а нависшая было тишина сменилась разнузданной болтовней. Собравшийся народ принялся расхаживать по помещению и кучковаться, атмосфера разрядилась. Но тут посреди зала истошно закричала Алена Маклауд:
– Серёжа, Тайбо меня лапает! Да что же это такое!
Все взоры обратились к центру комнаты, где подпрыгивала и крутилась волчком взбешенная Алена. Перед ней, пунцовый от смущения, стоял Тайбо и нелепо шевелил толстенькими губами в тщетной попытке хоть что-нибудь возразить.
– Я не лапал, – жалко бормотал он. – Я здесь не причем… Но договорить ему, ясный-красный, не дали.
– Пидор! – закричал Маклауд так, что мне показалось: заводская сирена завыла в помещении. – Ты что творишь?!
– Это не я! – завизжал Тайбо, понимая уже, что сейчас будет.
– А кто? – продолжал наседать на него Маклауд, при этом стремительно пересекая комнату. – Хочешь сказать, моя жена сама себя лапала? А ну-ка, пойдем – выйдем с тобой в подворотню!
– Я… – попытался было оправдаться Тайбо, но было поздно – Маклауд схватил его за шиворот и потащил к выходу из помещения.
– Я сам пойду! – закричал Тайбо, весьма чуткий на людях к вопросам собственного достоинства. – Сам!
Пока все это творилось, мы тихонечко наблюдали за Лустбергом. Он сидел с весьма довольным лицом, ничуть не печалясь о судьбе Юры Алимова – еще бы! По лицу Тони нетрудно было прочесть его мысли: «Повелись! Сейчас дадут Тайбо пизды, и появится отличный повод слить их из природоохраны! Получилось!»
Смакуя свою победу, Лустберг еще не знал, что в комитетском туалете уже лежит один такой повод – в лице инспектора «Гринхипп» Разуваева по прозвищу Злая Голова. Мы повстречали его на лестнице, за минуту перед тем, как отправились слушать лекцию Туранчокса. Но ради Никки мы решили задержаться. Ровно настолько, сколько потребовалось Маклауду на то, чтобы затащить Злую Голову в мужской туалет, запихать головой в унитаз и оглушить сильным ударом деревянного стульчака. После этого Маклауд спустил воду, вымыл руки и отправился вместе со всеми слушать положенное на сегодня Туранчоксовское «назидалово». Так что зря Тони пошел на такие жертвы – повод у него уже был, причем отличный повод.

Через несколько дней чиновники Комитета приняли от руководства «Гринхипп» следующую бумагу. Мы приведем её здесь выборочно, только самые интересные места:

«…разъяснения по поводу бывших инспекторов и дружинников (список фамилий), замеченных в воровстве со склада незаконно добытой лесопродукции с целью получения средств на употребление алкоголя и наркотических средств. Данные лица не соответствуют моральному облику общественного лесного инспектора, что выражается в систематическом совершении последними хулиганских действий и применении насилия к другим членам природоохранного патруля.
Такие действия были совершены 15.12.1997 в отношении действительных инспекторов и дружинников – членов „Гринхипп“. Во время инспекторских курсов в здании Комитета по Лесу были зверски избиты инспектор Н. Разуваев и дружинник Ю. Алимов – первый в помещении туалета, а второй – на улице, неподалеку от входа в Комитет.
В связи с приведенными фактами руководство „Гринхипп“ не может рекомендовать указанных выше лиц для участия в будущих кампаниях Комитета. Просим снять виновных (по приведенному списку) с участия в ЕК-97 и обязать их сдать имеющиеся у них на руках природоохранные удостоверения. С уважением, В. А Гущин и А. Э. Лустберг».

В четверг, восемнадцатого декабря, за четыре дня до начала старта кампании, нас вызвали к одному из чиновников Комитета. Это был полковник, [Чиновники Комитета по Лесу, кроме должности, имеют воинские (офицерские) звания.] который объявил нам, что мы обязаны сдать выданные нам при посредничестве Гущина и Лустберга двенадцать удостоверений старого образца. [В «Дружине Гринхипп» пользовались двумя типами удостоверений: выданными в Комитете (зеленого цвета) и ксивами Спб-отделения ВООП (Всероссийское Общество Охраны Природы), председателем которого не так давно стал В. А. Гущин. Это произошло в результате перевыборов руководства Сп-б отделения ВООП, которые прошли зимой 1996 года в холле одного ДК возле ст. м. «Технологический институт». Перевыборы состоялись перед дверями офиса ВООП, на тот момент запертого (так как никого из действительного руководства ВООП об этой акции не предупредили). Специально для этих «выборов» Гущин и Лустберг подписали большое количество молодежи (в том числе и нас) вступить в ряды ВООП. Затем они (мимо прошлого начальства) провели «внеочередной съезд» и назначили Гущина новым председателем филиала ВООП в Сп-б. После этого Гущин вскрыл дверь офиса ВООП и прибрал к рукам все необходимые документы]
Нам объяснили, что руководство «Дружины Гринхипп» отозвало рекомендацию, строго необходимую для прохождения инспекторских курсов. Фактически это означало: нас только что вышвырнули из Зеленого Движения.

– Что приуныли? – спросил у нас полковник, с улыбкой глядя на наши мрачные лица. – Я так понимаю, мужеложцы сами вас спровоцировали? Что же мне теперь с вами делать?
Сказано это было таким будничным тоном, что мы поначалу даже ничего и не поняли. Но через несколько секунд до нас начал доходить смысл услышанного.
– Так вы… – тихо спросил Крейзи, – вы тоже знаете, что они педики?
– Как не знать? – ответил полковник. – «Охрану природы в зелено-голубых тонах» [Публикация в газете «Смена», характеризующая деятельность Гущина на природоохранном фронте, как направленную на растление несовершеннолетних и вовлечение последних в гомосексуализм.] читали? Я этих гомиков терпеть не могу, они мне уже вот где!
Tags: гоблин, гомосеки, грибные эльфы, джонни, иван фолькерт, карабаново, кринн, лес, моргиль, пидоры, природоохрана, ролевики, ролевые игры, сказки, сказки тёмного леса, строри, толкиен, толкиенисты, торин, фолькерт
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments