interes2012 (interes2012) wrote,
interes2012
interes2012

Categories:

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 22. Опасные пидарасы

Однажды, втрескавшись как следует «винтом», Юра Орк вышел на лестничную площадку и увидел двух поднимающихся по лестнице ментов. Момент был что надо: Юра стоял на лестнице в одних штанах, зажимая рукой локтевой сгиб, и смотрел на ментов почерневшими от первитина глазами. Кое-кто на его месте тут же бросился бы обратно в квартиру, но только не Юра Орк. Вместо этого он вышел на край площадки и заорал:
– Эй, вы!
B как только менты подняли головы, Юра Орк широко расставил руки и проорал еще громче:
– ВОН С МОЕЙ ПЛАНЕТЫ!
И пока ошарашенные менты втыкали в расклад, Орк развернулся, запрыгнул в квартиру и был таков. Он был способен еще и не такие фокусы, так что иногда я жалею, что канва этой книги не позволяет мне отступить в сторону и написать побольше про похождения этого удивительного человека.

Так вот, Юра Орк сообщил, что на самой заре коллективных посиделок в Доме Природы вышел вот какой случай. Один из гостей «Заповедника» напился до отрубона и уснул на банкетке в коридоре. Тогда Гущин подхватил его к себе на руки и понес в свой кабинет – якобы укладывать спать. Через минуту из кабинета послышался приглушенный шум, и тогда Юра и еще несколько человек решили глянуть – что там творится? Юра шел первым и так и застыл на пороге. Пьяный гость слабо ворочался животом на столе со спущенными штанами, а заголившийся Гущин пробовал пристроиться к нему сзади. Скинув оторопь, Юра и остальные набросились на Гущина и как следует ему наваляли. Били, ясное дело, по чему ни попадя.
– Он даже не пробовал защититься, – рассказывал Орк. – Просто сжался в углу и закрыл голову руками. А потом прибежал Лустберг и давай его отмазывать. Дескать – вы не так поняли, Вова просто пошутил. А я-то еще не верил, что Гущин – пидор! Думал, пиздят все, наговаривают на мужика!
Выяснилось, что у Гущина на тот момент уже сложился стойкий имидж растлителя-гомосексуалиста. И про других членов «Гринхипп», Призрака и Федю-Цыгана в тусовке ходили слухи, что они гомики. В свете чего мы начали совсем по-другому смотреть не только на Гущина, но и на всю «Дружину Гринхипп». Одной из последних капель стала публикация в газете «Смена». [Эта статья называется «Охрана природы в зелено-голубых тонах»]
Там один из чиновников Комитета прямо указывал на «Гринхипп» и клеймил их полными пидорами.
Не то, чтобы все это открылось для нас сразу же, за один день. Гущин с Лустбергом юлили, как могли, отшучивались и съезжали со скользкой голубой темы. Нет, объяснял нам Лустберг, они вовсе не пидоры – просто кто-то неудачно пошутил, а газетам верить нельзя. Но все это вместе с их социальной деятельностью производило очень уж неприятное впечатление. А под самый конец кампании нам представился случай на печальном примере проверяющего из городского штаба убедиться в справедливости наших предположений.

Руководство кампании осуществлялось с Витебского вокзала, где оперативными дежурными сидели люди Батова и Жука. Они рассылали по другим участкам своих проверяющих, а особенно часто посылали их на Финбан. К Гущину и Лустбергу у них вечно были какие-то претензии. Те платили им той же монетой, и обе организации бомбардировали Комитет кипами жалоб и уведомлений. Но у руля тогда стоял Жук, так что его люди имели право проверки пикетов и складов на других участках кампании. Ночью двадцать девятого декабря в штаб на Финляндском прибыл один из таких проверяющих – молодой парень около двадцати двух лет. – Надо срочно его слить, – начал подзуживать нас Лустберг. – Он нам весь процесс поломает. Блин, придумайте что-нибудь, а?
Мы подумали-подумали, а потом взяли бутылку бренди и пошли поить проверяющего. Поначалу он отказывался пить, но на стопку бренди в честь нового года согласился. В бренди мы добавили нитразепам. Через полчаса проверяющий, обессмыслившийся и без документов, отдыхал на груде елок в помещении бывшего туалета.
– Че с ним делать? – спросили мы у Лустберга.
– Мы сами с ним разберемся, – ответил Тони, и они с Гущиным отправились разбираться, захватив в штабе наручники и ключи от туалета.
Минут через пятнадцать мы решили проведать их и посмотреть, чего там у них происходит. Отворив двери, мы поначалу не поверили своим глазам. Проверяющий стоял на коленях, прикованный к батарее наручниками – а Гущин уже снял с него штаны и теперь принялся за трусы.
– Вы не охуели, часом? – спросили мы. – Для чего это все?
– Ну… – замялся Лустберг. – Мы подумали, что…
– Выпороть его хотели, – ответил Гущин. – Вы идите, мы сами управимся!
– Идите-ка вы на хуй! – предложили им мы. – Если хотите кого-нибудь так «пороть», травите людей сами!
Отцепив проверяющего от стены, мы оттащили его в отдел и сдали от греха подальше, выдав за наркомана. После этого я позвонил на Витебский и доложил – на Финляндском задержан милицией человек, выдающий себя за проверяющего городского штаба. Схвачен транспортниками в состоянии сильного алкогольного опьянения и без каких-либо документов. Когда я назвал фамилию проверяющего, ихнему оперативнику потребовалось не больше пятнадцати секунд на раздумья. После чего из трубки послышалось:
– Мы такого человека не знаем. Ведь удостоверения у него нет?
– Нет, – успокоил его я, хотя удостоверение проверяющего было у меня в руках. – Откуда же ему быть?
Проблема проверяющего разрешилась, зато назрела другая проблема. Отношения с руководством и личным составом «Гринхипп», мягко говоря, накалились. Мы уже не то что не хотели сесть с ними на одну лавку, а и просто избегали находиться с такими деятелями в одном помещении. Они подметили это наше отношение, и под конец кампании дежурства приходилось организовывать посменно. Мы провели внутреннее совещание, целиком посвященное вопросу нашего нынешнего отношения к людям из «Гринхипп»:
– Плохи наши дела, – заявил Строри на этом совещании. – Из-за этих пидоров мы едва не попали в непонятное, имеет место чудовищное западло.
– Не знаешь – не в падлу, – утешил его Гоблин. – Кто же знал, что они пидарасы?
– Может, ну её на хуй, такую природоохрану? – предложил Барин. – Что-то мне больше не хочется ничего охранять. Ну их в пизду, сами пусть ловят этих несчастных старух.
– Втравили нас в какое-то говно, – резюмировал Кримсон. – Природоохрана – это хуйня, не тем мы занялись.
– Погоди! – перебил его Крейзи. – Природоохрана здесь ни при чем, нечего позволять кучке пидоров дискредитировать целое направление! Закончим эту кампанию без лишнего шума, а в будущем году сделаем все по-своему, уже без этих гондонов. Погодите, не кипишуйте – мы еще подвинем их с насиженных мест!
– Так эту хуйню оставлять нельзя! – поддержал его Барин. – Надо чего-нибудь сделать!
– Сделаем, – высказался я. – Обязательно сделаем! На том и порешили.

{Альтернативный взгляд на эту историю – http://www.vrihedd.ru/page.php?id=88
Считаю своим долгом обратить внимание общественности, хотя это не безусловно вежливо, на случай, который произошел зимой 1996 года во время “Елочной компании 96.” Моя фамилия Жук, на тот момент я координировал работу городского штаба “Елочной Кампании” на Витебском вокзале, где мои ученики в составе “Зеленой Дружины” проводили работу по контролю и предотвращению незаконного ввоза в город елей новогодних. Мы работали по витебскому направлению и в других местах, а на финляндском вокзале работала “Дружина Гринхипп” под руководством В.А.Гущина. Они работали от городского штаба, подчиняясь ему как один из районных филиалов.
Тем не менее, дежурному по витебскому направлению подал жалобу гражданин Р., ранее задержанный на финляндском вокзале, как нарушитель. Со слов гражданина Р. дежурный узнал, что группа инспекторов и дружинников “Гринхипп”, в неадекватном состоянии, угрожали и избивали задержанного, вели себя по отношению к нему некорректно. По факту этого сообщения на финляндский вокзал был послан уполномоченный работник городского штаба, инспектор М.(я не указываю его фамилию из жалости к нему и его нынешней жене).
Проверяющий отбыл 29.12.1996 в 23.30 и по телефону доложил о прибытии в штаб на Финляндском вокзале. До четырёх утра о нём не было никаких сообщений. В четыре утра ночной дежурный принял звонок с Финляндского вокзала. Инспектор “Гринхипп” А. Э. Лустберг в издевательской форме сообщил, что ими задержан неизвестный, пьяный и без документов, представившийся проверяющим городского штаба. Наш дежурный предложил отложить разбирательства до утра. Утром мы выяснили, что инспектора М. на Финляндском вокзале нет.
Только вечером мы обнаружили его в одной из городских больниц. Инспектор М. был сильно избит, кроме того, ему поставили диагноз: передозировка первитина. М. помнит, как приехал на Финляндский вокзал, где нашёл группу инспекторов и дружинников “гринхипп” – инспекторов В.А.Гущина, А. Э. Лустберга, Ю.Алимова и дружинников, которые не представились, назвавшись кличками Шелест, Призрак, Асур и девушку, назвавшуюся Дымкой. Все они были не в себе, много и часто говорили, буквально не давали сказать М. и слова. Девушка предложила М. выпить чаю, и после того, как М. выпил его, он почувствовал себя нехорошо. М. рассказывает, что у него начались сильнейшие головные боли, кроме того, он буквально сходил с ума.
Когда это началось, Лустберг и Гущин проводили его в помещение туалета, соседнее с помещением пикета, где находился штаб. От этого помещения у Гущина был ключ. Там Гущин взял М. за руку, пощупать пульс и, неожиданно, надел браслет наручников и завернул руку за спину, а с помощью Лустберга и вторую. Потом они бросили М. на пол у батареи, и издевались над ним, говорили: “Ты же наркоман, мы тебя сдадим в ментовку”. Лустберг отобрал у М. документы, после этого они ушли, привязав М. к батарее ремнём. Через какое-то время они вернулись, совершенно не в себе. М. очень страшно испугался, когда Гущин снял с него штаны и трусы. М. выпороли ремнём, после этого избивали и угрожали сексуальным насилием.
После этого М. передали милицейскому патрулю, сообщив, что он наркоман, без документов, был задержан за незаконный провоз ели. Только из милиции М. попал в больницу. Из-за новогодних праздников жалобы от “Зелёной дружины” не имели успеха, и это сошло дружине “Гринхипп” с рук.
С горечью я замечаю, что методы работы основателей “Гринхипп” В.А.Гущина и А.Э. Лустберга не изменились за эти годы, избивать и запугивать изнасилованием подростков всё так же приемлемо для них. Жаль только, что поле их деятельности полностью перешло теперь на молодёжные коллективы. 20.05.2004.

jetrabbit
... Провокация заключалась в том, что рейдовая группа ЗД ЛГУ из трех человек под моим руководством (я тогда был командиром Дружины, Саша Жук - комиссаром) приехала в Девяткино с пучком ёлок, была взята стационарным патрулем и доставлена в пикет. Там я предложил решить проблему полюбовно, получил согласие, после чего предъявил полномочия, как-то - ксиву лесохраны. Тут-то месилово и произошло - у меня попытались изъять протокол, который мне отдали за денежку... Но у нас в группе даже девушка была мастером спорта по самбо :).
…Если чо - трое вполне вменяемых свидетеля у меня есть. Один по сю пору хвалиццо, что Гущину сапогом по жопе попал :)}

1997. Пусть вечно стелется тьма

Черный капитан

И еще сказал Солнцеликий: «Истории похожи на клубок перепутанных ниток. Пройдет немало времени, прежде чем станет ясно, каким образом они на самом деле переплетены».
Honey of Tales

В марте в Герцовнике [Педагогический институт им. Герцена] случился вокально-инструментальный концерт нашего Гоблина совместно с неким Монаховым. Сам концерт я не очень запомнил, так как все затмил вот какой факт. Прибывший на место Болгарин Гуталин сообщил, что по пути до него доебались двое реперов и забили ему стрелку. Она должна будет состояться в ближайшее воскресенье в Московском Парке Победы, на заброшенных руинах в районе общественного катка. Вот что рассказал Гуталин об обстоятельствах приключившихся «переговоров».
– Иду я, значит, на концерт. Тут подходят ко мне два репера – повыше и пониже, в ветровках с эмблемами «ONYX». Эй ты! Дай, говорят, нам закурить! Тут надо заметить, что сам Гуталин одевался совсем иначе. Он ходил в черной кожаной куртке и темных джинсах, высоко закатанных над начищенными до блеска австрийскими берцами. И брил голову, что называется, «под ноль». Гуталин поступал так из националистических соображений, поэтому наглое заявление реперов немало его возмутило.
– Нету у меня для вас сигарет! – ответил Гуталин, но реперы таким ответом не удовольствовались. Один из них, по прозвищу Ящер, тут же принялся выгибать пальцы и заколачивать понты. Он угрожал Гуталину Нарвской тусовкой и своими товарищами – Деном, Никой и Кокой, а также еще то ли пятьюстами, то ли тысячью верных ему реперов. Ящер утверждал, что если Гуталин впишется в заманиху и придет к трем часам на каток вместе со своими товарищами, то увидит все это войско собственными глазами. Он так старался, расписывая мощь своего коллектива, что Гуталин заинтересовался и принял его предложение.
Из-за внешнего вида Гуталина Ящер скорее всего полагал, что ему придется иметь дело с бандой скинхедов. Но тут он ошибся. Обсуждая с Болгарами подготовку к этой встрече, мы едва не прыгали от счастья. Наконец-то, блядь, пригодится в деле синяками и кровью оплаченный опыт ролевых игр! Ох и завоют же репера, думали мы, когда их прижмет в покосившихся руинах строй широких щитов. Из-за него мы собирались ударить кирпичами – а там и до железных труб дело дойдет. И тогда горько восплачут ониксоголовые, ни разу в жизни не бившиеся еще против большого щита. Авось да и подрастеряют боевой задор! На том и порешили. О готовящейся встрече Гуталин известил не только нас. Наоборот, он шепнул самым разным людям – а его слова передали дальше, по цепочке. Так что к двум пополудни в воскресенье возле станции метро «Парк Победы» собралась очень разномастная публика.
Прослышав об этом деле, к нам на помощь подтянулись представители местных бритоголовых. На вопрос, откуда они узнали о готовящемся мероприятии, новоприбывшие (они представились, как Ефрейтор, Багер и Парафин) заявили вот что:
– Земля слухами полнится, – ответил Ефрейтор. – Она и донесла!
Так же на эту стрелку приехал Костик-Постпанк и люди из Герцовника, в числе которых оказался пункер Олег. Выйдя из метро, Олег сразу же принялся нагонять нешуточную волну.
– Реперов, – заявил нам Олег, – будет человек сто двадцать. Я эту тусовку хорошо знаю!
– Ага! – задумались мы. – Сто двадцать реперов!
К половине третьего нас собралось человек тридцать. По ходу дела к нам примкнули какие-то приблудные ролевики. Они увидели щиты и подошли, думая, что здесь намечается ролевая тренировка. К чести этих людей замечу: когда они узнали, в чем дело, то не включили обратный ход. Наоборот, поддержали нас и встали в общий строй. Время крадет воспоминания, и теперь мне трудно ответить на вопрос: кто же были эти люди? Но товарищи указывают мне, что одним из них был небезызвестный в Питере менестрель по прозвищу Леня Назгул {Шестакович Леонид}.
Без двадцати три Барин и Фери заметили двух реперов. Один из них был одет в оранжевую куртку столь насыщенного цвета, что сразу же бросался в глаза. Репера пасли за нашим сборищем с одной из парковых аллей, а когда поняли, что замечены, бросились бежать. Барин и Фери погнались за ними, но напрасно.

К трем мы были у катка. С аллеи нам открылся вид на двухэтажные руины, но как мы ни смотрели, «армии» Ящера обнаружить не смогли. Обыскав руины и прилегающий каток, мы нашли только трех симпатичных девчонок, расположившихся на террасе первого этажа. Мы бы до сих пор гадали, куда подевались Ящер и его друзья, если бы через много лет нам не открыла на это глаза нынешняя жена Гуталина. В тот день [Прошел не один год с момента стрелки с реперами, прежде чем Светлана познакомилась со своим будущим мужем. Истинно сказано – тесен мир!] именно она сидела на деревянной скамеечке перед катком вместе с двумя своими подружками. Предоставим слово самой Светлане:
– Мы увязались на эту стрелку за парнями с Нарвской. Нас, конечно же, не хотели брать, но мы все равно поехали. Встречались мы в Парке, а когда приехали, реперов было уже человек пятнадцать. Нас приехало семеро – четверо парней (это, стало быть, Ящер, Ден, Ника и Кока) и трое девушек. Ну и по ходу еще подтянулись человек двадцать или около того. Потом двое пошли разведать – где же все? Где враги наши? А когда разведчики прибежали обратно, парни о чем-то потерли друг с другом и говорят: «Девчонки, вы идите на каток и сидите там, а мы сейчас сходим за сигаретами и сразу же придем». В общем, они ушли – якобы в ларек, а мы пошли на каток. Долго там просидели, но из наших так никто и не пришел. После чего на каток пришла другая компания – очень разномастная. Реперов в этой компании не было, зато были лысые, панки и люди со щитами. Жуткие рожи. И один из них спрашивает: «Привет, девчонки! Вы чего тут третесь?» Ну, мы ответили – типа, мальчиков своих ждем. А они: «Так а где мальчики-то?» Я и говорю – отправились за сигаретами. Ну, они подождали еще немного, а потом плюнули и ушли. Как выяснилось впоследствии, человеком, с которым общалась Светлана, оказался Болгарин Гор. В заключении этой истории Светлана добавила вот что. Когда она с подружками на следующий день общались с Ящером и остальными, те с пеной у рта уверяли:
– Да вы что! Была встреча! Мы её разрулили без драки, по понятиям! Вот такая бывает хуйня.

В начале этого сезона по Заходскому поползли тревожные слухи. Говорили, будто Черный Капитан Максим Браво поселился под навесом у Миши-Казака, и теперь жизнь у озера стала совсем тяжелой. Толковали, будто долгих пересудов Черный Капитан избегает, а на все вопросы отвечает либо пиздюлями, либо односложным: «Хуй ли ты бычишь?». За этим опять следовали пиздюли – так что особенной разницы, говоря по правде, между этими случаями не было. Лишь однажды Максим изменил своему обычаю, заявив одному из обитателей навеса прежде, чем расправиться с ним: – Пидор, ты наступил на мою собаку!
Это была веская претензия, особенно учитывая тот факт, что никакой «своей собаки» у Максима на тот момент и в помине не было. Его обнаружил на Казани и привез в Заходское Тень, чтобы Максим смог на лоне природы немного передохнуть, отойти от нелегкого дела: борьбы с многочисленным племенем наркоторговцев. Ради этого Максим переехал в Питер из Кировска и быстро достиг невиданного успеха на этой благородной, хотя и опасной стезе.
Большинство героиновых барыг в центре – у Казани и на Сенной, возле Пушкинской и около Владимирской, от Лиговки и до Техноложки – в ужасе дрожали, едва только заслышав имя Браво. Они таились от Максима по темным проулкам и прятались за дверями своих паленых квартир, но спасения для них предусмотрено не было. За недолгое время Максим Браво (где один, а где с верными своими товарищами) выставил одну за другой большинство этих точек и отнял у презренных наркоторговцев весь героин. Так как героина у него теперь стало много, то недалекие люди начали обращаться к Браво и просить:
– Продай твой героин нам!
Но Максиму претила барыжная участь, а кроме того, он пользовался моментом, чтобы предоставить таким «покупателям» важный жизненный урок.
– А вдруг я вас кину? – как бы в шутку предупреждал он своих «клиентов», только вот почему-то никто Максиму не верил.
Тогда Браво заворачивал в полиэтилен немного анальгина и тут же его продавал. Также он торговал вразвес самым дорогим в мире асфальтом (по цене золота [Гашиш, под видом которого Максим Браво продавал свежий асфальт, почти всегда держится в одной цене со стоимостью 585 пробы золота в скупке]), чабрецом вместо марихуаны, аспирином заместо PSP и глюкозой вместо калипсола. При этом Максим, бывало, говорил:
– В своей жизни я еще никому не продал наркотиков! И я всегда предупреждаю человека прежде, чем его кинуть!
Данное «покупателю» слово Максим безукоризненно выполнял. Поэтому число тех, кого он кинул, было едва ли не больше количества тех, кого ему доводилось ограбить. Мало кто из этих людей решался сделать Браво замечание, но кроме людей в мире существуют демоны. С одним из них, воплотившемся в героиновом порошке, Максим вел затяжной бой.
Он сражался насмерть, уничтожая героин в невероятных количествах. Браво – один из немногих, кто способен попасть себе в вену в темноте через рукав куртки, убегая при этом вверх по лестнице от милицейского патруля. Такая борьба со временем утомляет, так что Максим последовал совету Панаева и поселился в Заходском – подальше от города, наркоторговцев и героина. Из-за этой разлуки настроение у Черного Капитана по первости было совсем скверное. С людьми он старался не разговаривать, а все больше спал под навесом, накопив во сне немалую злобу. Только мы и слышали у себя на холме, как Максим Браво опиздюлил спросонья то одного, то другого. Он поселился у озера и свирепствовал там, словно дракон.
Это были не единственные угрожающие знаки. Впервые после долгой зимы приехав на наш Холм, мы обнаружили неладное. Кто-то разрисовал всю верхушку Холма сложным каббалистическим узором, расписал демоническими именами и масонскими звездами. Досужие языки уже доносили до нас, будто Паук затаил обиду. Но чтобы он до такой степени обнаглел – этого мы и представить себе не могли.
Рассмотрев все как следует, мы совершенно утвердились в этом предположении. Очень уж похожие узоры Паук начертал в прошлом году в Шапках, на берегу озера. Тогда мы взяли березовый веник, обоссали его и тщательно вымели все Паучьи рисунки, а веник после этого дела сожгли. По мнению Кузьмича, даже самое крепкое начертательное колдовство после этого пропадает, не в силах вынести причиненного унижения.
Отдохнув с дороги, мы повели брата Гоблина на мыс – на радость всем он напился в говно и выразил желание искупаться. Не снимая одежды, Гоблин забрался на выдающуюся в озеро каменную гряду и бросился вниз, даже не глянув на воду. А стоило бы – она еще только выступила над просевшим льдом, и Гоблину, чтобы нырнуть, пришлось пробить его головой. Он целиком ушел в темную полынью, и некоторое время мы гадали – когда же и где он теперь вынырнет, и вынырнет ли вообще? Потом что-то тяжелое проломило лед в десяти метрах от камня, и из полыньи появилась мокрая Гоблинова башка. Теперь Гоблину надо было обсохнуть, и он направился прямиком под навес.
Выйдя на поляну, Гоблин заметил, как Браво сидит на построенных Мишей-Казаком полатях с самым мрачным и недовольным выражением лица. Радоваться ему было действительно не из-за чего. С полчаса назад он опрометчиво доверился Фери, который выпросил у него для купания принадлежавший Максиму надувной матрас. Фери принес его на берег озера, приложил к пузу и прыгнул на лед. По прибрежным камням и льду Фери проехал на матрасике, словно с горочки на санях. Но в озере матрасик неожиданно лопнул, порвавшись сразу в нескольких местах.
– Ой, ой, – запричитал Фери, выбравшись из озера и возвращая Браво мокрые куски резиновой рванины. – Подвел меня твой матрас! Лопнул, а я себе все пузо о камни распорол! Так что Браво было от чего быть недовольному – можно сказать, он сидел и копил злобу возле матрасика. А тут еще Гоблин, как только вышел к навесу, походя шлепнул Браво канистрой по щеке.
– Привет, – поздоровался Гоблин, а затем остановился и принялся смотреть, чего будет. В ответ на это Максим встал и тоже «шлепнул» Гоблину по щеке. От такого шлепка Гоблин упал и некоторое время не мог встать, так что первый его заход на Черного Капитана следует считать неудачным. Тогда Гоблин выразил мирные намерения – поднялся, открыл канистру и пригласил Браво выпить.
– Во, смотри, – показал мне Строри, – пьют! А мы чего…
– Не, – прервал его я, – погоди. Сейчас будет второй заход.
И точно! Как только Максим выпил и отставил в сторону канистру, Гоблин шагнул вперед и ударил Браво в корпус ногой. Максим прикрылся рукой, размахнулся…
– Осторожно! – крикнул Строри, но было уже поздно. Максим ударил и попал в челюсть, снова опрокинув Гоблина с копыт.
– Ноль – два, – объявил Барин.
Последовало еще несколько похожих раундов. Сначала поединщики пили из канистры, потом Гоблин делал свой выпад, а Браво отвечал все тем же убийственным ударом. Но постепенно Браво устал и тоже начал промахиваться. В последнем раунде его удар вспорол воздух за полметра до Гоблина. Но тот все равно не устоял на ногах – упал, словно подкошенный.
– Астральный удар! – возмутился Барин. – Все биополе ему промял!
– Все! Конец боя! – крикнул Строри. – Давайте-ка, забираем отсюда Гоблина! Уходя, мы обернулись посмотреть, как устраивается отдыхать на бревенчатой лавке Черный Капитан. Видно было, что от только что пережитого лицо у Максима порозовело, а настроение заметно улучшилось. Основа была заложена, и теперь даже порванный матрасик не мог омрачить нашей будущей дружбы.

В последующие сутки я много иронизировал над братом Гоблином из-за этого случая. Но уже на следующую ночь меня самого так отпиздили, что от иронии не осталось и следа. Я собирался поставить в эти сутки личный рекорд по употреблению алкоголя, и к середине ночи даже примитивная моторика начала меня оставлять. Но чем больше я ползал по лесу на четвереньках, тем больше мне хотелось совершить какое-нибудь насилие. А особенно такое, в ходе которого мне бы достались хорошие новые ботинки. Мои совсем истрепались, а алкоголь в моем сознании расцветил эту проблему до небывалой величины.
В качестве жертвы ограбления я выбрал некоего Дорфа, уже немало на тот момент от нас претерпевшего. В прошлом году нам была удача изловить в лесу его и одного его друга, приехавших в Заходское отметить Дорфовский день рождения. Самого Дорфа мы завязали по шею в его же спальник и заставили прыгать по мелководью на глубину, а друга загнали на дерево, и он пел оттуда:

– Happy birthday to Doorf! Happy birthday to Doorf!

Опираясь на эти заслуги, я приполз на стоянку к Дорфу – на четвереньках, с трудом осознавая мир. Там я потребовал, чтобы Дорф снял с себя ботинки и отдал их мне, а сам бы вместо этого примерил свой новый спальный мешок. Новый потому, что старый мешок Дорфа мы на его прошлогодний день рождения утопили. Дорф оказался человеком неглупым и сумел воспользоваться создавшейся ситуацией.
Набросившись, он принялся лупцевать меня что есть силы. Я не очень понимал, что вокруг меня происходит, так что поначалу меня даже развеселил его смелый, исполненный справедливой ненависти порыв. Трудно сказать – долго ли, коротко ли было дело: мир то гас, то снова разгорался у меня перед глазами. Потом, помню, я снова пил, теперь уже с этим ебаным Дорфом, а потом мы с ним говорили за жизнь.
Первоначальный порыв у Дорфа прошел, он все время жаловался мне, будто бы с утра придут мои друзья и его искалечат. Я успокаивал его, потому что пока еще не мог понять: из-за чего это он так распереживался? Лишь под конец ночи я оставил его и вышел в Утеху, где залез к Болгарину Гавриле в палатку. Именно там меня и настигло чертовски неприятное утро. Сначала я услышал какие-то сухие щелчки и металлический звон. Это подняло меня из черных глубин забытья; я смог пошевелиться. Вместе с этим шевелением пришла боль в теле и разбитом лице, а сквозь неё тяжелым колотуном накатило похмелье. Я едва смог разлепить глаза – так они распухли. Я понимал, что меня отпиздили, но вот из-за чего это случилось и почему, пока что припомнить не мог.
«Проклятые Болгаре, – подумал я, так как признал в окружающей меня стоянке Утеху, – неужели это они меня так отмудохали? Ну погодите, – повторял я про себя, будя черную злобу, утреннее утешение после ночных пиздюлей. – Болгарские псы! Вы мне еще за это ответите! Суки, ну и суки, – как заклинание твердил я, – это надо же!»
Я ощупывал лицо, с содроганием прикасаясь к незнакомым доселе формам. Под пальцами сочились свежие ссадины, колыхались под кожей обширные кровоподтеки. «Ботинками, что ли, били?» – подумалось мне, и тут я начал кое-что припоминать. Ботинки…
Лелик Рыжий сидел в то время в пустой поутру Утехе и расстреливал из мелкокалиберной винтовки принадлежащую Болгарам посуду. Увидав меня, как я вылез из палатки и теперь ощупываю лицо, Лелик очень развеселился. Он налил мне полкружки водки, заставил выпить и дал в руки ружье.
– Смотри, – показал он пальцем. – Болгаре поставили у озера манекен. Попадешь в него? Я глянул в сторону озера, но почти ничего не смог там разобрать. Веки опухли, я и озеро-то видел с трудом, не то что какой-то там манекен. Взяв мелкашку поудобнее, я выстрелил практически наугад. Щелк! Я передернул затвор, дослал еще патрон и снова прицелился. Вот блядь! Мне показалось на мгновение, что манекен немного сместился и как будто изменил положение. Щелк! Пуля со свистом ушла через редколесье к озеру – а оттуда, словно бы в ответ, понеслось:
– А, блядь! А-а-а! Вы что, суки, совсем охуели? Не стреляйте, блядь, это же я! Борис-болгарин вышел с утра к озеру умыться и почистить зубы, но не ожидал, что делать это придется под пулями. Первая стеганула по воде далеко слева и лишь привлекла Борино внимание, он обернулся. Через разделяющие нас несколько десятков метров он только и успел, что заметить: кто-то у костра наводит на него ружье. В этот момент я выстрелил второй раз, и еще одна пуля вспорола воздух – теперь прямо возле Бориной головы.
Вернувшись кое-как в Нимедию, я повалился у костра и лежал, потихоньку приходя в сознание и вспоминая события предыдущей ночи. Братья, увидав, какая у меня теперь стала рожа, разнервничались и стали допытываться, как же такое могло произойти. Как на духу, я повинился перед товарищами:
– Я вчера в синяка-разбойника превратился и требовал у Дорфа ботинки. И, вроде…
– Что вроде? – перебил меня Строри.
– Вроде как пил с ним потом… – я с трудом, еле-еле ворочая языком восстанавливал в памяти обстоятельства этой встречи. – Нехорошо получается. Вроде как самое время ему отомстить, а вроде как и нельзя. Пили же вместе, да и обещал я ему…
– Почему это нельзя? – удивился Строри. – Он, небось, еще спит у себя на стоянке. Притащим его сюда на удавке, и никакое нельзя…
За проявленную в тот момент слабость мне стыдно по сей день. Похмелье и пиздюли помутили мой рассудок, мир на секунду предстал передо мной в каком-то ином, совершенно неправильном свете. Что если Дорф, подумал я на секунду, не так уж и виноват? Хуй ли ему, в конце концов, оставалось делать? Опять же, пили с ним потом… И так неудобно мне стало на душе, что я поднялся со своей лежанки и просипел:
– Не трогайте Дорфа! – и только после этого повалился опять.

На моей памяти это был последний приступ совести. Но время лечит, и теперь я иногда сожалею об упущенной удобной возможности. Прошли годы, а я все думаю: где же ты, сука? Где же Дорф? Пока я отлеживался в палатке, на холм явились Федор Дружинин, Альбо и Трейс, вооруженные свиноколами и настроенные очень сурово. Оказывается, нынче ночью кто-то своротил их палатку, оставленную без присмотра [Как выяснилось, эта палатка принадлежала одному Фединому знакомому, которого мы знаем слишком плохо, чтобы вспомнить сейчас его имя. Пользуясь случаем, выражаем этому человеку соболезнования по поводу имущественного ущерба и благодарим за украденное у него вино. Оно было очень вкусное] а брошенное в ней имущество разворовал и пожег. Вчера вечером эту палатку поставили на берегу маленького озера, в таком месте, где никто обычно не стоит. Так что неудивительно, что мы перепутали этот лагерь с туристической стоянкой, со всеми вытекающими. А так как украденные из этой палатки продукты и горелое шмотье были разбросаны у нас прямо вокруг костра, отпираться было бесполезно.

– Ну что, суки? – услышал я голос Альбо. – Как вы все это объясните?
– А хуй ли тут объяснять? – заявил в ответ Строри. – Джонни ваши вещи спиздил!
– И палатку поджег! – послышался голос Кузьмича. – Чисто из вредности!
Едва шевеля глазами, я сумел-таки прорвать черную пелену забвения и восстановить в памяти безобразные подробности этого случая. Действительно, что-то такое было, но я бля буду, если это была моя затея или если я проделал это один. А голоса за стенкой все не умолкали.
– Где этот гондон? – кричал Трейс. – Покажите мне эту мерзкую крысу!
– Спокойно! – услышал я голос Строри. – Мы его уже проучили! Да так, что мало не покажется!
– В смысле, проучили? – удивился Альбо. – Как?
– Дали ему пизды! – спокойно объяснил Строри. – Идите, посмотрите на него! Трейс и Альбо заглянули в палатку с выражением легкого недоверия. Но уже в следующую секунду на их лицах промелькнуло сначала удивление, а потом, как мне показалась, если не жалость, то по крайней мере сочувствие.
– Вы это… зря, – тихо сказал Альбо. – Нельзя же так!
– Еще претензии есть? – сурово спросил Строри у него из-за спины. – А?
– Нет, – замотал головой Альбо, глядя на мою опухшую рожу. – Никаких претензий у нас больше нет!
С этими словами он запахнул вход в палатку, затем послышались удаляющиеся шаги – и все стихло. Но ненадолго – секунд через десять я услышал едва сдерживаемый смех, постепенно перешедший в бесстыдный хохот.
– Дали ему пизды! – надрывался Строри. – Ух!
– Как справедливо! – уссыкался Кузьмич. – Сами взяли и наказали!
– Это что же вы делаете? – в сердцах крикнул я. – Вы зачем эту клоунаду устроили?
– А что такое? – Строри заглянул в палатку и уставился на меня. – По-моему, заебись! Так гладенько соскочили!
Вот это, собственно, и называется «умением извлекать пользу из любой ситуации».

Двадцать второго июня мы оказались в Каннельярви, на старом карьере – втором из двух старейших в Питере игровых полигонов. Это иссушенная летним зноем песчаная пустошь с живописно разбросанными по ней здоровенными валунами. По краям карьер окружает густой смешанный лес, а на самой пустоши взрослых деревьев нет. Тут и там торчат из-под земли молодые деревца, но в их жидкой тени невозможно спрятаться от палящего июньского солнца. К вечеру купол звезд раскидывается над пустошью, которую мы иногда называли между собою Анфауглиф. [Анфауглиф (эльф.) – удушающая пыль, название выжженной равнины перед воротами Ангбанда, цитадели Моргота]
Перестают грохотать по одноколейке вдоль карьера груженные щебнем поезда, сумерки и тишина вместе опускаются на мир. Только где-то далеко, над танковым полигоном, виднеется мерцающий красный свет. Это бесится на решетчатой металлической ферме сигнальный фонарь. Проникая сквозь сгустившийся сумрак, его алое око возвещало неспокойное лето, жадное до людских склок и до пролитой крови.
Tags: гоблин, гомосеки, грибные эльфы, джонни, иван фолькерт, карабаново, кринн, лес, моргиль, пидоры, природоохрана, ролевики, ролевые игры, сказки, сказки тёмного леса, строри, толкиен, толкиенисты, фолькерт
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments