interes2012 (interes2012) wrote,
interes2012
interes2012

Categories:

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 24

Выяснилось, что Святая Болгария проводит в этом регионе спецоперацию. Имитируя голос попавшего в беду ролевика, болгаре подманивали путников поближе и дуплили их кольями. После этого они намеревались заложить по игровому полигону широкий круг, разнося стоянки и расшвыривая по сторонам костры. Это, объяснил Гаврила, послужит гарантией соблюдения общечеловеческих прав – раз все сегодня бунтуют, так не грех будет разгуляться и нам. Болгаре предложили встретиться еще раз попозже – у дальней крепости, где встали лагерем какие-то иногородние ролевики.
Мы хотели было продолжить свой путь, но Гаврила нас задержал. Выспросив о нашем намерении и понимая важность стоящей перед нами задачи, Гаврила выделил нам сопровождающего. Для участия в поимке Красной Шапки он направил нам в помощь болгарина по имени Гор. К палатке Шапки мы подошли в полной тишине. Обступив её кругом, мы приготовили ловчую снасть – перекинули через сук стоящего рядом дерева веревку с петлей. По замыслу, мы должны были обманом выманить Шапку из его логова и зацепить поперек тулова скользящей петлей. Для этого двое, уцепившись за конец веревки, встали чуть поодаль и приготовились тянуть. Я и Строри встали рядом с газовыми баллонами наготове, а Маклауд замер перед входом в палатку с веревкой. В обращении с удавкой он всегда был наиболее опытным.
– Ша-апка! – подал голос Строри. – К тебе посыльный из штаба.
– Что? – услышали мы Шапкин голос, в котором сквозили, правда, нотки недоверия. – Кто там?
– Твой пиздец! – отозвался Маклауд, и тогда Шапка сразу же все понял.
– А-а-а! – заверещал он. – На помощь, на помо-ощь!
Операция оказалась под угрозой, необходимо было срочно Шапку заткнуть. Тогда мы со Строри переглянулись и пустили в дело верное средство – слезоточивый газ. Струи «Перцового шока» с шипением втянулись внутрь, и Шапка неожиданно оборвал свои вопли. Ему словно перехватили горло петлей – он захрипел, а потом принялся судорожно кашлять. Из палатки к этому времени уже вовсю травил газ – сначала зачесались глаза, а потом появилось такое ощущение в носу, будто готовишься вот-вот чихнуть. У меня самого к горлу начал подступать кашель, но тут вход в палатку распахнулся и оттуда вылетел Шапка.
Двигался он так быстро, что мы даже не успели толком среагировать, но двигался вслепую. Он попал прямо в мастерски расставленную петлю, а рывок его тяжелого тела передался по веревке и сотряс дерево от макушки и до самых корней.
– Тяни! – заорал Маклауд.
Множество рук вцепись в веревку и потянули, и тогда Шапка оторвался от земли и взлетел, будто бы действительно на время превратившись в птицу. Мы закрепили веревку и с полминуты отдыхали поодаль, ожидая, пока рассеется вырвавшийся на волю из заточения газ. Все это время Шапка бесновался на дереве, но об этом мы догадывались разве что по характерному звуку. Было очень темно, и уже в трех метрах Шапкин конвульсионирующий силуэт терялся на фоне раскинувшихся сумрачных крон. Отдохнув немного, мы включили фонари, так как захотели Шапку как следует рассмотреть.
– Ебаный в рот! – поразился Строри, когда луч электрического света выхватил висящего Красного Шапку из темноты.
Петля не попала Шапке на плечи – она затянулась у него на шее, и теперь он висел, бешено перебирая ногами и изо всех сил выпучив глаза. Лицо у него почернело, он судорожно елозил по веревке руками – но тонкий репшнур резал пальцы, и Шапка постоянно соскальзывал. Впрочем, видно было, что силы у Шапки уже на исходе.
– Опускай! – крикнул Строри, но веревку заело.
Шнурок перекрутился и намертво встал в развилке, похоже было, что Шапка утомил не одних нас. Даже когда второй конец веревки ослабили и полностью отпустили, Шапка остался висеть. Срезать его не представлялось возможным, так как висел он высоко, а поддерживать Шапку под ноги желающих не нашлось. Жизнь Красной Шапке спас болгарин Гор, который догадался подпрыгнуть, уцепиться за Красную Шапку и полезть по нему вверх. От добавочного веса Красная Шапка принялся бешено колотиться в петле, и в первый раз Гор сорвался и обрушился вниз. Но на второй раз он сумел подняться по Шапке до груди и дотянуться до горла. Выхватив из-за пояса нож, он попробовал перерезать веревку у Шапки над головой, но не смог дотянуться. Тогда он приставил нож к Шапкиному горлу и вмиг перерезал охватившую его шею веревочную петлю. При этом он немного «перерезал» и самого Шапку, который обрушился с дерева вместе с Гором – полузадушенный и окровавленный с ног и до головы. Вообще-то, с этого места мы планировали начать мирные переговоры, но из-за известного стечения обстоятельств противоположная сторона оказалась к ним совершенно не готова.
– Что поделаешь? – посетовал Крейзи. – В другой раз.
– Пошли отсюда, – напомнил о себе Гор. – У нас еще дела возле крепости.
С болгарским войском мы встретились прямо перед воротами. Донжон из сухих бревен и жердей заранее облили специально принесенным бензином, наплескали как следует и на бревенчатую стену. И только после этого стали стучать в ворота и будить сонных часовых.
– Уходите, – надменно приказал нам со стены какой-то сухощавый молодчик в белом панцире. – Ворота защищены заклинанием «синий огонь», вам их ни за что… Вы чего смеетесь?
– Прыгай с башни, – предложил ему Костян. – А то как бы не прижгло тебя самого этим заклинанием. С этими словами он вынул изо рта окурок сигареты и бросил его на землю возле ворот.
– Гори все синим пламенем! – добавил при этом он.
Огонь мгновенно охватил деревянный донжон. Нам пришлось ждать, пока прогорят ворота, и у нас появится возможность ворваться в крепость. На таком подходе настоял Гаврила, категорически заявивший:

– Обойти башню и перелезть через «конверты» [На ролевых играх «конвертами» называют х-образные конструкции из жердей, с помощью которых симулируют городские стены. С трех сторон ставят «конверты», а с одной нормальную бревенчатую стену и донжон – экономя, таким образом, на скобах и бревнах.] будет нечестно, это ни хуя не по правилам. Будем ждать, пока ворота прогорят!
Но мы не стали ждать, пока ворота прогорят совсем. Выбив бревном одну из пылающих створок, мы ворвались в город – навстречу разгневанной и возмущенной толпе иногородних ролевиков. По моему скромному мнению, они хуево представили в этой поездке свой родной город. Совсем не так следует себя вести, когда толпа каких-то подонков жжет твою крепость и громит принадлежащий тебе военно-полевой лагерь. Я очень надеюсь, что по возвращению домой этих карликов духа дополнительно отпиздили за проявленную трусость их собственные иногородние боевые товарищи.

Возвращаясь с пожарища, мы шли через обширную пустошь, обильно заросшую молодым вереском. За спиной у нас догорало багровое зарево, столб подсвеченного пламенем дыма поднимался над лесом и сливался с заполонившей все небо чернильной темнотой. Ночь выдалась облачной. Я шел вдвоем со Строри, когда спереди нас кто-то окликнул – прямо из средоточия покрывавшей пустошь тяжелой мглы.
– Стой, кто идет? – голос у вопрошающего был очень настороженный.
– Да это же я, Дэф! – очень похоже ответил Строри. – Узнал? Смекнув, что дело неладно, мы спокойно прошли мимо часового и неторопливо двинулись вперед. На обширной поляне, неподалеку от жилища Красной Шапки, перед нами предстало удивительное и забавное зрелище. Известный в Питере мастер-сочинитель ролевых песен Гакхан взялся за непривычное для себя дело. Для этих целей он вывел на центр поляны несчастного Красную Шапку и стал показывать его другим ролевикам – вот, дескать, что сделали с Шапкой проклятые Грибные Эльфы. Сам Шапка был слишком плох, чтобы сказать за себя хотя бы полслова, и за него старался Гакхан.
– Они его пытали! – пронзительно кричал он. – Повесили на веревке и душили, пока он не обмочился со страху!
Шапка принужденно кивал в ответ на эти слова, не зная, куда деваться от такого позора. Половина из тех, у кого были фонарики, при последних словах Гакхана направили на Шапку лучи – и всем стало видно на его штанах темное, расплывающееся пятно.
– Видите теперь? – разорялся Гакхан. – Теперь понимаете?
Все отлично видели, а еще лучше понимали – в том числе и мы. Поскольку в боевое охранение толковища Гакхан выставил одних только дебилов, то мы без лишней ругани прошли прямо в центр ополчения и смешались с толпой. Люди здесь стояли тесно и в полной темноте, даже лицо соседа невозможно было разглядеть.
– Они крепость бензином подожгли! – услышал я чей-то возмущенный голос.
– Где? – послышались со всех сторон обеспокоенные голоса.
– Дальше, вдоль реки!
– Пиплы, блин! – неожиданно услышал я, уже второй раз за сегодняшний день, искаженный до неузнаваемости голос Гаврилы-болгарина. – Народы, чего случилось?
– Грибные беспредел устроили, – ответил Гакхан. – Сейчас мы соберем ополчение и двинемся на тот берег, будем «по жизни» с ними разбираться!
– Тейк казнилки в хенды, пипл! – поддержал Гаврила это начинание, его голос возвысился и взлетел над толпой. – Народы! Хелп! Всем миром навалимся!
Несомненно, он собирался заманить ополченцев в засаду, где их небось уже поджидали болгаре с дрекольем наготове. Но и среди ополчения изредка попадаются стратегические умы.
– Ага, – отозвался еще кто-то, – а ну как они нас на переправе примут? Тогда чего?
– А мы им… – спор разгорался, и уже трудно было разобрать отдельные голоса. Пока все это длилось, я стоял посреди толпы и размышлял о непостоянстве человеческого духа. В нескольких метрах от меня надрывался Гакхан, с которым мы всего два года назад ездили на первый московский Кринн и жили там в одной крепости. За всю жизнь мы не сделали ему ничего дурного, а он взял и вот так паскудно нас предал. Он орал и неистовствовал шагах в пяти от меня, призывая к немедленному военному походу, но тут в эту какофонию ворвались новые голоса.
– Ребята, а чего это там так горит? – раздался с краю поляны спокойный поначалу вопрос часового, и тут же пьяный голос Виктора-болгарина ответил ему:
– Пиздато запалили!
– Стой, кто идет? – уже понимая свою ошибку, истошно закричал часовой.
– Твой пиздец! – донеслось в ответ, и по толпе будто бы внезапная судорога прошла. Слишком у многих стоял перед глазами печальный пример Красной Шапки, к тому же в темноте давила на нервы тяжелая неопределенность. Пока остальные наши товарищи выходили на поляну, от собравшегося на ней «ополчения» почти никого не осталось. Одним из первых под защиту деревьев юркнул Гакхан – оставив посреди поляны дрожащего от ужаса и совершенно охуевшего Красного Шапку. Он слишком долго водил по сторонам еблом и в решающий момент не успел нужным образом сориентироваться. Не зная, что за люди стоят вокруг него, Шапка подошел к нам и спросил испуганным шепотом:
– А правда, что Грибные крепость подожгли?
Тут мы включили свет, и тогда Шапка неожиданно увидел, что за «ополчение» его окружает. Со страху он лишился языка и только и мог, что стоять, беспомощно ежась в лучах мощных фонарей.
– Прав был Крейзи, – задумчиво произнес Строри, подходя ближе и рассматривая Шапку практически в упор. – Без плаща его действительно несложно поймать.

Дорога на юг

Разница между обычным человеком и Подонком такая же, как между выражениями «много работать» и «много зарабатывать».
Курсы Молодого Подонка

Двадцать шестого июля мы с Барином выдвинулись на станцию Шелангер, где готовились к старту союзные ХИ. Так как место это расположено примерно посередине между Казанью и Йошкар-Олой, путь нас ждал вовсе не близкий. Чтобы запастись в дальнюю дорогу едой, в пятницу двадцать пятого числа Барин отправился на станцию Каннельярви, на игру Антона Лустберга под названием Кринн.
Объявив о нашем намерении товарищам, Барин организовал продовольственный фонд, принесший нам полмешка разнообразных консервов, а объяснил свое намерение так:
– Мы отправляемся представлять наш коллектив на союзные ХИ, и на голодный желудок делать этого не можем. А средств на питание у нас нет, так как на все мои деньги Джонни купил спирту и сейчас варит из него у себя дома Элберетовку.
– Как же вы доберетесь до Казани? – удивился Строри.
– Поедем перекладными, – ответил Кузьмич. – Но ехать впроголодь – занятие не из приятных! Ради святого дела братья объявили ночную продразверстку по полигону. Дело это ох как не простое, кое-где пришлось прибегнуть к выдумке, а кое-где – к взрывам. Например, на стоянке Княжны, где за провизией постоянно следили многоопытные колдуны.
Крейзи взял мощную петарду и тихонечко подбросил её прямо под ноги Княжне. Он знал, что от взрывов петард с Княжною приключаются смешные припадки. В детстве она перенесла церебральный паралич, и теперь с трудом переносила резкие звуки.
Прогремел взрыв – и Княжна в корчах повалилась на землю, судорожно извиваясь и пуская слюну. Зрелище это хоть и мерзостное, зато очень смешное, кроме того, возникла паника, в ходе которой стало возможным похитить необходимые для нашего дела продукты. Наутро Барин, взвалив на себя тяжеленный мешок, отправился в обратный путь, прихватив с собой Ирку из постпанковского коллектива, к которой испытывал самые нежные чувства. Я ждал их в городе, а в холодильнике у меня томилась целая батарея литровых бутылок с Элберетовкой.

Следующим вечером мы были уже в Москве – в Кузьминках, где правил Дурман. Расположившись в его логове, мы внимали новым рассказам о Кирилле-Карантине, московском волшебнике, проживающем в доме напротив. Мы познакомились с ним еще в свой прошлый визит в Москву, что-то около года назад. Тогда у нас с ним вышел вот какой случай. Кирилл Шанин, про прозвищу Карантин, был известен от Кузьминок и до самых Текстильщиков отнюдь не своим волшебством. Напротив – Карантин, отставив в сторону цеховые правила, искал для себя воинской славы. Для этого он регулярно выходил к одному и тому же питейному заведению и вставал, притулившись спиною к каменной стенке около входа. Затем он доставал из-под полы куртки заготовленную военную снасть и принимался ждать.
Вечерние посетители, покидая заведение мало сказать «на рогах», видели от случая к случаю одну и ту же картину: Карантин стоит у выхода из кабака, судорожно сжимая в руках то самодельные нунчаки, а то и кастет. Независимо от приготовленной Карантином снасти, ситуация разворачивалась каждый раз схожим образом:
– Слышь! – дружелюбно обращались к Карантину вечерние гости. – Приколи, чего это у тебя? Карантин, не зная, как тут быть, отвечал, сжав зубы и втиснув голову в плечи:
– Ка… кастет.
– О-па! Дай заценить, а? Да чего ты, не ссы!

Тогда Карантин отдавал то оружие, что у него было с собой, и беседа заканчивалась. Один раз его оглушили его же кастетом, один раз покупным телескопом [Телескопическая дубинка.] и дважды отпиздили собственноручно сделанными Карантином нунчаками, к которым он питал особую слабость. Увидав, что слава уличного бойца от него ускользает, Шанин вновь с удвоенными силами принялся за колдовство. Мы с Барином знали об этом и решили воспользоваться моментом. Взяв у младшего брата Дурмана трэшерскую феньку в виде крылатого черепа на шнурке, мы отправились на встречу с Карантином. Местом встречи назначили крышу близлежащего детского сада, на чердаке которого у Дурмана было оборудовано нечто вроде летнего штаба. Предварительно Дурман позвонил Шанину и сообщил, что с ним ищут встречи ученики известного питерского мага Артема Коваля. [Мы сами придумали такого мага]
Этот господин якобы увидел Карантина через астрал и послал меня с Кузьмичом для знакомства и чтобы показать ему крылатый амулет. Мы придумали сказать, что амулет наш учитель нашел во время путешествия по Вепсе, [Местность между Лодейным Полем и Тихвином, где обитает указанный малый народ – вепсы. Около тридцати лет назад народ этот почти полностью сгинул, оставив после себя немало заброшенных деревень] но сам оказался не в силах постичь его страшную, глубоко сокрытую суть.

Привыкнув в Питере к буйству колдовской фантазии, мы ожидали многого – но Карантин жестоко нас разочаровал. Ему неведомы были путешествия по мирам, даже про астральное зрение он толком ничего не знал. Выслушав нашу легенду, он наморщил лоб и дал нам следующий совет:
– Возьмите блюдце с молоком и бросьте туда чернослив, излюбленную пищу демонов, – предложил Карантин. – Затем подвесьте над этим амулет и смотрите на молоко. Закрутится молоко по часовой стрелке – сила амулета добрая, а если напротив закрутится – злая. Мы были очень недовольны таким примитивизмом. Тогда Карантин решил продемонстрировать нам свою мистическую осведомленность и сделать нас сопричастными дьявольских тайн.
– Мне ведомы, – важно заявил Шанин, – имена Князей Ада.
Тут мы насторожились и стали наблюдать за Карантином очень внимательно. Солнце уже скрылось, и в наступившей московской ночи по сторонам двухэтажного здания темнели сумрачные громады жилых домов. Рубероидная крыша щедро отдавала запасенное за день тепло, вместе с ним вверх поднимался запах смолы и ток нагретого воздуха. Мы сидели на крыше кружочком и смотрели, как готовится провозгласить адское откровение Карантин – выпрямив спину и поджав губы, с выражением лица, будто у римского сенатора.
– Первое имя, – начал Шанин, – суть Бегемот! Второй суть Питон, а третий…
– Суть Тритон! – перебил его возмущенный этой ахинеей Барин, и из-за него мы так и не узнали, кто, по мнению Карантина, был третий из правящих в Аду иерархов.
Момент был потерян, а Карантин неожиданно заподозрил неладное. Тогда пришлось Дурману, лучше нас его знающему, успокаивать Шанина и направлять разговор в новое многообещающее русло.
– Вот ты, Кирилл, показывал мне однажды кату против девяти противников, – подмигнув нам, обратился к Карантину Дурман. – Может, покажешь парням?
– Охотно, – легко согласился Шанин, не потерявший еще надежды произвести на гостей из Питера впечатление. – Почему бы и нет?
Встав посреди крыши, Карантин на время застыл – неподвижно, с опущенными вниз руками. Затем он принялся вращать по кругу головой, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Вместе с этим он принялся лупить руками по воздуху без всякой системы, подпрыгивать, выписывать коленца и наносить удары ногами. Делал он это с всевозрастающей скоростью, и под конец совсем потерял направление движения и ориентацию в пространстве. Под конец каты голова у Карантина закружилась, его повело, и неожиданно он оказался у самого края крыши. В следующий миг он оступился и обрушился вниз. В падении Шанин попытался уцепиться за створ водосточной трубы, но не удержался и упал со второго этажа прямо на кучу строительного мусора. Его фигура мелькнула и скрылась среди гнилых досок и колотых кирпичей, поднялась пыль – и больше мы Карантина в той поездке не видели.
– Так что вы думаете? – спросил Дурман, описывая нам перипетии жизни Шанина за минувший год. – С ним знаете какая хуйня приключилась из-за нунчак? Ох, до чего же занятный вышел случай!
Как-то раз, явившись в прошлом году на Эгладор, [Так называются еженедельные встречи ролевиков, проходившие по четвергам в одном из московских парков.] Карантин прихватил с собой очередные нунчаки и был схвачен вместе с ними нарядом бдительной московской милиции. В свое оправдание Шанин заявил, будто бы его нунчаки не являются холодным оружием, так как он сделал их сам. Ментовская экспертиза с мнением Карантина не согласилась, и Шанина обвинили в ношении, а заодно, с его слов – и в изготовлении холодного оружия ударно-дробящего действия. Учитывая некоторое недомыслие и молодость подсудимого, судья решил впаять Карантину условно, но Шанин ему такой возможности не дал. Он обратился к судье со следующим заявлением – нунчаки, ношение и изготовление которых ему инкриминировалось, холодным оружием не являются!
– Как же так? – удивился судья. – Вот акт экспертизы и…
– Они не могут никому повредить, так как они заколдованы мною соответствующим образом! – перебил судью Карантин.
– Вы это серьезно? – спросил ошеломленный судья.
– Вполне! – ответил Карантин, и тут же принялся объяснять, как именно заколдованы его нунчаки. Послушав его пять минут, судья отказался от своего первоначального решения. Вместо условного осуждения Карантина принудительно госпитализировали в психиатрический стационар им. Кащенко – как невменяемое и нуждающееся во врачебном наблюдении существо. Карантина направили болеть на «тюремное» отделение, где он провел семь долгих месяцев в бесплодных сожалениях о том, что не согласился вовремя на предложенную «условку». Там с Карантином приключилось еще кое-что, заслуживающее нашего внимания.
Люди на тюремном отделении отдыхают разные, и дураков вроде Шанина там не так уж и много. Жизнь в дурке нелегкая и проникнута отголосками зоновских понятий, все происходит за семью решетками и девятью замками. Оттого и узнать, что творилось там с Карантином на самом деле, возможным не представляется. Но по освобождении своем из этой юдоли скорби Шанин принялся расхаживать по родному двору и похваляться, будто бы был назначен тюремной братвой на почетную должность.
В доказательство этого он показывал заинтересовавшимся носовой платок, густо изрисованный авторучкой. Дополнительно Шанин пояснял на словах, будто бы это пожалованная ему смотрящим по дурке «малява», [Малява (блат.) – письмо] назначающая его «переводящим из масти крысы в масть петуха». [Крыса (блат.) – тот, кто ворует у своих сокамерников. Петух (блат.) – пассивный гомосексуалист, пидор, попросту говоря]
Суть этой должности заключается в следующем: провинившегося заключенного подводят к Шанину и ставят на колени, а Карантин «опускает» его, ловко проводя ему хуём по губам.

Независимо от того, измыслил ли Карантин для себя эту должность, или в тюремной дурке и вправду наказывают хуём, но общаться с Шаниным во дворе совсем перестали. Собственное место Карантина в общественном мнении располагалось теперь где-то между «крысой» и «петухом» - теми двумя мастями, посредником между которыми он сам себя обозначил.
– Я от этого, – резюмировал Дурман свою речь, – просто охуеваю!
– Угу, – кивнул Барин, – не ты один. Набери-ка его номер, давайте прогуляемся. Мне здорово охота снова на него поглядеть.
Местом для прогулок выбрали ночной парк Кузьминки, а конкретнее – побережье одного из озер. Ирка, в соответствии с заранее подготовленным планом противокарантинных мер, подошла к берегу и потрогала босою ногою воду.
– Теплая! – удивленно произнесла она. – Блин, жалко! Эх вы, мужики – плавать-то никто из вас не умеет!
– Как это? – как по нотам возмутился Карантин. – Я умею, и причем неплохо.
– Да? – Ирка подошла к нему поближе, призывно глядя на воду. – Покажешь? Покуда Карантин раздевался и залезал в воду, мы с Барином стояли неподвижно. Шанин разделся совершенно полностью, гордо выпятил грудь и, иногда оглядываясь на Ирку, полез в водоем. Бросившись в воду, он начал грести и принялся быстро удаляться от берега – и вот тогда мы поняли, что час для нашей затеи настал.
Схватив принадлежащую Карантину одежду, мы отнесли её в сторону, набили камнями и утопили. Мы оставили Шанину только нунчаки и голубую футболку, чтобы прикрыть наготу. После этого мы принялись с громкими криками бегать по берегу озера и звать Карантина.
– Что такое случилось? – спросил Шанин, подплывая поближе и вылезая из воды.
– Какие-то бомжи, – закричал Дурман, – подошли, типа, сигарету стрельнуть. И, по ходу, спиздили твою одежду!
– Они вон туда побежали, – заорал Барин, – держи их!
Карантин подхватил футболку, надел её на бедра на манер мини-юбки, взял нунчаки и побежал. Около получаса мы, к полному нашему удовольствию, бегали по всему парку, выбирая самые грязные и заросшие кустарником и крапивой места. Иногда мы с Барином вырывались вперед, скрывались за деревьями и страшно кричали. Вернувшись после одной из таких вылазок, я прижал руки к лицу – словно морщась от боли, а Барин взволнованно объяснил Карантину:
– Они Джонни ударили бутылкой, вот сюда, – и Барин показал, куда меня как бы ударили.
– Догнать догнал, – смущенно оправдывался я, – а отбить вещи не смог. Ушли бомжи, теперь уже хуй догонишь.
После этого Дурман повел Карантина домой – «короткой дорогой», по ярко освещенным улицам, мимо ночных заведений и сияющих магазинных витрин. Карантин шел, гордо выпятив грудь – босой и в одной набедренной повязке из собственной футболки, за которую были заткнуты верные нунчаки. Ночные прохожие оборачивались, глядя на него, а мы шли шагах в двадцати позади и уссыкались. Наконец показался Дурманов двор, и мы нырнули с проспекта в относительную темноту. Повернув к своему дому, Карантин постепенно отдалился от нас, его силуэт растворился в темноте, а потом совершенно исчез – с наших глаз и из этой истории.

На следующий день Дурман показывал нам Эгладор – сборище ролевиков в Нескучном саду, возле одной из бывших городских библиотек. Пройдя через железные ворота, Кузьмич остановился и оглядел перспективу.
– Ебаный в рот! – потрясенно произнес он. – Не могу поверить собственным глазам!
– Да проходи ты, – подтолкнул его в спину Дурман. – Ты еще главного не видел! Вся площадь перед библиотекой была заполнена людьми. Здесь было больше ролевиков, чем набралось бы тогда во всем Питере, и все – как на подбор, один другого краше. Несколько сот человек сгрудились на поляне, облепили скамейки и клумбы, расселись на крыльце и на террасе библиотеки. Больше половины из них были наряжены в самодельные костюмы из всякого гнилого тряпья и вооружены фанерными мечами и шпагами из оконного штапика. Мне трудно будет передать вам наше впечатление от первого визита на Эгладор. Мои глаза смотрели, а ум отказывался верить, уши слушали – но разум не слышал ничего. Подобно кристаллам льда в шейкере, мы с Барином потерялись посреди многообразия волос и хайратников, плащей-занавесок, обтягивающих лосин и перекошенных лиц с фанатично выпученными глазами. Взгляд блуждал, силясь найти посреди этого сборища нормальные лица – и бессильно отступал. Натыкался везде на одно и тоже: ряженые, рябые, выпученные, перекошенные. Продираясь через это позорище, мы заметили несколько скамеек, заполненных людьми, в основном несовершеннолетними страшными бабами. Держа в поднятых руках свечи, они слушали песни Ниенны, [Ниенна; ископаемая ролевичка, автор «Черной книги Арды», извращенно трактующей «Сильмариллион» как бы со стороны «темных сил». Мелькор в этой книге представлен слюнявым нытиком, который повсюду волочится за эльфийской шлюхой по имени Эльхе. Он ни хуя не воюет, а только жалуется на жизнь и скулит, требуя при этом, чтобы все называли его «Учитель». Если бы профессор Толкиен при своей жизни прочитал эту книгу – он бы сильно расстроился] доносящиеся из старенького кассетного магнитофона.

– Смотри-ка, Петрович, – показал мне на них Барин. – Чего это они – плачут, что ли?
– Ну их в пизду, Кузя, – отмахнулся я, – всю ихнюю секту. Где Дурман?
Отделившись от нас, Дурман затерялся в толпе. Мы остались одни посередине этого шумного сборища. Тогда я решил обойти библиотеку – осмотреться, поссать и заодно глянуть Дурмана. Но за углом Дурмана не оказалось – только какой-то незнакомый мне пьяный господин курил, опираясь на перила террасы, вознесенной на полтора метра над уровнем земли. Это был среднего роста парень, в синих джинсах и светлой рубашке, ничем особенно не примечательный. Взобравшись на террасу и ухватившись за перила с противоположной стороны, я обратился к нему:
– Уважаемый, сигаретой не угостишь? Я не мог себе представить, что мой вопрос до такой степени выведет этого господина из себя.
– Иди на хуй, гондон! – неожиданно заорал он. – Кто ты такой, чтобы спрашивать у меня сигарету? Ты охуел, пионер!
Мне не оставалось ничего, кроме как схватить этого господина за воротник рубахи, потянуть на себя и, после непродолжительной борьбы, перебросить через парапет. Падая, он не сумел должным образом выставить руки, поэтому упал лицом вниз и ударился об поребрик, на котором стояла пустая стеклянная бутылка из-под пива. Бутылка разбилась, вспоров донышком с острыми стеклянными лепестками лицо этому господину. Из-за этого одна из щек у него отвалилась на сторону, обнажая зубы, а крови вытекло столько, что впору было пускать по ней в плавание кораблики из щепок и спичечных коробков.
Конечно, это не прошло незамеченным. Полноватый мужик в спортивном костюме, некто Боря Батыршин {Батыршин Борис Борисович он же БББ}, заметил это, прибежал и начал на меня орать.
– Кто ты такой? – разорялся он. – Откуда ты взялся?
– С Питеру, – спокойно ответил ему я.
– Какая команда? – в том же тоне продолжал Батыршин. – Ну?
– Грибные Эльфы, – ответил я, не желая на этот раз затушевывать ситуацию и скрывать правду.
– А-а-а! – еще пуще прежнего разорался Батыршин. – А вы спросили у меня разрешения, прежде чем резать тут розочками людей? Из этих его слов мне стало видно, что ситуацию Батыршин понял как-то по-своему.
– А почему это мы должны спрашивать у тебя разрешения? – удивился я. – С чего бы это?
– Я Король Эгладора, – завизжал Батыршин, – тут все мне подчиняются! Пойдешь со мной!
– Вот еще, – ответил я, а сам потянул из-под куртки плющеную трубу. Не понравилось мне, что на крики Батыршина стали подтягиваться еще какие-то люди, мне совсем незнакомые.
– Пойдешь со мной! – снова заорал Батыршин, но тут в дело вмешался Дурман.
– Боря, иди на хуй! – предложил он, подходя и вставая у меня за спиной.
– Это что, – спросил Батыршин, враз сбавив тон, – знакомые твои?
– Ага, – ответил Дурман, а его маленькие и злые поросячьи глазки в упор смотрели на Батыршина, так пристально, что даже мне сделалось неприятно. – Мои гости.
– А… ну тогда…
– Пока, Боря, – попрощался с ним Дурман, и мы скоренько отвалили от библиотеки: до того не понравилась мне поднявшаяся вокруг окровавленного тела человеческая суета. Пока мы проталкивались к выходу, Дурман то и дело показывал пальцем то в одну, то в другую сторону. На неприметных скамейках, спрятавшихся среди кустов и кое-где под деревьями, то и дело мелькали лица, нехарактерные для этого времени и места. Они выделялись посреди местной публики, как разрывы зениток выделяются на фоне вечернего неба. Добрые и со злобинкой, пьяные и не очень – эти лица радовали взгляд. Потому что принадлежали, судя по всему, правильным людям, чуждым опочившей здесь атмосфере вырождения и долбоебизма.
– Не все так плохо, – заверил нас Дурман. – Батыршин тут не всеми правит, имейте в виду. Но, один хуй, я думаю – этот визит вы надолго запомните.
– Это не сомневайся, – ответил я. – Запомним накрепко.

Через пару дней мы коротали ночь в Муроме, на привокзальной площади которого кто-то повесил огромный выцветший транспарант: «800 лет Муромскому кремлю!». Не зная, чем скоротать вечерний досуг, мы направились на поиски этой исторической постройки, но повстречались с неожиданными и непреодолимыми трудностями.
– Извините, – обратился я к первой попавшей женщине на привокзальной площади, – вы не подскажете, как пройти к кремлю?
– Не знаю я, – апатично отозвалась женщина, отвернулась и пошла по своим делам.
– Не местная, наверно, – предположил Ирка и предприняла собственную попытку.
– Послушайте, – обратилась она к какому-то хачику, торговавшему на углу апельсинами и хурмой, – где кремль?
– Крэмль? – удивленно переспросил хачик, наморщил лоб и крепко задумался. Но через пару секунд лицо его просветлело:
– Знаю, гдэ! В Москвэ!
– Ну, блин, – я постучал пальцем по лбу, – нашла местного! Вон дед сидит, пошли к нему! Действительно, на скамеечке у газона примостился какой-то пенсионер – в синенькой кепке и с газетой в руках. Я подошел к скамейке и спросил:
– Вы не… – но меня перебил Барин.
– Дедушка, вы давно здесь живете?
Дед поднял на нас взгляд.
– Да почитай, внучек, с тридцать четвертого году. А что?
– Всю жизнь здесь прожили? – решил на всякий случай уточнить Барин.
– Ну да, – с достоинством подтвердил дед. – Коренной я, муромский.
– А тогда подскажите нам, как пройти к кремлю, – попросил я. – Ищем его, ищем, а все никак не можем найти. Тут дед отложил газету и в упор уставился на нас.
– Что же это за кремль такой? – спросил пенсионер. – Всю жизнь в Муроме прожил, а не слыхал, чтобы тут был какой-нибудь кремль!
Поэтому мы отказались от идеи посетить местные достопримечательности. Вместо этого мы перешли по понтонному мосту на противоположный берег Оки и устроились там на ночлег. По ночному времени понтонный мост через Оку расцепляют, и по полноводной реке начинают курсировать груженые баржи и маленькие прогулочные теплоходы. С той стороны ярится тысячами огней ночной Муром, разливаясь над рекой шумной многоголосицей. Но до нашего берега – пустынного и заросшего низенькими кустами и тростником – звуки почти не долетают. Их относит в сторону, забирает с собой ночной ветер, низко стелящийся над черной, стремительно движущейся водой.
Из сухого тростника и старых досок мы разожгли небольшой костерок, вспыхнувший крошечным куполом желтого света. Я принялся разогревать консервы, но меня неожиданно отвлек от этого дела Барин.
– Послушай, – спросил он, – какое твое мнение: баржа движется по реке из точки А в точку Б с постоянной скоростью, но при этом…
– Где баржа? – я повернулся к реке, но никакой баржи не увидел. – Ты чего?
– Это задача такая, – объяснил Барин, демонстрируя мне учебник и пару тетрадей. – Думаю поступать на вечернее отделение в одну шаражку, там есть такой факультет – «Мосты и тоннели». Вот и взял с собой, блин! От такого дела я чуть было не выронил консервы в огонь.
– Взял с собой учебники? – с недоверием переспросил я, еще раз оглядывая ночную перспективу: сумрачный берег и громаду железнодорожного моста вдалеке. – Зачем?
– Буду готовиться к поступлению, – объяснил Барин, – вот за этим.
Уже засыпая возле костра, сквозь медленно сгущающуюся паутину видений я видел силуэт Барина, склонившегося над книгой, и слышал его бормотание:
– Если баржа, достигнув точки Б, пустится в обратный путь, двигаясь теперь с постоянным ускорением, то… Эх, блядь! Вот ебучий случай!

Дни в дороге проносятся быстро – в грохоте железнодорожных составов и мелькании незнакомых пейзажей за окном. Солнце неохотно взбирается на небосвод, лаская мир огненными лучами, в этом тигле плавится новый день, словно металл в исполинской, переполненной жаром печи. Но к концу дня прохлада снова вступает в свои права, на вечернее небо ложится тьма, и наступает ночь. Окно в движении электропоездов прервало наш путь до утра, и мы были вынуждены искать убежища в районе очередной перевалочной станции. Оттуда до Казани остается то ли один, то ли два трехчасовых перегона. Не зная обычаев и нравов местного населения, мы решили на самом вокзале не ночевать. Прямо с электрички мы направились в ближайший лесок, спрятались там как следует и принялись дожидаться утра.
Tags: гоблин, гомосеки, грибные эльфы, джонни, иван фолькерт, карабаново, кринн, лес, моргиль, пидоры, природоохрана, ролевики, ролевые игры, сказки, сказки тёмного леса, строри, толкиен, толкиенисты, фолькерт
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments