interes2012 (interes2012) wrote,
interes2012
interes2012

Category:

Сказки тёмного леса фулл версия - часть 21

Однажды, достигнув состояния (5), я вышел на ватных ногах из операционной в стремительно гаснущий и приготовившийся коллапсировать больничный коридор. Сквозь напоминающий гомон прибоя шум я услышал, как кто-то зовет меня словно бы издалека:
– Ваня! Ваня!

Я обернулся и заметил старшую сестру отделения Зою Михайловну, тащившую за собой на буксире инвалидную коляску. В ней сидел какой-то старик, укутанный с головы до ног в синее больничное одеяло. На коленях у него была сложена стопка разных медицинских документов – карточка, направление на «флюшку» [Флюорографическое исследование] и тому подобные. Рот у Зои Михайловны раскрывался и закрывался, но звуки оттуда не достигали моего разума – их отражала надежная блокада из смеси алкоголя, «веселящего газа» и ТГК. [ТГК – тетрагидроканнабиол, основное действующее вещество в составе марихуаны, бошек и гашиша]
Только иногда, словно прорываясь через полосу помех, до меня доносились отдельные фразы:
– Переведешь его на другое отделение, а через полчаса…

Исходя из намерения скрыть от Зои Михайловны своё действительное состояние, я не стал спорить – просто взял кресло и покатил его к лифту. Лифт у нас грузовой, с раздвижной решетчатой дверью, и ходит всего на три этажа – на третий (не помню, что там было, да и речь не о том), на второй (там расположена наше отделение – 1-я хирургия) и на первый, где расположен приемный покой. Вкатив старика в камору лифта, я повернулся и закрыл за собой раздвижную дверь.
Мы остались вдвоем в помещении длинной три, шириной полтора и высотой не более двух с половиной метров, скупо отделанном матово-желтым пластиком. Раздвижные двери остались у меня за спиной, а поверх них закрылись маленькие створчатые дверцы, которые только дерни – и лифт сразу же остановится. Кресло с его содержимым помещалось передо мной: сначала само кресло, затем старик, потом синее в полосочку одеяло, и уже поверх него – стопка медицинских документов. Я посмотрел на все это, удовлетворенно вздохнул, нажал кнопку «1» и закрыл глаза. Лифт мягко дернулся и пошел вниз – до упора, пока днище кабины не встало на пружинные амортизаторы. Тогда я открыл глаза, осмотрелся и закричал. Пока мы ехали один этаж, в нашей кабине кое-чего произошло. Кресло стояло на прежнем месте, поверх него покоилось синее одеяло, грудой лежали бесполезные теперь документы, а проклятый старик исчез. Пребывая в некотором шоке, я ощупал пустое пространство над одеялом и даже заглянул под него. Я посмотрел под колесами и у себя за спиной, затем встал на кресло и открыл ведущий в шахту лючок – везде пусто. Протиснуться мимо меня и незаметно открыть раздвижные двери старик вряд ли бы смог, а кроме того – мы ведь только что «приземлились» на амортизаторы! Тут я осознал обстоятельства целиком, и у меня возникли сложности с правильным пониманием картины событий.
Я размышлял так: пожилой человек, только что после операции, не должен перемещаться в пространстве сам по себе, проходить сквозь стены, развоплощаться и исчезать. Нигилистический взгляд на ситуацию – что никакого деда с самого начала не было, а также параноидальное предположение, что дед был, но что это был не совсем дед, или вовсе не дед – я сразу же и полностью внутри себя опроверг. Признаю, что я сделал это без каких-либо серьёзных оснований, просто чтобы избежать неизбежных и далеко идущих выводов из этой позиции: навроде колдовства или участия в деле инопланетян.
Заместо этого я принялся рассуждать так. Передо мной – удивительный феномен, понять который я пока что не в силах. Ломать голову, прикидывая, что тут и как – дело заведомо гнилое, а привлекать для разъяснения посторонних, пожалуй что, лишнее. Какое вообще, разозлился я, мне дело до этого ебучего деда? Нет его – ну и чудесно, не надо его теперь никуда везти, меньше хлопот! Рассуждая так, я почти успокоился, а оставшиеся от старика документы спрятал под одеяло. Прижимая его обеими руками к груди, я стоял посреди лифта словно в оцепенении и размышлял. Была не была, скажу, что отвез – решил я наконец, нажал кнопку второго этажа и поехал обратно.
На отделение я прибыл исполненный показного спокойствия, каталку бросил возле туалета, а сам пошел с одеялом и документами прямо к своей каморке. Выпить, лечь спать и забыть про этот случай – вот и все мысли, что крутились на тот момент у меня в голове. Я шел, словно зомби, и даже не заметил Зою Михайловну, неожиданно оказавшуюся у меня на пути. Ой, блядь, подумал я, ведь начнет сейчас удивляться – как же это я так быстро больного отвез?
– Где ты был столько времени? – вместо этого накинулась на меня Зоя Михайловна. – Жду тебя уже сорок минут, а ты… Отвез больного?
Я словно налетел с разбегу на стену. Сорок минут? Немыслимо! Оставив Зою Михайловну без ответа, я повернулся на месте и бросился на первый этаж, где расположен вход в приемный покой. Тамошний санитар, Василий, подтвердил однозначно – он видел, как я полчаса назад вывез из лифта и спустил по пандусу какого-то старика. Что значит – куда я его повез?
– Ты сам то как? – участливо спросил меня Василий. – В смысле, с головой все в порядке? Вопрос Василия был не праздный – на днях из морга уволили одного из тамошних санитаров, у которого сделалось не в порядке с головой. За ним подметили, что он повадился оставаться в помещении трупохранилища внеурочно, и поначалу подозревали в дурном. Думали, что он в тайне от товарищей снимает у мертвецов с зубов золотые коронки, а деньгами не делится, и тогда стукнули администрации. Те решили за ним проследить. Подобрались втихую к дверям, открыли – и так и застыли в проеме, словно громом пораженные.
В маленькой комнате повсюду лежали трупы – сваленные на каталках вдоль стен и попросту на полу. Мятежный санитар расположился на столе, застыв обнаженным в позе «полулотоса». Он даже не сразу пришел в себя, когда открылась дверь и в помещение ворвались разгневанные члены больничной администрации. От греха подальше его слили втихую, а место его досталось другим людям – поумней да попроще.
– Все путем, – успокоил я Василия. – Заспал просто, не могу теперь вспомнить. Покинув Василия, я бросился по отделениям, задавая везде один и тот же вопрос – не поступал ли им в течение часа с «1-ой хирургии» новый больной? В конце концов медсестра с «3-й терапии» обнадежила меня вопросом:
– Что, уже привезли документы?
– Угу, – отозвался я, – только возникли небольшие сложности. Где больной?
– Положили пока во вторую палату, – отозвалась медсестра. – Пойдем, покажу. В молчании мы прошли по коридору до двери в палату.
– Вон он, – ткнула пальцем сестричка через проем на одного из пациентов, укутавшегося одеялом с головой.
– Проснись, уважаемый, – позвал я, подойдя к койке и сдергивая одеяло.
Я даже не предполагал, что один и тот же старик сможет удивить меня за день больше, нежели один раз. Под одеялом лежал молодой человек, субтильный юноша примерно шестнадцати лет. Увидав меня, он захрипел, выпучил глаза и поднял руки, словно защищаясь.
– Оставьте меня в покое! – закричал он. – Я ничего не сделал! Но на этот счет у меня было другое мнение.
– Этого я привез? – более ничего не стесняясь, осведомился я у сестры.
– Да, – подтвердила она. – Этого, кого же еще? Тогда я наклонился к уху паренька и тихо зашептал:
– Вот что, дед. Либо ты сознаешься, в чем тут дело, либо я тебя на месте задушу, и похуй на все твои фокусы!
Юноша долго думать не стал и во всем сознался – благо виноватым себя особенно не считал. Он сидел на лавочке перед урологическим отделением и дышал свежим воздухом – когда я подошел к нему, толкая перед собой коляску, груженную завернутым в одеяло стариком. Последнего я размотал из одеяла и выгрузил на скамейку, игнорируя все возражения, а парнишке велел завернуться в одеяло и полезать на его место. Поначалу он не хотел ехать, и тогда я надавал ему оплеух, запихал на каталку и привез сюда. Где дед, он не знает, но думает, что все ещё там – то есть мерзнет на скамейке перед урологическим отделением.
Бросив все – парнишку и встревоженную сестру, я бросился к скамейке искать деда. Погода стояла леденящая, так что я резонно полагал – дед, наряженный в одну только пижаму, уже откинул копыта от холода. Но нет – старик сидел на скамейке, как ни в чем не бывало, кутаясь в чей-то больничный халат, а двое других больных угощали его из термоса горячим чаем. Ясное дело, дед успел намерзнуться, но остался жив и даже не особенно сетовал на меня – так обрадовался, что за ним наконец-то пришли. Так что это пусть ученые гадают – может человек или нет действовать полностью бессознательно? Для меня этот вопрос считается теперь полностью разрешенным.

В другой раз причиной неурядиц послужил окончательно испортившийся больной. Или его не так резали, или опоздали разрезать – но к утру он помер, а его труп положили к туалету, на каталку с надписью «мусор». Такого быть не должно, но санитары морга вовремя не возвращают на отделения каталки с надписью «морг» – так что пришлось этому пассажиру кантоваться временно на мусорной каталке.
Видя, что каталка занята, и не решаясь бросать мусор прямо на пол, сестры начали «притыкивать» поверх мертвеца мешки и коробки с разным накопившимся хламом. К обеду мешки с использованными шприцами и ватой, пустые упаковки из-под капельниц и прочая дрянь полностью скрыли под собой мертвеца. Поэтому я очень удивился, когда, выгружая в помойку очередную коробку с каталки, увидел под слоем мусора покойника. Разозлившись, так как возить покойных – не моя работа, я выгрузил в пухто и его, присыпал сверху мусором и отправился спать. Труп обнаружил больничный дворник, было много шума – но расследование замерло, наткнувшись на нерушимую стену моей гражданской позиции.
– Положили, наверное, на каталку с надписью «мусор» и заставили коробками. А когда в пухто мусор выгружаешь, валишь с каталки, прямо через край опрокидываешь. Легко не заметить! В тот раз я отмазался, но между мной и больничной администрацией словно бы пролегла черная тень. Старшая сестра невзлюбила меня и, чтобы отомстить, приказала мне выгрузить по черной лестнице с чердака и сложить во дворе восемьдесят старых пружинных кроватей, общим весом не менее двух с половиной тонн. Выбрав удобный момент, я перекрыл черный вход и скинул все кровати в лестничный пролет, так как не хотел перетаскивать их у себя на горбу. Потолки в Мариининке метров по пять, и кое-что еще приходится на чердачный пролет. Так что лететь кроватям предстояло не меньше восемнадцати метров.
Падая, они бились со страшной силой о бетонный пол и лопались, превращаясь в перекрученные и прошитые искореженными кусками металлоконструкций части пружинной сети. Постепенно весь первый этаж занял собой ощетинившийся металлический еж, и без автогена и гидравлических клещей даже нечего было надеяться разобрать его и вынести наружу. Указав администрации больницы на этот факт, от дальнейшего участия в судьбе кроватей я уклонился. Взбешенная этим сестра-хозяйка, в чьем ведомстве находятся все кровати, в том числе и сломанные, решила меня прилюдно за это унизить. На тот момент я уже разобрался с правами и обязанностями санитара, поэтому не делал на отделении вообще ни хуя. Целыми днями я спал, пил спиртягу и никак больше себя не утруждал. Накладки, конечно, бывали – но далеко не каждый день, я быстро отучил сестер беспокоить меня по всяческим мелочам. Так что ко мне практически не было вопросов: иногда я вывозил мусор или помогал сестрам кого-нибудь перенести, но на этом и всё. Факт, я каждый день возил из столовой обед на все отделение, но на эту должность я вызвался сам. Я любил, остановив лифт между первым и вторым этажом, открыть кастрюлю с горячими котлетами и распить под них мензурку спирта, а иногда и две.
Обращались ко мне только в крайних случаях. Например, однажды доставленная к нам с нарывом на руке пациентка из «Скворечника» вздумала пошалить. Она прошла ночью по всем палатам, собрала у лежачих больных подушки и одеяла и утащила все это к себе, свив у себя на койке нечто навроде гнезда. Возмущенных её поведением сестер она послала «на хуй», а справиться с ней сами девчонки не могли – до того наглая и дюжая это была баба. Тогда за помощью в этом деле сестры обратились ко мне.
Я оторвал жопу от кушетки, накинул халат и отправился усмирять сумасшедшую. Ходил я по тем временам в черных джинсах, напялив поверх свитера футболку с надписью «Slayer», а халат у меня был особенный – черный, с надписью на спине желтой краской «МОРГ». Я выменял его на некоторое количество спирта у тамошних санитаров и весьма им гордился. Оттуда же я привез одну из самых отвратительных каталок – всю в разводах от засохшей крови, с надписью синей краской: «Трупохранилище». Войдя в палату к сумасшедшей, я сразу же взял быка за рога:
– Ну, – доброжелательно начал я, – поздравляю! О вашем поведении теперь даже директор больницы знает! Весело вы все это начали, даже жаль с вами теперь расставаться.
– Расставаться? – удивленно переспросила дородная баба, крупная, судя по всему, стерва. – Как это?
– А вот как, – продолжал я, пододвинув к её кровати каталку. – Снимайте всю одежду и ложитесь сюда. По приказу директора больницы вы на сорок восемь часов переводитесь в помещение трупохранилища, сиречь – в морг.
– Что… – хотела было возмутиться сумасшедшая, но сделать этого как следует я ей не дал.
– Обычное дело, – перебил её я, – когда человек на отделении заебывает администрацию и сестер. Сначала переведут в морг дисциплинарно, а потом уже, задним числом – оформляют свидетельство о смерти.
– Как о смерти?! – испуганно взвизгнула баба. – Но я же еще…
– ЛОЖИТЕСЬ НА КАТАЛКУ! – неожиданно и страшно заорал на не я. – Одной ногой в могиле, а туда же – права качать! Это ты пока тебя в морг не перевели – живая. Там ты не так у нас запоешь! От таких уговоров наша пациентка сделалась как шелковая, хотела даже своё одеяло отдать другим больным и спать теперь, укрывшись одним халатом. От сестер я получил за это массу слов благодарности и целую кучу нежных улыбок, а беспокоить меня ради презренного мусора (как и по другим вопросам) практически перестали. Тем более диким показалось мне последовавшее однажды с утра требование сестры-хозяйки вспомнить о своих прямых обязанностях и заняться доставкой в больничную лабораторию мочи. Ранее мы как-то этого избегали, потому что мочу нужно доставлять вовремя, а я на работу постоянно опаздывал. И тут – на тебе, называется, вышел с утра!
Согласиться на это означало для меня поступиться своими принципами, а этого ни в коем случае делать нельзя. Я попытался мирно уладить этот вопрос, но сестра-хозяйка твердо стояла на своем. Более того – она сама сходила в помещение туалета и принесла оттуда деревянный ящик, заполненный открытыми банками с анализами. Этот ящик она попыталась всучить мне, крича при этом:
– Кто, ты думаешь, будет выносить за тебя мочу?
Ситуация была неразрешима, так как встал выбор между путем унижения и путем чести. Поразмыслив, я принял решение выпутаться так, чтобы сохранить честь и одновременно с этим унизить сестру-хозяйку. Принимая ящик у неё из рук, я сделал шаг вперед, одновременно задирая край ящика – и тогда стоящие в нем банки опрокинулись, а вся моча выплеснулась прямо на сестру-хозяйку. Старшей сестре я сказал, что это получилось случайно, но мне кажется, что поверила Зоя Михайловна все же не мне. В тот день тень увольнения черной тучей повисла надо мной, а дни моей работы в Мариининке оказались сочтены.
Но кое-что еще сделать мы все-таки успели. Наш друг Фери лег в Мариининку симулировать пиелонефрит, и его определили на урологическое отделение. Я случайно узнал про это и сообщил Строри и Кузьмичу, а те задумали вот какое дело. Взяв у меня на отделении белый халат, медицинскую шапочку и папку для бумаг, Строри облачился во все это, надел очки и направился прямиком к Фери в палату. Выглядел он весьма необычно для себя, так что шансы у задуманной манифестации были очень даже приличные.
В это время Фери сидел у себя на койке перед выдвинутой в проход между кроватями тумбочке и резался со своими товарищами по палате в три палки на мелкие мучения. Больничный режим он в ни во что не ставил, поэтому насосался пива и подумывал уже приняться за водочку, резонно полагая: это скорее поможет, нежели помешает симулировать пиелонефрит. Когда Строри, прикрываясь папкой, чтобы Фери не смог сразу же распознать его в лицо, вошел в палату, нарушители режима как раз откупоривали под закуску баночку с маринадом. Но тут их идиллия была безжалостно разрушена.
– Александр Орлов! – гнусаво возвестил Строри из-за папки. – На сифонную клизму! Повисла напряженная тишина, а потом мгновенно побелевший Фери спросил заплетающимся языком:
– Ку… Куда?
Самого Строри он в упор не видел – для него существовал только какой-то человек в белом халате и шапочке, который ворвался в его налаженный быт и принес это чудовищное известие.
– На сифонную клизму! – повторил Строри, а чтобы не дать Фери опомниться, приказал: – Живо за мной!
Фери, обескураженный всем этим, вышел из палаты и поплелся по коридору за Строри, который ушел немного вперед, чтобы не дать Фери поравняться с собой и заглянуть «доктору» в лицо. Фери шел сзади, механически переставляя ноги, и только в конце длинного коридора решился задать Строри в спину волнующий его вопрос:
– А… почему эта клизма называется сифонной? Не скажете, как… – тут Фери замолчал, испугавшись собственного вопроса, но потом все же решился. – Как её делают?
– Ничего страшного, – не оборачиваясь, просветил его Строри. – От двенадцати до тридцати литров воды закачивают через анальное отверстие пациента посредством кружки Эсмарха и специального шланга. Вам этот объем может показаться чрезмерным, но пусть это вас не смущает – за две недели вы к этому успеете привыкнуть.
– За… – Фери даже запнулся. – За две недели?
– Да, – Строри сделал вид, будто бы сверяется с папкой. – Вам назначено всего пятьдесят шесть процедур – четыре раза в сутки в течение двух недель, каждый день. Но не беспокойтесь – процедура это хоть и неприятная, но занимает всего полтора часа. Так что… Под такие ободряющие речи Строри вывел Фери в общий зал, где расположились все мы.
– Привет, Фери! – крикнул Барин. – Мы к тебе в гости. Давай к нам, дернем пивка!
– Не могу, – мрачно ответил Фери. – Мне надо на процедуру.
– На какую это? – спросил Барин. – Что еще за процедура?
– Да так, – стал юлить Фери, не желая признаться перед лицом товарищей, что приговорен к такому делу, как сифонная клизма. – Анализы надо сдать. Бывайте, я пошел.
– А тебе разве не сифонную клизму назначили? – невинно поинтересовался Барин. – А? Фери застыл, не в силах проникнуть в основы Бариновской осведомленности о назначенных для него процедурах. Но тут Строри подошел к нему вплотную, сдернул шапочку и принялся снимать халат.
Секунду Фери еще смотрел на все это непонимающе, а потом на лице его отразились овладевшие им смешанные чувства. Хорошо была видна некоторая досада и даже злость на товарищей, провернувших с ним такую мерзкую шутку – это была первая составляющая. Она проявилась в стиснутых зубах и вспыхнувшем взгляде, но зато весь остальной Фери – своей позой и невольными жестами, осанкой и выражением лица – выражал другое, не менее сильное чувство. Это были радость и облегчение от осознания того факта, что все произошедшее с ним всего лишь шутка и он только что, как по волшебству, спасся от сифонной клизмы.

Случай с проверяющим

«На вопрос „Зачем ты рассказываешь сказки?“ мастер Большое Облако обычно отвечал:
– Для врагов мои сказки – словно медленный яд, исподволь пропитавший страницы. Для друзей – как согревающее душу молодое вино. Решайте сами, что они для вас – боль в сердце или хмель в голове?»
Тибетские сказки: «Легенда о Большом Облаке».

Зима была, а вроде бы её и не было: кругом слякоть, грязь и мокрый асфальт. Но как только морозы ударили по-настоящему (то есть примерно к пятнадцатому декабря), из Комитета по Лесу Л. О. объявили очередной предновогодний аврал. В готовящейся Елочной Кампании-96 участвовали две «конкурирующих» организации: «Зеленая Дружина», под предводительством рыжебородого деятеля из универа по фамилии Жук, и «Дружина Гринхипп», направляемая совместными усилиями В. Гущина и А. Лустберга. Курировать проведение кампании доверили комитетскому чиновнику Батову по прозвищу Туранчокс, [Персонаж из старого советского фильма «Через тернии к звездам», мерзкий карлик с чудовищно выпученными глазами] названному так за небольшой рост и выпученные белесые глаза.

Обе конторы перед стартом кампании развернули агитмероприятия с целью завербовать к себе новые кадры: ЗД-шники в универе, а Тони Лустберг – среди тусовки ролевиков. Он звонил всем подряд и уверял, что участие в подобном мероприятии пойдет только на пользу, а сколько природы будет спасено – закачаешься. Так как в прошлом году мы уже участвовали в подобном, то согласились и на этот раз.
Перед началом кампании Жук и Батов устраивали в Комитете общий инструктаж для членов уже существующих экологических организаций (вроде «Гринхипп» и «Зеленой Дружины») и для вольнонаемной публики вроде нас. Отжигали как могли: Жук запугивал нас случаями смертоубийства, якобы имевшими место во время прошлых кампаний, а Туранчокс обучал основам инспекторского дела. По его мнению, наиглавнейшим в этом является правильное расположение предметов у инспектора на столе. Бланки протоколов и копирка лежат слева, Кодекс об Административных Правонарушениях (КоАП РФ) и копия приказа губернатора о «мерах по пресечению незаконной порубки и провоза новогодних елей» справа, посередине пресс-папье и стакан с авторучками и т. д. Любое отступление от этого распорядка Туранчокс считал немыслимым и, скорее всего, полагал деянием противоправным.
По результатам этих курсов (считавшихся «инспекторскими») соискателям вручалось удостоверение общественного лесного инспектора Комитета по Лесу Л. О. Этот документ предоставлял своему обладателю следующие полномочия: «применять физическую силу и специальные средства… задерживать и доставлять… устанавливать личность по системе ЦАБ [Центральное Адресное Бюро] … и оформлять в административном протоколе…» всех без разбору, кого только ни увидят тащащим под мышкой свежесрубленную ель.
Штаб кампании развернули на Витебском вокзале. Там засели Батов и ЗД-шники под руководством Жука, а «Гринхипп» получили в своё распоряжение бывший пикет ДНД [Добровольные Народные Дружины] на Финляндском. Задачи Комитет поставил такие – полностью перекрыть траффик елей и устраивать допшмон по электричкам, высылая рабочие группы на патрулирование в «челнок». Всех задержанных за браконьерство нужно стаскивать в пикет и оформлять, кроме тех, кого выездные группы оформят на месте.

Идет борьба, объяснял нам Лустберг, за количество протоколов – в них, и только в них отражается действительный вклад в дело природоохраны, сделанный каждым из нас. Инспекторам необходима, пел нам Тони, кристальная честность – взяток с нарушителей не брать, изъятые ели оформлять документально и передавать наверх полностью, до одной.
Мы не то что бы слушали его, но прислушивались понемногу. Если люди из «Гринхипп» нам пришлись не по вкусу, то о Лустберге у нас к тому времени сложилось благоприятное впечатление. Тони провел несколько любопытных игр и обладал в тусовке если не популярностью, то известностью точно.
Мы провели с Лустбергом переговоры и сошлись вот на чем. Мы помогаем ему провести кампанию – а он не мешает нам жить и не лезет в наши дела. Договорились, что мы сформируем автономные группы, а один из наших инспекторов будет занимать должность оперативного дежурного посменно с человеком от «Гринхипп». На том и порешили.

Атмосфера штаба Елочной Кампании – постоянный вой, шум и чудовищная суета. Все вокруг завалено елями, большое количество ОЧЕНЬ НЕДОВОЛЬНЫХ людей спрессованы в маленьком помещении и дожидаются своей участи в очереди на оформление. Каждый норовит доказать собственные права:
– Похуй мне и на тебя, и на весь твой Комитет! Кто вы такие, что… Другие стараются инспектора наебать:
– Были документы, были! Я на даче забыла купон из лесничества, и… Наихудшие из невольных посетителей втупую давят на жалость, душат тебя слезами:
– Милок, – выла гражданка Баева (задержанная за три дня четыре раза, каждый из них – с мелкооптовыми партиями по двадцать, пятнадцать, тридцать и так далее метровых елей). – Милок, я бабка старая, ты уж меня пощади. У меня внучки на новый год останутся без подарочков, ты уж…
Увидав, что слезами горю не поможешь, Баева без видимого перехода переключалась на чернейшую брань:
– Ах ты, сука, ебучий паразит! Я ж тебе…
Начинается кампания прекрасно, когда в Комитете тебе вешают на уши лапшу о «вежливости и корректности по отношению к правонарушителям». Потом такие, как Лустберг, врут с три короба о «кристальной честности», а Батов рассказывает тебе, как правильно расположить предметы у себя на столе. Перед началом кампании ты приходишь в штаб, чувствуя себя борцом за дело природоохраны и видишь, как там все благообразно: пустой пикет и за чистым столом новоиспеченные бойцы зеленого фронта.
У всех, на кого ни посмотри – убеждения, каждый хочет поучаствовать в общем деле, никакой критики и в помине нет. Создается впечатление сопричастности чему-то, только вот хуй знает – чему? Охватывает мандраж, хочется СРОЧНО что-нибудь сделать для природоохраны, причем всё равно что. Все кажется таким благостным и важным, словно вот-вот – и вся Природа будет тобою одним заботливо спасена. Но подготовка к кампании заканчивается, начинается работа, и тогда в штабе появляются первые посетители.
Сначала ты еще говоришь людям «здравствуйте», но потом вся твоя вежливость куда-то исчезает. Люди ненавидят тебя за то, что ты ловишь их и отнимаешь ихние елки – и постепенно ты начинаешь отвечать им тем же. Раздражение и злоба плавятся в тигле разума вместе с недавними взглядами, и на людей с елью начинаешь смотреть, как на персональных врагов. Рождается ненависть, которую ничем не унять, а пикет природоохраны постепенно словно бы превращается в казематы гестапо. Исподволь ты полностью «перекидываешься», а вид ели у человека в руках начинает действовать на тебя, как на грузинов выражение: «Я маму твою ебал».
Но на просто злобу всему человечеству похуй, и тогда она начинает искать выхода в каких-нибудь поступках. В зачистках «челноков», когда НАДО гнать людей кучею впереди себя по вагонам с помощью пиздюлей, в облавах на вокзалах и рейдах на нелегальные елочные базары. Люди «Гринхипп» не поддержали нас в этом начинании – их удел был охотиться за одинокими пенсионерами и избегать серьезных конфликтов. Наши же товарищи постепенно вошли во вкус и конфликтов стесняться совершенно перестали.
Это сказалось на «успеваемости» – мы начали вырабатывать сумасшедшее количество протоколов. Пикет был забит до такой степени, что часть задержанных приходилось запирать в помещении старого туалета, где мы хранили изъятые ели. В этом туалете однажды вышел презанятнейший случай.


Как-то, набившись в помещение туалета едва ли не вдесятером, мы курили план из четырех жирных косых. Дым клубами рвался из маленького помещения и поднимался к билетным кассам. Это привлекло внимание сотрудников милиции, патрулирующих здание вокзала. Мы так и застыли, когда трое ментов вошли в к нам в туалет и остановились, в упор глядя на нас. Мы не успели ничего сделать – ни сбросить косяки, ни даже выдохнуть дым – так неожиданно все это произошло.
– Сержант, чем это пахнет? – тихо спросил ихний старшина. – Запах такой странный! Сержант прошел вперед и вынул у Крейзи из онемевших пальцев косяк. Затем он несколько раз глубоко затянулся, а потом подошел и передал косяк старшине.
– По моему, хвоя, – неуверенно предположил он. – Впрочем…
– Угу, – отозвался сержант, затягиваясь. – Точно, еловая хвоя. Вы вот что, – обратился он к нам, теперь уже вполне серьезно. – Вы курите тут осторожнее! Мы люди нормальные и все понимаем. Но шмон от вашей ганджи стоит такой, что дымом полволкзала заволокло. А тут неподалеку ошиваются ОМОНовские патрули. Они такой хуйни не поймут! Сержант!
– Ага, – отозвался сержант, доставая из-за пазухи поллитру водки. – Нам бы, значит, елочки нужны, но не те вицы, что обычно носят, а настоящие. О'кей?
– О'кей, – отозвался я, так как был сегодня оперативным дежурным по направлению. – Выбирайте, приличные елки во-он где…
Когда транспортники отвалили, мы вздохнули с облегчением. Присели на елки, выпили по глотку водки и раскурили притушенные было косяки. Но не успели мы затянуться, как двери туалета опять распахнулись. В проем вместилась тройка бойцов ОМОНа – облаченные в броню и вооруженные с ног до головы. Мы заметили, что один из них несет увесистый полиэтиленовый пакет, бережно придерживая его за провисшее днище.
– Что за хуйня? – начал их старший. – Коноплю курим? Охуеть надо, прямо на вокзале, пиздец! А если вас менты выпалят?
– Не ссыте, – миролюбиво успокоил нас тот омоновец, что нес пакет. – Мы люди нормальные и все понимаем. Вот, собрали вам немного попить-поесть. А из-под вас нам нужны приличные елки, а то у черных стоит одно говно кривое. Зер гуд?
– Зер гуд, – кивнул я, находясь от всего этого словно бы в некотором отупении. – Вон тот угол, выбирайте.
Омоновцы присмотрели себе кое-чего и стали собираться. Уже уходя, их старший повернулся к нам и многозначительно произнес:
– Вы бы поаккуратней тут с коноплей. Нам-то похуй – все почти на югах повоевали, знаем, что к чему. А вот транспортники вас за это с потрохами сожрут. Бывайте, парни! Когда они вышли, Крейзи утер лоб и с интересом огляделся.
– Ну что, – наконец спросил он у нас. – Legalize?
– Legalize, – признал я. – А еще какие-нибудь органы охраны правопорядка на вокзале есть? Кроме транспортников и ОМОНа?
– Пожарники, наверное, – неуверенно отозвался Строри. – И должен быть хоть один КГБ-шник. Не хотелось бы…
– Отставить панику! – успокоил нас Крейзи, демонстрируя недокуренный косяк. – Безопасности вокзала данное деяние не угрожает, а пожарника…
– Пожарника, – перебил его я, – мы пошлем на хуй. Хуй ли нам пожарник, когда мы из самого Комитета по Лесу? Нам ли стесняться пожару?

Поскольку с людьми «Гринхипп» мы работали рука об руку, то начали поневоле приглядываться, смотреть, что это был за коллектив. И постепенно наше «прохладное» отношение к ним изменилось, сменившись откровенной уже неприязнью. Каждый божий день мы только и слышали от них, что о необходимой инспектору «кристальной честноcти». О необходимости полностью отдавать «наверх» изъятые ели – якобы для передачи их в приюты и детские дома. Мы изымали сумасшедшее количество «н.д.л.п.», [«незаконно добытая лесопродукция»] и Тони нас за это очень хвалил. Уверял, что мы вместе делаем большое и благородное дело.
Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что за нашей спиной руководство «Гринхипп» проворачивало дела поменьше и не такие уж благородные. Каждый день к вокзалу подъезжала грузовая машина, в которую запихивали изъятые за день ели. Она увозила их, как объяснял Лустберг, для передачи в руки престарелых граждан и детишек-сирот.
Однажды народу в штабе не оказалось, все разъехались по «челнокам». Так что сопровождать машину для выгрузки елей поехал не человек «Гринхипп», а один из наших. Машина поехала недалеко – к елочному базару на пересечении Арсенальной улицы и улицы Комсомола. Там ели выгрузили в общую клеть, а Лустберг так это прокомментировал:
– Часть елок поступает на реализацию, а средства перечисляются потом в фонд ВООП и идут на дело защиты природных заказников и памятников природы.
Звучало это неплохо – но трое хачиков, орудовавших в клети, легенды не знали и немного испортили складывающуюся картину. Один из них подошел и передал Лустбергу горсть смятых купюр, добавив при этом:
– До завтра, начальник.


Так у нас зародились первые сомнения, а потом в копилку событий начали падать все новые и новые факты. Например, мы неожиданно узнали, что на проведение кампании выделялись кое-какие деньги: на питание участников и на канцелярские расходы. Суммы были незначительные, но маленькие деньги теряются даже легче больших. До штаба кампании они практически не доходили. Иногда, правда, Тони подбрасывал своим выпить или пожрать, но и то не каждый день. Постепенно от сложившегося у нас поначалу восторженного впечатления не осталось и следа. Очевидно стало, что руководство «Гринхипп» ебет мозг и загребает бабло чужими руками, оправдываясь впоследствии стопками выработанных с нашей помощью протоколов. Но в будущем разрыве наших отношений с «Гринхипп» не этот мотив послужил основным – вовсе нет. Виною этому послужил полноватый и улыбчивый куратор «Гринхипп» от ВООП, [«Всероссийское Общество Охраны Природы»] один из организаторов нынешней кампании Володя Гущин.
Мы видели его и раньше, хотя не так уж и часто. Он изредка появлялся на играх, вооруженный «Зенитом» с мощной оптикой, и забавлялся фотоохотой. Всегда приторно вежливый и обходительный, Гущин изо всех сил старался расположить к себе окружающих. Он старался сойтись с людьми поближе, угощал при случае водочкой и пивком, подчеркнуто либерально относился к вопросу употребления наркотиков членами природоохранного патруля.
Вечерами, когда поток нарушителей спадал, Гущин на пару с Лустбергом устраивали в штабе своеобразные посиделки. Они спонсировали коллектив бухлом и начинали «петь на два голоса». Но чем больше мы их слушали, тем крепче становились зародившиеся у нас по ходу этих бесед подозрения. Мы решили прояснить их и расспросили других членов «Гринхипп». Водка развязала языки, и постепенно у нас начала вырисовываться цельная картина событий.
Кроме работы на ниве природоохраны Гущин и Лустберг шабашили в мутной конторе под названием «СП-б Институт подростка», занимающейся реализацией различных социальных программ. Суть этих мероприятий была в контроле за жизнью неформальных молодежных движений, фактически – сбор информации и поголовный учет. Под такую программу попала и питерская ролевая тусовка. Прикрываясь понятиями «глубинная экология», «культура хиппи» и мерами по набору волонтеров для участия в природоохранных кампаниях, Гущин и Лустберг выполняли «заодно» и еще несколько интересных задач.
Сами они не слишком-то это афишировали. Но те, кого они вовлекли в свои акции, заносились впоследствии в специальные архивы «Института» – в списки подростков, которых Гущин и Лустберг спасли, социализировав и извергнув из «опасной среды». На тот момент все это как бы витало в воздухе, находясь на стадии либо предположений, либо непроверенной еще информации. Так что повода сказать им в лицо «вы стукачи» и послать их на хуй вроде бы как не было. Зато появился и окреп другой, не менее существенный повод.
В повседневном общении и беседах членов «Гринхипп» мы заметили некоторые непонятные поначалу странности, своеобразные поведенческие перекосы. Сначала мы не обратили на это внимания, но затем один случай за другим убедили нас в обоснованности наших предположений. Первый тревожный звоночек прозвучал, когда Гущин начал разглагольствовать о свободе половых отношений, агитируя вступать в якобы учрежденную им «Партию сексуальных меньшинств». Делал он все это как бы в шутку, но у каждой шутки есть свои пределы, и Гущин далеко за них перешел.
Потом уже и другие люди начали обращать наше внимание на аналогичные факты:
– Вы ебнулись? – спросил у нас Юра Орк. – Чего вы третесь с этими пидорами? Послушайте-ка, чего я вам расскажу!
Порядка ради стоит заметить, что Юра Орк – один из старейших ролевиков, в свое время побывавший на «самой первой» союзной игре. Он приехал в Питер откуда-то с юга, чтобы сутки напролет просиживать за компьютером на квартире у Брендизайка, изнуряя свое тело и разум невообразимым количеством самых разнообразных наркотиков. Юра Орк оказался панком самой высшей пробы, убежденным полинаркоманом, чье отношение к жизни лучше всего характеризует вот какая история.
Tags: гоблин, грибные эльфы, джонни, иван фолькерт, карабаново, кринн, лес, моргиль, природоохрана, ролевики, ролевые игры, сказки, сказки тёмного леса, строри, толкиен, толкиенисты, фолькерт
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments